Глеб Шульпяков

Музей имени Данте. Отрывок


ТАНКИ НА УЛИЦАХ ГОРОДА

Из открытой форточки в комнату ворвался пряный осенний воздух.
Аня подняла звякнувший об асфальт ключ, открыла подъезд.
–  Не знаю, отменили, – ложилась на диван. – Спектакля не будет.
Она играла в утренней сказке.
Я убирал пишущую машинку, включал чайник в розетку.
Искал чистый стакан и доставал пряники.
Вытянув руки по швам и выставив подбородок, она лежала как покойница.
– Ты читал все эти книги? – поворачивала голову.
– Эти?
Вдоль стены стояли стопки книг, о которых мне приходилось писать, чтобы заработать.
– Ты же знаешь.
Сколько раз я показывал ей заметки.
Аня вяло листала, откладывала. С ней что-то происходило, это было видно – предчувствие непринятого, но неизбежного решения.
– В «Гриль»? – предлагал я.
– Ты сегодня богач?
– Танки, – снова ложилась.
Я вопросительно смотрел.
– На улице, надо послушать радио, – следила, как я одеваюсь. – Не ходи, там никто не знает, что происходит!
Стуча шнурками, я летел вниз по лестнице.
…Танк был один, а еще несколько БМП стояло вдоль Манежа. В глаза бросилась выдавленная на газон решетка, и сам газон, развороченный гусеницами. Сдвинув легковую машину, одной гусеницей он залез на тротуар. Кусок решетки свисал у него с брони. А мостовая была  выщерблена и разбита.
Во дворе Университета сидели на жухлой траве вперемешку военные в комбинезонах и гражданские. Все они были при оружии. А еще несколько человек сгрудилось у бочки.
Озираясь, они протягивали руки к огню и пили водку. Потом молоденький танкист нахлобучил гражданскому шлем. Они ржали – синяя шапка-петушок смешно торчала из-под наушников. А в бочке догорала факультетская доска объявлений.
– Ну, что? – Аня сидела на подоконнике, обняв колени в шерстяных колготках. – Стреляют?

…Когда раздался резкий щелчок, из переулка, словно по сигналу этого щелчка, выбежал человек. Он был в джинсовой куртке на цигейке, а ремень автомата, зажатого в руке, скользил по асфальту, так низко человек на бегу пригибался. Эта цигейка и ремень  мне тогда тоже запомнились.
От следующего щелчка он вскинул подбородок. На полусогнутых, ставших ватными, ногах – смешно цепляя асфальт ботинками – сделал несколько шагов. Упал, глухо стукнувшись лицом. А выпростанная рука продолжала сжимать автомат.
Взгляд, который превратился в объектив камеры, зафиксировал, как побежал другой. Этот другой (в пиджаке и джинсах) поднял автомат убитого. Закинул за спину. Отскочил за угол. И встал к стене.
Окно над ним  тут же разбилось.
Посыпалась штукатурка.
– Сука, – «пиджак» вскинул автомат.
Очередь как-будто послужила сигналом. Мы бросились по переулку, держась за руки. Когда щелкнуло снова, прижались к стене. Снова посыпалось. Не могли сдвинуться.
– Туда, – Аня почему-то шептала.
Шаг за шагом, словно над пропастью, подбирались к спасительной двери. Взгляд, «снимающий» по-прежнему бесстрастно, фиксировал рыжий горшок и марлю на форточке – в окне напротив; то, как безмятежно подрагивает сине-черный посольский флаг; звезды на воротах пожарной части; освещенные закатом крыши; что покрышки у машины полуспущены, и надо подкачивать; как блестит латунная ручка на двери.
Эта дверь медленно, как во сне, подалась. Мы ввалились в подъезд, провалились в темноту. Во внезапной тишине этого полумрака сердце вдруг застучало так оглушительно, что я не слышал, что говорю Ане. Как успокаиваю её.
Кровь выступила от осколка, но царапина на ладони была совсем легкая. Аня слизнула красные бусины крови, а я на секунду замер от изумления, как будто Анина  кровь должна быть синяя или зеленая.
– Это контора, – она прислонилась к стене. – Здесь никого нет.
Но она ошиблась.

