Фаге, Владимир Д. Соколов

Как читать поэтов


КАК ЧИТАТЬ ПОЭТОВ

Собственно говоря поэты, и под этим обозначением я понимаю поэтов эпических, поэтов лирических и поэтов элегических, должны быть читаны несколько иначе, чем другие поэты. Другие -- это прежде всего поэты в прозе, которых скорее можно отнести к ораторам. Есть еще и поэты, которые настолько увлечены ритмом стиха, что так называемое содержание у них практически не наблюдается. Таких поэтов скорее следует отнести к музыкантам. Мне трудно привести в пример хоть одного такого поэта. В мировой же поэзии классическими образцами музыкальной поэзии принято считать французских "проклятых поэтов", начиная с Малларме, и далее по списку: Верлен, Рембо, Лотреамон.
Поэзию следует читать сначала "про себя", как мы читаем прозу, а потом вслух. Про себя следует читать для того, чтобы была понята мысль стихов. Потому что нами в своем большинстве в силу привычки понимается едва ли половина из того, что читается громко. Не в меньшей мере "чтение про себя" помогает определиться со стихотворным ритмом и размером, особенно в сборнике стихов, когда каждое последующее стихотворение нужно читать иначе, чем предыдущее. Потом нужно читать вслух, ибо только так можно постигнуть, что поэзия это не простая речь, а гармоническая и в определенном размере. При этом смысл от нас не ускользнет, поскольку мы его уже ухватили тихим чтением.
Громкое чтение или вернее чтение вполголоса, ибо речь идет не о декламации, а о том, чтобы просто аппелировать к слуху, может протекать следующим образом.
важность знаков препинания
Прежде всего при чтении нужно четко соблюдать знаки препинания. Большинство из нас, как это ни покажется странным на первый взгляд, читая про себя, редко обращает на них внимание, но при чтении стихов эти знаки настолько же важны, насколько мало им следуют. Пунктуация не менее, чем для смысла, важна для размера и поэтому дефекты пунктуации часто вгоняют авторов, а поэтов особенно, в отчаяние, когда то ли чтецы, а еще хуже неумные редакторы, не обращают на них внимание.
В одних журналах нас ругали,
Упреки те же слышим мы:
Мы любим славу да в бокале
Топить разгульные умы.
Это так стихотворение пропечатали в Интернете. Из чего следует, что поэтов неназванные "все" ругают за тщеславие и пьянку.
В СС же Пушкина эти строки читаются так:
В одних журналах нас ругали,
Упреки те же слышим мы:
Мы любим славу, да, в бокале
Топить разгульные умы.

Смысл вроде бы такой же, но оттенок-то другой: поэт перечислив отпускаемые им упреки с первым, на счет славы, безоговорочно соглашается, а второй оставляет на совести упрекателей.
Другой пример менее яркий и наглядный, но более что ли сущностный. Читаем одно из стихотворений Блока, взятое если не с первой попытки, то почти наугад:
Их хрустального тумана,
Из невиданного сна
Чей-то образ, чей-то странный...
(В кабинете ресторана
За бутылкою вина)
Уберите знаки препинания, особенно скобки, и вы, естественно, проглотите, что чей-то странный образ появляется в кабинете ресторана, и этот образ трескает вино прямо из горла. Хотя -- и скобки явно немекают на это -- здесь действие разворачивается в двух параллельных мирах: в ресторане, где кто-то сидит за бутылкой вина, и, возможно, в его воспаленном мозгу, где черти что лепится в хрустальном тумане. А если у кого есть сомнения в композиции стихов, то достаточно взглянуть на вторую строфу, чтобы полностью их распотрошить:
Визг цыганского напева
Налетел из дальних зал,
Дальних скрипок вопль туманный…
Входит ветер, входит дева
В глубь исчерченных зеркал.
Классическим во французском литературоведении стал пример с Carmosine Мюссе. Привожу дословный перевод стихов:
С того самого дня, когда я увидела его победителем,
Быть влюбленной, любовь, ты принудила меня,
Пусть и на один момент; у меня не хватает духу
Показать ему мою боязливую мысль,
Которой я чувствую себя настолько угнетенной,
Что так умирая, сама смерть меня боится.
