Георгий Чернобровкин

В губернском городе тоска. Стихотворения



ОСЕННИЕ ПИСЬМА


1.
Когда к бумаге время подойдёт,
пускай летит в железный синий ящик
с почтмейстерским гербом своим. Так вот,
тебе – пишу о нашем настоящем:
о том, что время вырвалось из пут
и мчится прочь – до красного смещенья,
и если наши дни ещё идут,
то по причине полного смущенья
от неосуществимости любви.
И все слова мешаются в загоне,
лавируют, как люди на перроне,
и не даются, как их не лови.

2.
Величина, похожая на дом,
темна и ждёт разбухшего рассвета.
Окно почти что сдавлено вьюном
и диким виноградом. От сюжета
любовного осталась лишь постель,
фотоальбомов выжатых обложки.
Наверно, есть на свете Коктебель,
есть остров Крым, но нет туда дорожки.
Прожилками застыли облака,
похожие на мраморное мясо.
Сереет ночь и влажная терраса
для одного – безмерно велика.

3.
Иглой пера бумагу исколов,
нащупываю: где ты, vita nova?
И не хватает воздуха и слов.
Когда же сны приходят, то мне снова
всё мнишься ты и осторожный лес,
рассыпанный на жёлтые осколки,
но я во сне не узнаю тех мест,
где живы мы. На прикроватной полке
дремотствуют седые словари,
болванчик так же, головой качая,
ждёт то ли сигарету, то ли чая,
но некому промолвить: «завари»...

4.
Холодный день, горячая мигрень.
Забьюсь под плед, под замершие тени.
Не будет полдня. Время, как шагрень,
скукожилось, и нет ему замены.
Рассыпан мир и некому связать
в единое запутанные нити.
Осталось только строки выдыхать
письма, как в утешительной молитве.
Пишу неутолённые слова,
а жизнь идет, проста и одинока,
тоска черна и острая осока
осенних писем теплится едва.

***
Действительно, здесь холодно. Зима.
Всё не привыкну к этому. Когда-то
был счастлив тем, как бережно стаккато
кузнечиков дрожало… Но стена
теперь над всем, глухая, как пустыня.
Я позабыл лицо твоё и имя,
и даже то, что были мы близки.
Есть, говорят, на свете Мыс Тоски,
на Мысе том, наверное, маяк…
Ах, кто бы взял смотрителем убогим!
Я кораблям бы рисовал дороги,
призывно светом разгоняя мрак...
_ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __

Переплетая линии руки,
снежинки суетятся на ладони.
Рука застыла в снежной обороне.
Я вверх смотрю: там всё же, вопреки
и городу уставшему, и миру
звезда висит, пусть даже для блезиру,
но светит же! и я под той звездой
иду ещё почти что молодой.
И снег идёт, и тишина кругами
расходится. Уже горит рука
от снега и мелодия строга,
которую чуть слышно за словами.
_ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __

Метель по Блоку. Чей-то силуэт.
Шипы оград почти оледенели.
Зима идёт четвёртую неделю,
а кажется, что миллионы лет.
О, сколько нас в девятом этом круге!
Живём и возвращаемся на круги
своя и ждём когда блеснёт маяк.
Но всё не так, и больше нет Итак,
и нас не ждут, и мы всех позабыли.
Повсюду снег. На улице зима.
Ложатся в руки посох и сума.
Се – человек. Но только он бескрылый…

***
Всё думалось, что осень на дворе,
и что ещё станцует бабье лето,
но – ни письма, ни жалкого привета,
и только снег в звенящем январе.

Я не пишу тебе который год,
ты адресат, что выбыл, и, наверно,
уже на жизнь, и жить немного скверно,
когда зима застыла у ворот.

Мне не собрать слова письма вовек.
Прозрачны льдинок хрусткие осколки.
И почтальона, видно, съели волки.
Так и живу. В Макондо выпал снег.

***
Недостижимый адресат,
из тех, кто выбыл в неизвестность,
ты жил и был, а ныне – местность,
кладбищенский, по сути, факт.
Взъерошишь память и тоску
свою познаешь в полной мере:
я тоже жил в эсесесере
по окрику и по свистку.
Я так же медленно ходил
по провисающим канатам,
пил, как и все, ругался матом,
и люто родину любил.
И век двадцатый отзверел,
страна прошла и солнце ясно,
глаза слепит короста наста,
и режет буквы хрупкий мел,
и аспидная врёт доска:
весны не будет. Честно-честно.
Есть лёд и снег. Земля и место.
Вернее, местность, и тоска.

***
в губернском городе тоска,
крыжовник в одури зелёной,
полоска яркого песка,
река, окутанная дрёмой;
ползёт махровая сирень
чернильной кляксой вдоль забора
и, боже мой, какая лень
колеблет нити разговора…
Ты, как надкусанный пирог,
лежишь, провинция, в ладони.
И где тут Бах, и где тут Бог,
не разберёшь на летнем фоне.
……………………………….
Читай себе роман Прево,
качайся в кресле на террасе
и знай, что в мире никого
блаженней нету в дачном классе.
Гроза проходит стороной,
зудит комар над левым ухом
и бомж, пришибленный страной,
опохмеляется сивухой
у магазинчика; в забор
уткнувшись, мочится и млеет.
В разгаре лето и простор
над мелкой речкой пламенеет.
………………………………….