В центре зала с низким потолком и окнами до пола был накрыт длинный стол, составленный из обычных письменных столов. На стульях, креслах  и тумбочках, служивших стульями, громко и невпопад спорили люди. Каждый говорил, обращаясь ко всем сразу, отчего никто никого не слушал и не слышал. Только взрывы женского хохота подсказывали, что споры несерьезны и это от возбуждения люди не могут сдержать себя и говорят разом.
Между бутылками с водкой и разноцветными, похожими на крупные елочные игрушки, ликерами красовались разнокалиберные стаканы и чашки, какие обычно выставляют во время конторских праздников, когда посуды не хватает и в ход идет все, во что можно налить спиртное.
Стоило нам войти, как голоса сразу стихли. Только на дальнем конце продолжали говорить по телефону.
– В редакции – где? – доносился будничный, усталый голос. – Потому что стреляют, почему.
Человек перекладывал трубку и поправлял на вспотевшем носу очки:
– Ты телевизор вообще смотришь? Что? «Шестьсот секунд»?
Поднимал на нас глаза.
Все, что мы могли сказать, читалось на наших лицах, поэтому никаких вопросов они не задавали. От стола подскочил долговязый парень в сером и помятом костюме и протянул салфетку, чтобы прижечь водкой рану.
Мне досталась чайная чашка без ручки, а ей стопка. Под сочувственными взглядами мы выпили.
Аня прижала салфетку к руке.
– Виталик! – окликнула человека с телефоном немолодая яркая блондинка. – Виталий Вадимыч, вы с нами?

Отвалившись на спинку стула, я смотрел на незнакомых людей, но перед глазами белела цигейка в брызгах крови и ремень автомата.
Чтобы прогнать наваждение, наливал снова.
– Закусывайте, пожалуйста, – пододвигала шпроты пожилая дама в очках на цепочке.
Задумчиво добавляла:
– Такие дела…
Зябко куталась в шаль.
Вскоре про нас забыли, а шум и споры разгорелись по новой. Один, сухой старик-мальчик, остервенело сосавший пустую трубку, резко, но тихо отвечал крупной даме. То и дело звучало «подонок», «эта сволочь», «давно пора было». Другой, похожий на бригадира из советских фильмов, кричал, что надо всех разогнать, а потом всех переизбрать или устроить референдум.
– А Хасбулатова под суд, – говорил он.
– И Ельцина, Ельцина!
Это поддакивали двое ребят, мои ровесники – кучерявый очкарик в вязаной жилетке и парень с восточным лицом. Они шутили по поводу всего, о чем говорили «старшие».
Очкарика звали Гек, а имя второго я не расслышал, окрестив за внешность «Казахом». Постепенно весь этот странный народец передвинулся на тот конец стола, где сидела моя Аня. С несвойственным жаром и блеском в глазах она рассказывала, и даже изображала, что с нами случилось.
Все, кроме одного, взгляды обратились к ней. Этот единственный взгляд я ловил на себе – та самая немолодая блондинка с лукавым, по-лисьи вострым лицом всё посматривала в мою сторону. Когда наши взгляды встречались, она улыбалась и прижималась к «Виталику» – тому, который раньше говорил по телефону, а теперь подсел к ней, и даже приобнял.
Эта «блондинка» вообще много стреляла глазами. С меня на «Виталика», в конец стола на Аню, вскользь на Гека и обратно на меня – так, словно решала уравнение. Но чего было больше в этом взгляде – зависти или тревоги? Разобрать до конца мне не удавалось.  
Из разговоров стало ясно, что мы попали в редакцию газеты. Что редакция находится в актовом зале крупного издательства, где есть сцена и даже рояль – и что издательство из-за наступившей бедности сдает этот зал газете. Все эти люди, когда начался штурм Верховного Совета, пришли как обычно на работу. Да и сейчас никто ничего знал, кроме того, что показывали по CNN, то есть что Белый дом расстрелян из танков, а «красные» разбежались по городу с оружием, где их добивает доблестная ельцинская гвардия. И что выходить на улицу опасно.
– Будем ночевать! – очнувшись, восторженно кричала «блондинка». – Виталик. Виталий Вадимыч! Нужен ваш теннисный стол.
На сцене умещался теннисный стол.
«Виталик» отвечал, что стол уже занят.
– Так? В-о-от… – усмехался и щурился.
Это была его присказка.
– Я согласна третьей, – не унималась та.
Их главным был этот самый «Виталик», к которому без конца цеплялась «блондинка». Обаятельный мужик с хитрой, хотя и добродушной физиономией, он выглядел на сорок с лишним, носил старый пиджак, обсыпанный перхотью и пеплом, а под пиджаком теплую жилетку.
Жилетка обнаружилась, когда он скинул пиджак и запел под рояль Вертинского. Пел он неплохо, правда, с каким-то хохлятским ражем. Через минуту у рояля очутилась моя Аня и напела что-то из спектакля. Он быстро подобрал музыку. И я снова перехватил тревожный взгляд  «блондинки».
Ее звали Татьяна.
За окнами стемнело. Из-за рояля и песен, и разговоров выстрелы было почти не слышно. Изредка темное небо пересекали очереди трассирующих пуль, напоминающих редкий пунктир. Потом кончилась водка. Пустые бутылки нанизал на пальцы и держал как фокусник тот самый парень в мятом костюме.
– Схожу! – Я услышал собственный голос. – Только скинемся.
– Так нельзя, давайте  жребий, – вступалась «блондинка». – Опасно.
На сцене продолжали играть и петь на два голоса.
– У меня ларечник знакомый, – врал. – Нет, правда.
Уговаривать долго не пришлось, мало кому хотелось выходить под пули. Ко мне потянулись с деньгами, и скоро в руках набрался довольно большой ворох голубых и розовых «фантиков».
Тем временем «Виталик» закончил с музыкой и, поцеловав ей руку, помог сойти со сцены.
– Что у вас? – дышал на стекла, выпятив серые губы курильщика.
Ему объяснили, что парень идет за водкой. Он щедро добавил и попросил минеральной.