Типография напечатала, вполне естественно -- естественно для бесбашенного и вульгарного племени издателей:
Показать ему мою пугливую мысль,
Которой я чувствую себя настолько угнетенной.
Я так умирая, что сама смерть меня боится!
Мюссе, как он писал в своих письмах, просто заболел от огорчения. И было от чего. Даже с точки зрения простого смысла ошибка здесь очевидна. Кусок фразы "которой я чувствую себя настолько угнетенной", обрываемый на этом месте точкой, буквально вопит о необходимости здесь дополнения. Без дополнения, выраженного поэтом во французском деепричастным оборотом (mourant ainsi -- "так умирая", не забываем, что во французском деепричастный оборот может иметь иное подлежащее, чем то предложение, к которому он относится), просто повисает в воздухе. Но с точки зрения ритма дефект еще более значим. Стихи образуют строфу из трех дистихов, что подчинено общему ритму. После каждого из этих дистихов следует пауза, менее сильная после второго, но все равно пауза:
С того самого дня, когда я увидела что он меня победил,,
Любовь, ты заставила меня быть влюбленной, ||
И пусть всего лишь на один момент, но у меня не хватает духу
Обнажить перед ним мою боязливую мысль, |
Которая меня, я это чувствую, настолько угнетает,
Что практически умирая из-за этого, я своим внешним обликом пугаю саму смерть.
В то время, как с пункуаций редактора, даже если выправить синтаксис, как я это сейчас сделаю, мы будем иметь дистих, затем три связанных между собой стиха, а потом один изолированный стих: 2, 3, 1 -- и весь ритм разрушен.
С того самого дня, когда я увидела его победителем,
Быть влюбленной, любовь, ты принудила меня, |
Пусть и всего на один момент, но у меня не хватает духу
Показать ему мою боязливую мысль,
Которая меня бесконечно угнетает. |
Так что так умирая таким образом, сама смерть меня боится.
Таким образом мы наблюдаем здесь один из тех диссонансов, или одно из тех нарушений ритма, к которым поэты порою прибегают сознательно для производства особенного эффекта. Здесь редактор если и достиг какого эффекта, то только эффекта потери смысла.
Достаточно комичный пример можно привести из отечественной практики. В советские времена была такая популярная песенка:
Надежда -- мой компас земной.
А удача награда за смелость..
Одна из певиц, эстонка, зная ее только на слух, долгие годы пела:
Надежда -- мой конь неземной.
А удача награда за смелость..
Так что следует читать издания выверенные и следует обращать пристальное внимание на пунктуацию.
строфика и гармония в поэзии
Далее, следует обращать внимание на строфику и гармонию, что не есть одно и то же. Я называю строфикой фразу определенной длины, отделанную, разные части которой находятся в выверенном равновесии и не бьют по ушам, подобно тому, как не напрягает глаз пропорционально сложенное тело. Фраза, размер в которой соблюден -- это как женщина с хорошей походкой.
Я называю гармоничной фразу, которая вдобавок благодаря звучности или глухости слов, длине или живости ритма, благодаря всем искусственным или естественным средствам усиления, наконец, благодаря расположению слов и элементов фразы, представляет чувство, рисует мысль звуками, и делает для нас ее более эмоционально насыщенной.
В 1960-1970 гг в советском литературоведении пыталась было разгореться дискуссия: влияет ли стихотворный размер на содержательную сторону поэзии. Но едва начавшись, дискуссия как-то сразу жухла и потухала. Вроде бы ясно, что поэзии торжественной или повествовательной свойственны длинные строки, на манер гомеровских гекзаметров. Наоборот, короткие строки:
Играй, Адели,
Не знай печали.
Хариты, Лель
Тебя качали.
Или
Пью за здравие Мери..
предполагают легкость и веселие. Однако было постановлено подавляющим большинством голосом (а несогласных попросили не надоедать редакциям своими измышлениями), что пятистопный ямб в исполнении Пушкина (а все литературные теории в России начинаются с обращения к Пушкину, и именем его выносится и окончательный приговор) способен выразить любые чувства и настроения, и таким образом связь между размером и содержанием -- не более чем плод больной литературоведческой фантазии. А зря.
