Татьяна Мартынова

Стихи


                                    
ГОРОД


*  *  *
Истории осьмнадцатого века,
ведущие из тьмы в слепые дали...
Отложим! Пахнут сыростью педали,
землей налипшей. Что же мы читали
осенним днем в лесной библиотеке?

Боярышник темнее всех и гуще.
Шиповник мелок, лист его коричнев.
Ковер ползучих трав, туман ползущий.
Из чувства жалости к нам, бедным, птица кличет.

Там турки едут мстить, листа не тронут,
из Галты в Балту, бледные от злобы.
А-а! – вброд рванули Кодымой. Еще бы,
им через луг! Но час их уже пробил.

Взметнулся ветер сечи гайдамацкой –
кто саблю ищет, кто уже на конях,
сцепились врукопашную. Погоня!
И сотник Шило вспоминает батьку.

Над нами лес сквозит и шевелится,
проносит кроны, катит свои волны.
Воздушные объемы, мегатонны
необозримого, вот облако садится.

А там, в аду, опять дележ и драки.
Простоволосая еврейка умирает
среди детей, убитых под сараем,
повсюду кровь и пьяные казаки.

Как быль отринуть? Не читать, свернуться
калачиком, все потерять, спуститься?
Через столетья превратиться в птицу,
клюющую всё в страхе?
Как очнуться?..



*  *  *
Забывай меня скорее,
город на большой горе.
Забывай, ведь я старею,
словно точки и тире
в безнадежной телеграмме.
Город, в шаткой суете
остановленный:
«Нет мамы» –
на мгновенье, – он в беде.

Но тебя я не забуду,
теплый шаркающий звук:
ты идешь, спешишь – откуда? –
по Дворянской, враг и друг.
Это ты меня ругаешь
за оставленную грязь.
Это ты меня пугаешь,
издевательски смеясь.
Это ты на Ришельевской
перевешиваешь тень,
свет и полутени – вместо
тряпок, – коротаешь день.
В Горсаду сияешь медью,
серебром усталых труб,
Дерибасовской, что бредит
музыкой бродячих групп.
И мостишь большую площадь
без скамеек и воды.
Открываешь шоу: лошадь!
Школу верховой езды.

Мы в одной огромной лодке,
как китайцы на Янцзы,
но уже есть течь в середке.
Опились гребцы бузы,
рисовой спиртовой браги,
чачи, пива, первача.
Выкинули в море стяги
и рыдают по ночам.

Неужели с той весною,
с майским запахом от лип,
от акаций с резедою
ветра с моря слышен всхлип?
От сигналящих посудин –
этот шорох, этот звук?
Этот вздох, что неподсуден?
Все, за что прощаем вдруг?

*  *  *
Хитрый страж впускает деву,
дева простодушно прячет
взор, и, кажется, уж начат
настоящий разговор
с легкомысленной девицей,
только хищник смотрит: птица
вовсе и не голубица. О, позор!
Воин вражеский! Тревога!
Страж в мгновение заколот.
Пал пелопонесский город,
и разносят клики рога:
«Нижний пал! Бегом же в гору!»
Катятся горшки, скамейки,
валятся тела, и змейкой
потекла река... Как скоро!


*  *  *
В семидесятых не гасили лампы,
и фонари горели до полудня
в тех переулках, что себя в эстампах
увидев раз, преображали будни.
Листва все сыпалась и сыпалась с акаций.
В коммуне жили. Женщин было двадцать.
Глаза их помню с прорисовкой острой.
Какие-то троюродные сестры
да тетки чьи-то, старших братьев вдовы –
отца иль дедушки. Шуршание по дому.
Сейчас я точно знаю, как любили
они готовить. Что могли те годы
им предложить? Дары какой природы?
О, это были чудеса! Но мы забыли.
Летейские покрыли землю воды.
Как содрогались, обступив на кухне
меня, с раскисшим судаком в кастрюле,
одесские хозяйки – беженки с Волыни
и Буковины. О, казалось, хлынет
поток! Тогда они молчали. Это муки
отчаянья. Теперь их нет, уснули.
«О, майн Готт, варить и есть не можно!»,
«О, майн Готт, на что это похоже!..» –
так, кажется, две-три из них шепнули.



*  *  *
Шумит морская ширь, снимает ветер пену.
Какие паруса пристанут к берегам,
неважно, как бывает только в смену
столетий, – удивляешься шагам
не времени, а сонных расстояний:
сближениям невиданных пластов,
к земле прижатым солнцам и слиянью
воздушных красок, световых мостов.

«Возьми за правило...» – А что? В залив относит.
«Ну, сколько раз!..» – «А сколько, я не...» – Тьфу.

И правило одно: всех кто-то просит, просит...
Но всем как будто лень... и ветер влез в строфу...


*  *  *
Преображение! И мир преобразился.
Весь август в травах – чабреце, полыни.
В трамвай одесский входит воздух синий,
он прибыл катером, валятся клубы с пирса.

Купальщица Егорова выходит.
Весь август выставки, сентябрь на школьном марше.
Вдыхаю воздух рыбных сковородок.
Жизнь предугадана судьбой на день, не дальше.
Чего желать? Оторванный листочек
в календаре не оставляет дырок.
Весь в белом Гланц, галантен и восточен,
дает концерт домашний среди дыма.

Михайлик Кушнера зовет для преферанса,
прогулочные яхты входят в моду.
Еще мы имя Пушкина как праздник
здесь произносим. Бог живет в природе.
За Бродского готовы сесть! Ну, выпить.
Какой-то клоун вспомнит, что Иосиф
с такой-то спал здесь, – ни один не выбит
резец из пасти. Вяло входит осень.

Да, жизнь идет. На Кандагаре дети
не наши. Вши распространятся позже.
Пока есть смерть, не остается кожи
на ограниченном до боли контингенте.