По проспекту медленно двигался бронетранспортер. Поворачивая задранную пушку, время от времени он выпускал очереди трассирующих пуль. По красивой дуге они пересекали небо и растворялись в воздухе.
На проспекте слонялись и толпились сотни людей, как будто вдруг, среди ночи, в городе объявили гуляние. В руках у людей развивались флаги, а многие были при оружии. Это оружие выглядело в руках у штатских настолько по-обыденному, словно это не «калашников», а портфель или авоська.
Флаги были всех мастей – красный советский, царский черно-желто-белый, несколько триколоров, и даже один Андреевский. Так что случайный прохожий вряд ли смог бы понять, кто победил в сражении.
При звуках очередей многие вскидывали автоматы. Не имея привычки к оружию, люди не справлялись с отдачей, заливая кварталы шальными пулями. В отсветах фонарей лица стрелявших искажала ярость и вместе с тем вороватая, трусливая удаль. Видно, никто из них до конца не понимал, что делает. Зачем нарушает закон, во имя чего стреляет. И жесты, и мимика, и речь – все в этих людях говорило о том, что это удаль тех, чья победа временна, если вообще победа. И что «победители» пока просто не сознают, какое фиаско они потерпели. Какую цену придется платить за этот вечер.
Множество витрин на проспекте было разбито, а магазины разграблены. У входа в одну из лавок кто-то перевернул стеклянный короб для церковных пожертвований. Мелкие купюры ветер гнал по асфальту вперемешку с опавшими листьями. Бомжи, пировавшие на парапете у перехода, подбирали их.
На проспекте работал только один киоск – через дорогу от «Художественного». Грузовики, набитые водкой, подкатывали через газон, давя кусты и клумбы. Быстро разгружались с борта. Очереди никто не соблюдал, просто из рук в руки передавали пук денег, в обмен на который от амбразуры поднимался ящик с водкой. Этот ящик плыл по рукам как гробик. Когда он доходил до крайних в очереди, внутри ничего не оставалось. Но толпа радостно ревела, поскольку, стоило первому ящику опустеть, как над головами плыл второй, а за ним третий.

Толкаясь в очереди, он думал, как это, в сущности, удивительно, что ему совсем не страшно – и этих озверевших людей, и шальных пуль, и смерти, которую он видел своими глазами, и танков, и всеобщей неразберихи, которая творится на улице. Он не боялся потому, что то, что происходило, не имело к нему отношения. Эти события шли в другом измерении, чем та жизнь, где находились он и Аня, где располагалась его каморка, Университет, театр, и даже редакция, куда они случайно попали. И вот по какому-то нелепому стечению обстоятельств, по ошибке стрелочника, эти измерения пересеклись, перемешались. Попали в одну колею, на один путь. То, что он видел, он по-прежнему видел как на экране. Но что было бы  привычно в новостях или фильмах, вдруг перешло границу и вывалилось на эту сторону экрана. Он не знал, как совместить эти реальности; нужно ли это вообще делать; или правильнее остаться зрителем; и можно ли быть зрителем, когда происходит такое. Все это были вопросы, возникавшие сами собой и требовавшие ответа. Но ответа не имелось ни у него, ни у тех, кто окружал его. Оставалось только ждать, чтобы время, само течение жизни, расставило все по своим полкам.    

Получив бутылки, я выбрался из толпы и бросился по переулку. Однако там, где полчаса назад не было ни души, теперь стоял военный грузовик, а под его прикрытием и милицейская машина.
Переулок перекрыли. Несколько солдат переминались у решетки особняка. Под решеткой, где стояли солдаты, лежал навзничь труп. Это лежал тот самый малый в пиджаке и джинсах, стрелявший по чердакам у рыбного магазина.
Я остановился: было страшно и стыдно видеть неподвижным того, кто еще недавно бежал и стрелял. А милиционер, сидевший на корточках, продолжал обыскивать карманы убитого. Что-то из найденного он прятал к себе, а что-то выбрасывал через решетку в кусты.
Мне сказали, что на чердаке работает снайпер, улицы закрыты. Я пытался объяснить, что меня ждут, но никто не слушал. Существовал еще один путь: через арку заброшенной школы и двор училища. Я бросился туда. Но оцепление выставили грамотно, и в арке тоже маячили фигуры солдат.

Мне удалось попасть в редакцию только под утро. То, что открылось взгляду, даже в такую ночь не укладывалось в голове. Это был погром, самый настоящий. Мебель, еще недавно аккуратно сдвинутая, валялась перевернутой или сломанной. Ящики письменных столов кто-то выворотил, а содержимое вывалил и рассыпал по полу. Осколки бутылок, пачки фотографий, верстка газетных полос и куски печенья – все лежало вперемешку и хрустело под ногами.
Над всем этим свежим, как будто дымящимся разгромом возвышалась чудом не разбитая пишущая машинка. Из машинки свисал наполовину заполненный лист. Он тихо качался на сквозняке из разбитых окон, шелестя копиркой, – статья в номер, которого уже не будет. И также мирно блестел на сцене открытый рояль, на крышке которого все так же стояла недопитая стопка с водкой. Ее стопка
Я бросился к телефону, но провода были с мясом выдраны. Тут же раздался шорох: в дверях стояла Татьяна.
– Ключ… – она шла по залу, переступая через осколки. – От сейфа – ты не видел?
Ее голос звучал буднично и ничего, кроме многочасовой усталости, не выражал. Загипнотизированный этим спокойным и ко всему безразличным голосом, я тоже принялся за поиски, как будто и во мне ничего, кроме усталости, не осталось.
Потом Татьяна вынимала и перекладывала в сумку бумаги из сейфа, а я помогал застегнуть молнию. Допивали водку. Захмелев, на все мои вопросы она только отмахивалась.
– Обыскали и распустили, – прикрывала ладонью зевок. – Все в порядке.
Однако в ее голосе слышалась обида и страх, и это был страх человека, который боится, что его отвергнут.
В шестом часу, когда оцепление сняли, мы вышли. Под ногами хрустели схваченные морозцем лужи. Из таксофона я позвонил на Гастелло, но трубку не взяли. А больше мне звонить было некому.
Пока я накручивал диск, Татьяна терпеливо ждала у перехода. Предлагала ехать к ней.
– От меня дозвонишься.
Поскольку в дворницкой телефон отсутствовал, я соглашался. Мы брали еще выпить и поесть (вдруг страшно захотелось есть). Ловили такси, открывали бутылку прямо в машине. Целовались. А днем я просыпался в ее постели.
За окном стоял яркий осенний полдень, подушка пахла увядшими цветами. Квартира пустовала. Моя одежда, аккуратно сложенная, ждала в кресле, а записка – на телефонном столике.
Я машинально накрутил диск. Занято. Глядя на дощечку с Кижами, набрал снова. Снова занято. Пока не сообразил, что набираю номер телефона квартиры, где находился.