Как раз любой размер доступен вариациям и благодаря этому может выражать самое разнообразное содержание.
а) перебивом размера
Большим докой по части этого приема был Блок. Начинает, скажем, стихотворение :
Поздней осенью из гавани
От заметённой снегом земли
В предназначенное плаванье
Идут тяжелые корабли.
Все вроде бы пристойненько, традиционненько: гавани -- плаванье, земли -- корабли. И вдруг
В чёрном небе означается
Над водой подъемный кран,
И один фонарь качается..
По логике следующая строка должна завершаться каким-нибудь "роман, буран, оторван". А вместо этого:
На оснежённом берегу.
Не в склад не в лад. А далее еще хлеще:
И матрос, на борт не принятый,
Идёт, шатаясь, сквозь буран.
Всё потеряно, всё выпито!
Довольно — больше не могу…
Вот и ожидаемый "буран" нашелся, а заодно в пандант к "берегу" выплыл "не могу".
Не знаю, как хотите, но прозаизма Блок подпустил по самые уши, и если именно приблизить стих к прозе было его намерением, то оно удалось поэту как нельзя лучше (а вот удались ли стихи -- еще большой вопрос). Кстати, весьма красноречивая иллюстрация к вопросу о том, что сначала нужно прочитать стихи про себя, чтобы определиться с размером, и лишь потом их скандировать.
б) длиной слов
опять же обратившись к приводимому из Блока примеру, можно увидеть, что традиционный размер ломается уже в первой строке. И именна длина слова (как и его намеренный прозаизм) "предназначенное" вносит в это неблагодарное дело свою главную лепту.
в) разрывом синтаксиса
В уже приводимом фрагменте из Пушкина
В одних журналах нас ругали,
Упреки те же слышим мы:
Мы любим славу, да, в бокале
Топить разгульные умы.
это выделенное запятыми "да" резко прерывает плавное течение стиха. Поэт как бы в косвенную речь неназванных критиков из журналов вставляет свою реплику, буквально тыкая носом читателя в свое мнение: "да, мы поэты, любим славу".
Еще любил Пушкин пропускать строки, маркируя пропуск точками. Ритм стиха уже заданный всем предыдущим набрасыванием строф, прерывается на самом интересном месте: словно следует многозначительное молчание; вроде реки, которая течет и течет себе полегоньку, а потом вдруг уходит под землю, что вынурнуть через несколько километров. Но мы-то знаем, река не исчезла, она там под землей, она течет.
Я назвал несколько возможностей смысловой игры ритмом, отнюдь не перечислив все их, которые, наверное, знакомы если еще не вымершим окончательно - стиховеды ау! где вы? отзовитесь --...
Но, скажем откровенно то, о чем умолчать никак нельзя. Вся эта игра ритмами -- удел великих и прославленных поэтов. А поэтам молодым или неизвестным широкой публике и оттого не наработавшей у нее нужного авторитета следует прибегать к ней очень осторожно и по большим праздникам. Потому что как раз однообразная ритмичность стиха, даже его монотонность и дает то ощущение гармонии -- не только эстетическое, но как успорял еще Грильпарцер, и этическое -- ради которой и стоит читать стихи. О чем говорить, если даже такой замечательный поэт как Блок, если его читать подряд, своими ритмическими выбрыками просто достает. Кстати, Пушкин тоже баловался, и немало, переменой ритма, но только в рукописях, не рискуя подобные опыты выводить в публику.
Вставим несколько фраз о прозе. Хотя, поскольку мы говорим о поэзии, то при чем здесь проза? А притом, что именно поэзия мать и родоначальник литературы, а не проза. Проза ведет свое происхождение от поэзии, и развивая нашу тему, скажем, как раз ритм и является тяжелым поэтическим наследием в прозаических вещах.
Более всего ритм свойственен риторике, увы! совершенно отыгнорированной русской литературой, что не делает ей особой чести, лишний раз убеждая, с одной стороны, в ее неполноценности, а с другой, давании простора новым литдерзаниям: многое в отечественной литературе, пока страна еще не крякнула, предстоит сделать (а если и крякнет сделанное останется).