Всё это – Родина моя.
И я люблю её, кривую,
до воробья и муравья,
хотя, бывает, зачастую,
мы с ней никак не совпадём,
но нет другой на свете мамки.
Есть эта речка, этот дом,
на пляже пацаны-подранки…
Над речкой тянется дымок
и грудь уколота иглою,
и по террасе мотылёк
искрой кружится золотою…

***
«Вечер и тени сбиваются кучно.
Скучно раздельно им. Лето в разгаре.
Лес примеряет закат и сургучно
в землю впечатаны сосны. На шаре
дольнем полковников нынче в избытке,
а почтальонов нехватка: до дрожи
ждёшь не письма, так хотя бы открытки -
нет ни того, ни другого. Встревожен
долгим молчанием. Точка. И дата.
ЗЫ. Сколько лет мы не виделись, кстати?»

«Пообещай, что приедешь намедни.
Только не медли. Здесь речка и в заводь
смотрит валун, отливающий медью,
и полагает, что может в ней плавать.
Небо в меня смотрит пристально. Ныне
поздняя Троица, день духовитый.
Лето идёт к своей горней вершине.
Щавель на грядке краснеет завитый,
зреют клубника, смородина, свёкла.
Красное солнце глядит в мои окна».

«Странно, что жизнь началась не сегодня -
так совершенен мой день на закате.
Вот уж, действительно, лето Господне:
речка рябит, как измятая скатерть,
мягко комар тишину полирует,
пахнет смолою и мята томится…
Думаешь: "смерть никого не минует,
только со мною её не случится….»
Ветер кивает верхушками сосен:
«Нет, никого…». И взбирается осень
тёмной водою на берег, качая
чаек над соснами, прячется в складки
неба и мнёт лепестки иван-чая,
полнит собою набухшие грядки…
Всё ли в порядке в твоём королевстве?
Вести сюда не доходят. Не вместе
прожили жизнь, а она не воскреснет.
Жаль. Ты пиши мне. А знаешь, на месте
нашем, где мы любовались закатом
выстроен дом с красной крышей покатой…».

«Шествует вечер в кирпичной рубахе.
Словно на плахе стою на крылечке.
Вот и устали упорные пряхи:
руки и пряжу полощут на речке -
мягко шерстинки плывут по теченью.
Тенью проходит в мой дом воскресенье.
И приближается к летосчисленью
жизнь, что прошла, как гроза в отдаленье:
гром, вроде есть, только ливень далече.
Жаль, что ни письма, ни время не лечат».

«Жизнь паутинкой натянута остро.
Просто порвать и пораниться просто.
Каждый из нас это всё-таки остров -
кто-то поболее, кто-то полоска
рыжих песчинок на отмели топкой.
Все истончимся со временем славным.
Жизнь уплывает рассохшейся лодкой
вдаль по реке и уставшие ставни
дом закрывает. Пиши мне на лето,
в наше поместье из старого света».

***
…наместник прав – Империя больна.
Но проку в этом нам с тобой немного.
Когда страна у смертного порога,
меняется не время – времена,
и остаётся лишь одна дорога:
готовить удила и стремена.
До Рима ли, когда гусиный пух
на площадях расхваливают гиды?
Нам выпадают мартовские иды.
Но только каждый к предсказаньям глух.
Едино всё пшенице: что акриды,
что саранча – не выберешь из двух.

Историкам оставим времена
и проживём достойно что осталось.
Спокойно встретим немощную старость
в кругу семьи. И в ожиданье сна
поймём, насколько бесконечна малость
тяжёлого уже веретена.

IL MAL DI PATRIA

Вот родина, и больше нет иной.
Она пыльцой осыпалась в ладони.
И облака горят на небосклоне,
и ветер поднимается стеной,
и лунный диск, как круглый глаз вороний
по хищному глядит тебе в глаза
примериваясь: клюнуть ли, не клюнуть…
Ты, не смущаясь, можешь в небо плюнуть:
там бога нет, он, молча, вышел «за»
страну, и нас оставил накануне.

Вот patria холодная, как снег,
лежит и дышит серыми холмами.
Рассвет распят на переплёте рамы
и не понять уже который век.
И холодно за голыми плечами.
И мы глядим сквозь мутное окно,
забытые, непраздничные дети.
Отчизна есть, но нет страны на свете,
и даже здесь, в Италии темно,
хотя – луна и с моря свежий ветер…

***
ночь плывёт, а, может, просто стынет.
гамлет спит. офелия – больна.
в королевстве фортинбраса имя
повторяет сонная страна.

спят: вода, клинок и чаша с ядом,
в лондоне – полоний на столе.
тень отца народов где-то рядом
по европам бродит в полумгле.

праведники спят и спят злодеи.
в эльсиноре, как всегда, темно.
пахнут кровью руки брадобрея.
вот такое, мать твою, кино.

***
Перебродивший век, увы, не стал вином:
мы уксус пьём и тем довольны. Меж собою
мы говорим о том, что видим за окном,
а за окном пейзаж напоминает Трою.

Все так же хороши ахейские мужи,
всё то же шелестят кассандровые тени,
и молотки стучат, и точатся ножи,
и вновь три тыщи лет расти до Воскресенья.

Когда же мы уйдём за тот летейский лес,
где ландышевый рай нам ляжет на колени,
мы позабудем всё и вспомним всё, как есть,
но что нам от щёдрот своих преодолений?

Сбивай коня, Улисс. Пусть кованым гвоздём
подденется пейзаж и в заоконной ране
вновь отразится то, чем дышим и живём
здесь, у троянских стен, у вечности на грани.

***
и когда обрывающий линию,
загорится оранжевый лес,
вспомнишь море и тёмную пинию,
с виноградом тяжёлый навес.

И в душе закачается волнами
неприкаянный летний мотив,
и уснёшь, тишиной переполненный,
на ночь краткую жизнь сократив.

И щипать будет душу мелодия,
но, проснувшись, не вспомнишь о чём,
только лес поутру, словно родина
отгорит за затёкшим плечом.