АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Самарцев

Тигровый мед.Рассказ

Все немецкие проекты лопались: интеграция, накопления, все ни к черту. Последней каплей стала кража «Гольфа» буквально из-под окон.  Хотя район был вполне респектабельный и не слишком густозаселенный, соседи так ничего и заметили. Полиция нашла брошенную с порванной проводкой зажигания – у местной безбашенной пацанвы, оказывается, была мода красть именно дешевые «Гольфы», катаясь, пока не кончится бензин. Забирать со штрафной площадки, да еще вкладываясь в страховку «от нуля» – это вставало вдвое дороже самой, теперь уже инвалидной машины.

 

            И стратегия возвращения, которая мерзла уже года два, вдруг начала давать плоды. Первым делом знакомая по каким-то синагогальным тусовкам нашла ему соцжильё – комнату с кухней, длинным коридором, ванной баснословного размера, видом со второго этажа на стерильный садик (если перегнуться с карниза) и на стабильно блёклую голубизну (издали, из коридорчика) – всего 400 евро, за вычетом которых город обязан вам доплачивать до жизненного минимума. Другие знакомые отыскали пмж-шника, согласного за ту же сумму это переснять. Одновременно из Москвы предложили место в телегруппе – упустить это было бы садизмом. Как нельзя лучше все устраивалось! Возбужденный предстоящим окунанием в неразбериху родного беспредела (но теперь с пластиковой Visa от Deutsche Bank, позволяющей безработному, тихо нарушая закон, жить вдали от всех контролей). набрал 7-го ноября  ради смеха номер Гузовых, оставив автоответчику напоминание о жалком празднике, дескать, где же вы, друзья? Совсем о себе не думаем. Недостойно это, грустно.

 

            Гузов – откуда он взялся? – годом раньше пригласил как-то на свой вернисаж. «Видел Вас…» голосом аккуратного львенка. Уточнять, что за Гузов и где виделись, было неловко. Пойти-не пойти? Но подоспели какие-то проблемы с хозяином той, первой квартиры – прислал ультиматум, явно справедливый – и стало не до вернисажей. Отбиваться от придирок пришлось с помощью Ольги Николавны, которая и в свои «под 70» дала бы фору дюжине старлеток.

 

            Тридцатилетний яппи-инфантил, пораженный тем, что русские бывают и в дамском благородном варианте, энергичные, притом, с идеальным хохдойч, хлопал утратившими хитрость итальянскими зенками, переводя их с фрау Дрезднер на виновника с невыплаченным за три года задатком (о чем завтра же приедет письмецо с окошечком), но все обвинения снял, кроме условия: отныне лишь супругу съемщика разрешено проживание с ним под арендуемой крышей.

 

            Отдышавшись, хотел было за неприход извиниться, но выставка уже закрылась и Гузов без обид продиктовал, как и чем прямо сегодня до него добраться.

Невыносимо долгий лестничный пролет белел в конце дверью типично арбатской – тех же кровей модерна был и дом, только вот подъезд вдавлен в зданьице – нишей со ступеньками.

 

            Открыла яркая, небесная блондинка, пышногрудая, плотная, само удобство, голос круглый, звонкий – «тигровый мед». Войти? Из-за плеча открывшей вспыхнули волнистые седины того, кто, собственно, и был Гузовым, виденным также впервые. А кто ему она? Дочь? Видом вполне. Увы, жена. В кои-то веки влюбишься с налету, и – на тебе! – мужняя жена – пожалте к нашему квартирному потоку!

            Но бывают реки, в которые входишь и входишь незавершающий раз, меньше первого, меньше единицы.

 

            Во всяком случае, глаза от Али он старался отводить, но и отводить как будто незаметно, скрывая свой полунасмерть ожог, все видя, всё – боковыми прожекторами – высвечивая и запечатлевая. Оказывается, был зван еще и Зорий Пудышев (пересекались у Плешникова миллионы лет назад), концептуалист, прервавший Кёльном все малонадежные круизы и гранты: «Ба! И ты здесь!» – добавив кьянти и расслабухи. Раза два с якобы угрозой все же вставилось («пусть думает, что шучу»): Не хвалите меня так, Володя! Не то, я признаюсь, что мне нравится Ваша жена!