То, что последует далее, можно обозначить как ритмическую фразу. Пример мы берем из французского текста Фагэ, поскольку найти в русском ритмическую фразу весьма проблематично. Без какого-либо усилия приводимую фразу (это уже прямой перевод Фагэ) можно построить по следующей модели:
"В течение одной единственной жизни вы увидите все крайности человеческого существования, | счастье, как и несчастье, без границ, | длительное и мирное обладание одной из самых благородных корон Вселенной, | все то, что только может послать на одну голову самое благоприятное рождение в великой семье, | и все это было было подвергнуто неистовствам фортуны; | доброе дело, по началу увенчавшееся успехом, | а потом нежданный поворот судьбы, непредвиденные изменения, | долго сдерживавшийся, и вдруг все сметающий мятеж: | никакой узды неистовству; законы уничтожены; величие, поругаемое разбойниками, до того неизвестными, | узурпация и тирания под флагом свободы, | беглая королева, которая не может найти никакого пристанища в трех королевствах | и для которой ее собственная родина не более, чем место изгнания, | 9 путешествий за море, предринятных принцессой несмотря на непогоды, | океан, изумленный зрелищем, как его пересекают на различных судах столько раз и по столь разным причинам, | трон недостойно обрушенный и чудесно восстановленный."
Этот период составлен из фраз неодинаковой длины, но не слишком неодинаковой, от фраз с длиной примерно от 20 до фраз с 30 слогами. Эти фразы отрегулированы, так сказать, ритмом дыхания. Чтецу нет никакой необходимости искусственно выдерживать этот ритм, так что слоги в естественном порядке следуют друг за другом, одновременно удовлетворяя ухо как продолжительностью, так и разнообразием, благодаря чему ритм не впадает в монотонность.
Также (я предупреждаю сразу, что здесь фразы короче строк)
"Тот, кто правит на небесах и кто изменяет все царства, | кому одному надлежит слава, величие и независимось, | он единственный, кто уполномочен давать законы царям | и читать им, когда ему будет угодно, великие и страшные лекции. | Возносит ли он троны, либо опускает их ниже плинтуса, | уделяет ли он государям свое могущество или забирает его у них, оставляя их наедине с их слабостями, | он учит их соблюдать долг суверена и его достоинство. | Ибо, давая им мощь, он повелевает им использовать ее как это должно с его замыслами для блага мира, | и лишая их могущества, он дает им понять, что все оно не их собственное | и чтобы восседая на троне, | они тем не менее остаются под его контролем и высшей властью."
Здесь фраза почти всегда состоит из 17, 18, 19, 20, 21 слогов (во французском, само собой, тексте), почти всегда равных, более равных, чем в предыдущем примере. А поскольку они более коротки, подчиняясь более выраженному ритму, фраза выглядит более ритмичной.
Гармоничная фраза -- это такая фраза, которая рисует нечто звуками: пейзаж, музыка природы, поступков, чувств, мыслей. В первом приведенном нами примере уже можно заметить некоторые следы не только ритма, но и гармонии. Ритм с точки зрения гармонии можно выявить изредко скандируя текст. При этом нужно обращать внимание не только на правильное дыхание, но и на ритмическое ударение. Последнее оратор должен делать на определенных словах, которое их выделяет, как и некоторые им предшествующие, из синтаксического периода фразы. Вот как это примерно должно выглядеть.
Сначала, чтобы изобразить короля счастливым, членение синтаксических периодов должно быть достаточно длинным. Тогда они текут плавно один за другим до "и с тех пор.." После этого, чтобы обрисовать анархию, ритм становится прерывистым и резким:
Возращения неожиданны, изменения неслыханы, | мятеж едва сдерживается | и в конце вот она: хозяйка, | никакой узды распутству, | законы уничтожены.
Затем, чтобы обрисовать возращения покоя, период спадает и устанавливается на гладком, точном ритме, почти стихоторном и величественном: "Трон злобно опрокинутый, счастливо восстановлен".
Экспрессивная гармония лишь время от времени вмешивается в размер и подчиняет себе синтаксические периоды.
"Comme un aigle qu'on voit toujours, soit qu'il vole au milieu des airs, soit qu'il se pose sur le haut de quelque rocher, porter de tous côtés ses regards perçants, | et tomber si sûrement sur sa proie qu'on ne peut éviter ses ongles non plus que ses yeux ; | aussi vifs étaient les regards, aussi vite et impétueuse était l'attaque, aussi fortes et inévitables, | étaient les mains du prince du Condé."
"Как орел, как на него не посмотришь, находится ли он в воздухе или сидит на вершине какой-нибудь скалы, бросает во все стороны свои проникающие взгляды и падает так уверенно на свою жертву, | что так же невозможно избежать его ни когтей, ни глаз, | таким же острым был взгляды князя Конде, | таким же стремительным и неудержимым его натиск, | такой же сильной и неизбежной его хватка".
Поэтому для того чтобы не сбивалось дыхание, нужно скандировать, как я только что показал. Но для того чтобы гармония была экспрессивной, нужно сделать ударение на словах airs, rocher, perçants, proie, yeux, regards, attaque et inévitables и тогда мы увидим, как слова рисуют вещи, так сказать, общим ритмом, звучаниями и паузами.
Ритм этих двух полупериодов вполне вписывается в общий ритм: первый полупериод предельно открытый, как бы крылатый, показывает орла ввинчивающимся в небеса, а затем резко бросающегося на жертву; другой покороче, более сжатый и настойчивый, дает это ощущение быстрее и грознее и еще быстрее и грознее – живописует полет пр Конде.
По звучности слова rocher – сухого и жесткого -- сразу видно орла как бы сжавшимся; слово perçant связанное со словом yeux рисует сильными красками, особенно выразительными для современников Конде, существенные черты лица дюка; слово attaque -- резкое и взрывное; слово inévitables сообщает впечатление тонкой нескончаемой струйки или безысходности положения неприятеля.
После первого полупериода, как и после слова inévitables должна наступать пауза – полная тишина.
Все это и есть живописание музыкой, экспрессивная гармония. Мне нет даже смысла добавлять, что гармония и размер здесь идут рука об руку. Гармония не препятствует размеру, а наоборот помогает ему, так что голос останавливается на слове inévitables как по логике размера, так и по логике гармонии. Это слово должно быть акцентировано.
Разберем фразу у Ренана: "Я родилась, богиня с голубыми глазами, от родителей варваров, у добродетельных киммерийцев, которые живут на берегу сурового моря, дыбящегося скалами и подверженного всем ураганам. Здесь едва ли знают, что такое солнце; цветы здесь это морские губки, водоросли и разноцветные раковины, которых находят в глубине одиноких бухт. Тучи здесь кажутся бесцветными, и сама радость представляется с оттенком печали в глазах. Фонтаны холодной воды здесь бьют из скал, а глаза юных дев подобны этим зеленым фонтанам, где в глубине пульсирующих трав прячется небо".
Я оставляю в стороне живописные эффекты, которые удивительны, я хочу привлечь внимание к ритмическому эффекту: он в противопоставлении, весьма легком, которое трудно обозначить как контраст, но которое все же есть противопоставление. Звуки приглушенные, придавленные, тона печальные: "мокрые губки.. в глубине одиноких бухт.. облака без цвета, вкуса и запаха" и звуки более ясные, поющие, хотя и не гремящие, или там триумфальные: "глаза молодых девушек", "зеленые фонтаны.. начинается небо".
Этот эффект также в краткости и одновременно глухоте фраз, фраз как бы подавленных с самого начала, которым в конце противостоят слова не облегченные, но свободные, даже освобожденные, высвобождающиеся из-под нагнетания робко, но все же высвобождающиеся. Они как бы выгуливаются на простор и создаются впечатление умиротворения и возвращения к жизни в улыбке: "глаза юных дев там (зеленые и голубые одновременно) как те зеленые источники, где глубина волнующихся трав всматривается в небо".