 

            Шутка подействовала. И за целый год случая жадно пожирать «небесную блондинку» боковым зрение так и не выпало. Алю ждал архитектурный офис в Мытищах, совмещенный с ее же квартирой. Летом она приезжала вновь, но безо всяких «пати». Незадолго до этого Гузов согласился за 100 евро таскать на пару мебель одному из бывших ольгониколавниных русских фаворитов, затем – бесплатно – уже и ему в ту самую берлогу с газовой колонкой, вопросы о приехавшей Краев задавал как бы из приличий, ни на что не напрашиваясь, заодно и не бередя тех, первых взглядов.

 

            Но после ноябрьского звонка супруги теплым и осиротевшим вечером вдруг объявились. Загадочный славянский гном, Гузов шествовал неосвещенным коридором как на олимпийском параде. Аля тигровой расцветки блузку с газовым шарфом несла по-королевски, слегка тушуясь. Уселись за пластиковый стол, углом прижатый к мойке. Настенная внушительная «Валиант», как машинное отделение, то и дело бурлила газом.

 

            «Я пел, о том, что знал. Я что-то знал?»

 

            – Ребята, – выдал Краев, совсем уже разморенный, – да вы просто ослепительны!

            – Хорошо сидим! – отпарировал потупленный львенок, – словно в Москве.

 

            Алины глаза были приопущены, плавая у кромки век. Произошло то, что не сразу расслышалось.

            – Вы для нас очень близкий…поэтому… В общем, с Володей мы…

            (на секунду наклон почти опорожненной «Имигликос» замер – кому решил долить?)

            – У него будет другая женщина. Немка.

            Сжавшийся Гузов с невольным грохотом отодвинутого стула бросился к ванной.

            Едва за коридором щелкнул изнутри шпингалет, как через стол протянутая Алина ладошка была немедленно упрятана Краевым в свои две.

 

            Она перехватила своей второй.

 

            Разделял их домашнего тканья низкий, в прозрачный цветочек абажур, отводимый, как маятник Фуко.

            Почему она сияла? Может, она всегда сияет? Может, она и есть первое лицо этого самого «всегда»?

 

            Во дворе Гузов отомкнул дверцу «Сьерры-комби», вдруг Аля потянулась – и Краев, жадно утягивая ее сочные губы, сжал полную, перетянутую талию, стыдясь, что в этих словах («полная» и «перетянутая») ее оценивает.

            – Ну, хватит, хватит целоваться, – поворчал ревнивый предатель.

 

            Машина выехала из подворотни. Было тупо и легко. Электричество традиционно берегли, экономия распространялась и на звезды, и на шумы, слава Богу, что и на этажность – днем, при ветре, это позволяло угадывать за линией гаражей и бетонным оцеплением обратной стороны их белой крепости с кактусами, гирляндами и рюшечками на окнах морскую пустыню, а сейчас вот, опустошенно улыбаясь, тихо-тихо, как в диктофон, себе внушалось: с-с-ссу-ка ты! сс-су-ка! Непотопляемая… и без топлива…Ненавижу!

 

            Красная мигалка автоотвечика проснулась на девятые сутки. Бросил на стол два «лидловских» пакета, завел в кассетник любимую ассорти, распихивая в холодильнике все, кроме того самого «Имигликос», вернулся в комнату, пощупал бесполезные батареи, в углу пощупал рулоны обоев с тиснением (как же я один-то буду их нарезать, выравнивать, клеить?).

 

            – Ах, да, кнопка… Нажал «нахрихьт». Не дослушивая, бросился набирать уже выученную цифровую комбинацию, и, лишь набрав, догнался просьбой: завтра позвони, не сейчас!

 

            – Гутен таг! – откликнулся хмурый Гузов.

            Пришлось выдумывать какую-то вежливую причину («идиот, тебе бы только надежды хоронить!»)

 

            Она перезвонила через вечность пятнадцати минут.

 

            – Тогда, у меня, был не розыгрыш?

            – Розыгрыш?!

            – Значит, нам надо…

            – Не могу сейчас. Завтра. В четыре.

 

            Ровно в четыре на подземной платформе «Кальк Пост» его колотило туда-сюда, как вдруг завидел серую мешковатую куртку – сияние вокруг било на десятки метров – и слепой почувствует.

            Поднялись по эскалатору, прижал плотный рукав, заслоняя от ветра, и пошли, пошли рядом.