Итак, читая громким голосом, вы проникаетесь ритмами, которые наполнены смыслом у такого писателя, который владеет даром сообщать фразе музыкальность. Часто такой ритм и является самим смыслом, ритм, который предшествует мысли ("Я родился в Бретани", например, -- этими тремя словами уже задан ритм, который поет в душе автора, и который есть его эмоция и которую он хочет заставить звучать в своей фразе -- деталь мысли, которая и в самом деле овыпукляет мысль, адаптируется к ней и диктует ритм; эта деталь обожает мысль настолько, что боится, как бы ее не восприняли слишком сухо). Наконец, ритм, поскольку это движение самой души автора -- это то, что более чем все остальное погружает вас непосредственно в душевный мир автора, дает возможность непосредственно контактировать с его душой.
И так далее. Попробуйте сделать эти наблюдеия или аналогичные или даже противоположные. Но сделайте их для того, чтобы попытаться сыграть роль писателя, который может писать текстовки для музыки. Сделайте это же для писателя, который такими способностями не обладает. Зачем? Для того чтобы понять, что они этого и не могут и тем более ценить тех, кто это умеет делать.
Заметили ли вы, что Делиль, совершенно безупречный как версификатор, не выдерживает чтения вслух. Почему? Потому что он живописует, и часто великолепно, но не поет. Он не музыкален, он никогда не рисует с помощью звуков. Корнель, великолепный оратор, очень редко музыкален. Его лирические стихи сами по себе великолепно движутся ("Source délicieuse en misères fécondes…"), но не обладают экспрессивной гармонией.
И если вы мне скажете, что разлагая стихи на ритм и смысл, убивают в себе поэта, ища музыканта, и что там, где находят музыку, теряют поэта, я вам отвечу: когда начинают чувствовать подобную поэзию, нужно заставить замолчать оркестр, как тушат лампу, нужно прекратить читать громко и начать читать совсем тихо, и что, чтобы идея овладела тобой, нужно именно читать совсем тихо, и как раз после того как достаточно долго читали громко; нужно перейти к интимному чтению, чтобы найти в себе человека, который думает.

НАСЛАЖДЕНИЕ ПОЭЗИЕЙ НЕ В ЧТЕНИИ, А В ВОСПРОИЗВЕДЕНИИ


У поэта, как и у мастера прозаического жанра, невозможно оценить сразу всех красот его творений. Он не способен нас разом очаровать тем, чем он очаровывает читателя. Поэтому нужно обходится с ним как и с художником: то обращать внимание на композицию, то на рисунок, то на цветовое решение картины, или там на фигуры и лица. Другой раз смотреть, как он изображает воды или небо. Общее впечатление составляется лишь позднее из всех этих элементов, слитых разом.
Большое удовольствие, которое большинство из нас испытывает от писателей, по крайней мере, автор этих строк, в поэзии состоит в не чтении, а в воспроизведении в сознании кусочков, которые зафиксировались в нашей памяти, и которые звенят и звенят где-то там внутри нас.
Я не собираюсь, без сомнения, читать так, как читают актеры Французской комедии:
Когда читают стихи вслух, они ставноятся нам в каком-то смысле более близкими. Их как бы примеривают на себя. Вам кажется, стихи как бы обретают присущий им собственный ритм, что они выражают ту мысль, которую им хотели дать именно вы.
Но такая манера обращения со стихами имеет не только свои удовольствия и преимущества.
Бывает так, и это уже не есть хорошо, что при таком способе как бы изменяют текст. Я долгие годы тАк читал для себя текст Вольтера: "Есть два мертвеца, я это вижу хорошо". Хотя текст таков: "Умирают дважды, я это вижу хорошо", мне кажется, что с моими изменениями он звучит лучше.
Как бы там ни было, эти корректировки автора, какими бы непочтительными и авантюрными они ни были, обостряют вкус, по крайней мере, учат вас, что в стихе излишне и даже некрасиво, или наоборот, какая сила в нем скрыта.
Есть еще одно совершенно родственное этому развлечение. Оно состоит в том, чтобы вообразить у посредственного, однако не безынтересного для вас поэта, стихотворение, которое не совсем вам не по душе, но которое отвергает ваш вкус, взращенный на других образцах, и переделать его во время прогулки или бессоницы (порой не без инверсии) из восьмистишника в стансы или из стансов в александрийский стих. Это прикольно; а потом сравнить и это тоже еще прикольнее.