            – Ты просто давно не видел русского лица!

            – Очень, – он развернул ее за плечи возле турецких навынос лавчонок и пустыря, – лет сорок.

 

            Она прижалась к локтю и даже не хохотнула (такая была осторожная манера – подхохатывать, ей эта манера шла. Ей вообще все шло – куртка для колобка, широко поставленные глаза – «у меня ведь щелочки!» – буйная седина, под которую жесткие щедрые волосы были подкрашены. Таких не бросают).

 

            На повороте к Оденвальдштрассе их увидела соседка по этажу, гречанка Эфа из швейного ателье и заулыбалась, не выпуская изо рта иголок – вдруг отчетливо вспомнилось, как захлопнул дверь, не совершив автоматического движения с ключами в правый задний карман. Судорожная проверка – так и есть! – ключ остался в скважине изнутри, а копии были в ящике детского письменного стола, подаренного пьяницей Виллем. Шанс, что выронил связку на следующем углу, передавая деньги в окно табачного киоска – хотя что собирался там покупать? – сгорел: хозяин-турок распереживался тоже зря. Что ж, поехали в центр. На «ринге» в кофейню с зеленой обивкой по французскому типу забрались поглубже – сотни раз заглядывал на бегу – и вот… кто б знал!

 

            …С Володей прожито было двадцать лет. Оба архитекторы, но после многих попыток увлекся инсталляциями. Быть женой непризнанного художника, вообще андерграунд, и всей компанией верховодила она, открытый дом, я так устала… В Кельне повезло с галеристом. И все равно – ты же видел нашу квартиру? Заказы то есть, то пусто. А у Гельмута жена, сорок девять, выглядит необыкновенно. И влюбилась. Мой тоже. Да и не важно, кто первый. Умница, не то, что я, «мышка». Нет-нет, не говори. Ничего, что я так? Я пальцами понимаю и узнаЮ. Ладно? Он светится, когда от нее приходит. Меня обнимет сзади, у мойки. А я не могу. Вот письмо. Хочу объяснить, покаяться, у Гельмута жизнь сломана из-за меня. Ведь моя сломана! Пусть он все знает, не надо им мешать. Сможешь перевести? Гузов со «своей» завтра едут в Прагу на какую-то премьеру инсталляции.

 

            – Любишь его? – Краев мягко и властно повернул с раскрытыми губами лицо.

            – Только ты не торопи меня! – и обдала таким жаром, таким омутом…

 

            Мимо столика, задевая угол «подстрочника» – он завертелся – чиркнула на роликах толстуха-студентка, для равновесия обронив, как мешок с горохом, мощное «энтшульдиген!».

 

            Ей и вправду всё шло – крашенные под седину густые кудри, вровень с натуральной сединой. Стыдливые, как в первый раз – и внезапно зашкаливающие ласки. Полнота, почти неуклюжесть, пропитанная подступающим плачем. И голос, голос – тигровый мед.

 

            Спустя трое суток всего этого, на подушках и в ванной, за руки на торговой площади, бесстыдных трамвайных объятий, снований из кондитерских в солнечные подворотни, а затем опять в клубок одеял нараспашку, ее, все-таки решившую забрать из совместного с мужем эпатмента хотя бы чемодан, сбил какой-то кабриолет «Гольф» со счастливыми подростками.

 

            Она вышла из вагона – пути на этом участке не были отделены платформой – и почему-то замешкалась на брусчатке, беспомощно посылая Краеву, который ехал дальше,  воздушный поцелуй – разве это было? Разве нужны вопросы, сирена бесполезной «скорой», дознание, кровь, много, много крови – когда он сумел вернуться, протиснуться  сквозь толпу – это была уже не Аля, а лишь его тупой, зажатый рев. Или совсем не рёв.

 

            Они ведь ехали переправить его билет на другое число, а если не получится – сдать вовсе, чтоб все утрясти с Гузовым и лишь после возвращаться вдвоем – ее голова у него на плече в сладкой муке рядом.

 

            Билет был на завтра. Краев не мог видеть кровать, не мог теперь лечь на нее. Как бы на автопилоте собрал чемодан и за ночь похоронным темпом добрался до автовокзала, что-то съев там и выпив безалкогольное.

 

            До Москвы он проспал в салоне, включая обе таможни, все тридцать шесть часов.

 

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера