Геннадий Зубов

Купола. Рассказ


Оглашенные


– Мужики!
– Это мужики?..
– Да… Да постойте же! У нас все есть. Выпить есть!..
Виктор Иванович Двоеглазаов и Олег ускорили шаг одновременно, не сговариваясь и не глядя друг на друга. Между тем, две девицы на другой стороне площади не отставали, а одна даже бросилась в их сторону: постойте, подождите – очень даже требовательно.
«Мужики» спешили скрыться из-под света фонаря в тень, которую давало здание бывшего обувного магазина, недавно переоборудованного под церковь. Тут, на их счастье, откуда-то из темноты выкатила машина с непрозрачными стеклами и остановилась. Первая девица юркнула в приоткрывшуюся дверь. И машина было тронулась, но вторая бросилась вдогонку, громко стуча подошвами по асфальту и – догнала-таки!..
Не добравшись до спасительной тени, они сбавили шаг, смутились, обратив внимание на то, что оба машинально вцепились в листогиб. Да… сомнения тех лихих девчонок отчасти имели основание: с одной стороны – Олег, с другой – Виктор Иванович Двоеглазов, посередине – листогиб. А где мужики? А мужиков, собственно, и нет.
Те ночные бабочки – или ранние перепелки (время близилось к рассвету) – кажется утешились. Ну и то хорошо… В то самое время, когда прозвучал предутренний требовательный призыв, между кровельщиками шел оживленный, не сегодня начавшийся, разговор. Но как только машина с темными окнами, подобрав девиц, укатила, лихо тронув с места в карьер, тонкий предмет спора куда-то улетучился. Виктор Иванович вот-вот хотел сказать что-то очень важное, может быть, самый важный аргумент, но его перебили, и этот аргумент потерялся. Только теперь Двоеглазов посмотрел на Олега новыми глазами, так, будто с этой стороны увидел его впервые.
Виктора Ивановича и Олега заставили бодрствовать в этот предрассветный час иные причины, чем ту золотую молодежь, которая отчаянно подавала голос на обочине. Сегодня они выезжали на новый объект. Они начинали крыть крышу в церкви в Лузино. Зная умонастроение Олега, Виктор Иванович понимал его воодушевление. Собственно, так же был настроен и Двоеглазов.
Олег на скорую руку сколотил бригаду – была бы работа, люди найдутся. Его настоящая бригада скоропостижно распалась. О причинах Двоеглазову не сообщили, но, зная вольных народ артельщиков-калымщиков, в этом не было ничего удивительного. Из старой бригады кровельщиков остались только Сергей-Профессор да сам Олег-бригадир. Новыми людьми были Подопригора, и еще Олег надумал взять к себе Виктора Ивановича. Последний был в кровельном деле не то чтобы новичок, но и, конечно, не профессор.
В бригады кровельщиков набивался народ разношерстный. Неизвестно, кем был по профессии Подопригора, только все знали знатного фермера Подопригору, который обрабатывал сотни гектаров земли и выращивал яровую пшеницу. Так тот Подопригора приходился нашему родным братом, и чувствовал он себя за старшим Подопригорой, как за каменной стеной. А впоследствии стало известно, что и сестра у него – московский прокурор. За такой горой можно себе многое позволить. Что он себе зачастую и позволял: на объекте работал с ленцой, так как, видимо, по привычке считал его государственным. Но зато очень усердно, до седьмого пота, распиливал на части в темном душном ангаре стропила, чтобы уместить их в прицепе и увезти домой, из них он сделал впоследствии загон для свиней в собственном сарае. Словом, никаким подопригорой он не был, а клонило его ветром то к сестре, то к брату.
Серега был профессиональным строителем, долгое время работал в столярке при авторемзаводе. Но главным объектом, на котором он трудился не один год и применял данную ему Богом смекалку, считал собственный дом. В строительстве он был силен, только слаб по женской части, и в этом вопросе был чрезвычайно неразборчив, поэтому в бригаде считали его ветреником. Какое-то время он занимался копчёнкой, то есть коптил свинину в остроумно смастеренной коптильне и продавал ее на рынках или доставлял потребителям непосредственно в организации. В скудное по поводу продовольственных товаров перестроечное время копченка была нарасхват. Но как только продовольственный рынок, не без помощи зарубежных производителей, наполнился, спрос на продукт Серегиного производства резко упал. Мастер на все руки, он вошел в бригаду кровельщиков, а коптильню запускал лишь время от времени. Но когда еще та работала на полную мощность, в две смены, он смог купить себе машину.
Вот эту машину, появившуюся на свет благодаря продовольственному кризису и Серегиной предприимчивости, и ждали Олег и Двоеглазов. Теперь они уже не прятались в тень, а стали под самый фонарь, чтобы из машины их смогли заметить. Голосовать не пришлось, она сама остановилась, подобрала их вместе с листогибом и прочим кровельным инструментом и умчала с площади, где они тайно, незримо, сами того не ведая, были соблазнены.

До Лузино было километров сорок, и Олег во время пути, читая незамысловатые помыслы бригадников, рассказал между прочим такую историю. Смысл ее был таков, что, мол, работать будем на объекте особом, поэтому некоторые вредные привычки нужно забыть. И было так: ремонтировали православную церковь. Подошел какой-то мужик и попросил у старушки извести, так как – так случилось – он тоже свою квартиру ремонтировал. Но попросил так, что лучше бы и не спрашивал, а так взял. Божья старушка отвечает: бери, мол, что с тобой поделаешь, но я бы тебе не посоветовала… Но тот мужик совета не послушался и выбелил стены известью из церкви. Долго ли коротко ли, но квартира у него загорелась, то есть выгорела внутри начисто, и белые стены стали черными.
Серега и Толик выслушали рассказ молча и настороженно. В общем-то, они были не против смысла и духа этой притчи, но дух противоречия не покидал их – как жить-то тогда!
Они сидели на переднем сидении, и по всему их озабоченному виду было заметно, что у них что-то свое на уме, и готовы они ко всяким неожиданностям – даже мистического свойства – и будут им как-то противодействовать.
Мужики, несмотря на откровенно прозрачный смысл притчи, предупреждению не вняли, напротив, сделали из него свой вывод. Они чутко уловили, что в предстоящем противостоянии бугор, с такими притчами на уме, им не помощник. Впрочем, даже бригадир не мог знать всех последствий, которые принесет эта стройка, что бригада окончательно распадется, Олег забросит кровельное дело и уедет на заработки в Америку. Все попытки Двоеглазова восстановить коллектив будут безуспешными. Но и это еще не все… впрочем, все по порядку.
У Виктора Ивановича не выходило из головы ночное происшествие на площади. Те утренние жаворонки требовали любви в предрассветный час. Но Виктор Иванович точно знал, что любовь была бы невзаимной – стоило бы им перейти темную площадь. Но почему Олега и Двоеглазова не предпочли на площади? В конце концов, это несправедливо, да и унизительно – чем мы хуже тех неизвестных людей в машинах с темными стеклами.

Они прибыли на объект, когда солнце уже приподнялось над крышами. Медленно, но верно наступала весна. Снег остался только в грязных кучах, которые окружали со всех сторон бывшее здание столовой. Вот это здание и нужно было превратить в церковь. Службы, правда, уже велись внутри несколько месяцев. Олег и Виктор Иванович, перекрестясь, переступили ее порог. Помещение просторное, светлое, после свежего ремонта, вот и иконостас почти готов. Есть и иконы на белых стенах, правда, немного, но есть. Пахнет свежей известью и краской, но уже и топленым воском, и ладаном. Чем не церковь – молись и радуйся! Но и здесь противоречия! У порога, где находился свечной столик, их встретили дамы пенсионного возраста, но еще активные, и тут же с порога набросились на Олега, почувствовав за ним бригадирский авторитет. Настойчиво, прилипчиво стали ему жаловаться, будто только Олега и ждали. Да, все у нас есть: и свечной столик, и иконы на стены повесили, вот и иконостас достраиваем, только вот батюшка… А что батюшка? Да вот можно и в село выехать, покойника там отпеть… и многое, многое другое – чтобы деньги заработать… словом, и без слов было понятно, на что они соблазняли настоятеля.
Олег и Виктор Иванович чувствовали неловкость, стесняясь своей рабочей одежды. Они и позволяют себе грубо осуждать священника, потому что кровельщики выглядят неавторитетно. Олег сунул в карман бушлата военного образца выцветшую спортивную шапчонку, а Виктор Иванович мял свою мохнатую изорву в руках.
В той темноте их одежды не было видно, только общие мужские контуры. Но лошади и женщины интуитивно чувствуют всадника. Те ночные мотыльки его бы тоже не полюбили, мрачно подумал Виктор Иванович. Впрочем, нельзя же так! Все-таки батюшка, да и дамы вполне почтенного возраста, уж никак не утренние жаворонки…
Олег, стоя прямо перед ними, словно провинившийся ученик под пристальным взглядом строгих учителей, сильно покраснел, будто его обдало жаром, будто он подумал о том же самом, что и Виктор Иванович, и смутился.
– Какой-то он у нас безы-ынициативный. Что с ним делать, не знаем.
– А кто у вас батюшка?
– Отец Виталий.
Виктор Иванович и Олег переглянулись. Знали они оба отца Виталия. У Двоеглазова он крестил сына, а Олег сам был крестным отцом у дочери отца Виталия. Был он одно время священником в поселке Т.
– А как службы ведет?
– Ведет хорошо, даже очень хорошо, – почти хором ответили пожилые дамы.
Хоть и не знал еще Двоеглазов, тот это священник, который крестил его сына, или не тот, но захотел за него вступиться. Но видя, что Олег не стал комментировать недовольство дам, промолчал. Позже Олег ему сказал: новый приход, те ли еще расстройства будут.
– А не наш ли это отец Виталий? Очень похоже на нашего…
– Наш – не наш, но полетит отсюда вверх тормашками. Дамы за него крепко взялись, – высказался Олег, когда они уже были за порогом церкви, и, подумав, добавил:
– Вряд ли это он – таких совпадений не бывает.
Оставалась еще какая-то надежда – сколько на свете отцов Виталиев… Но как пришлось им удивиться, когда оказалось, что это был тот самый священник, о котором они сейчас вместе подумали.

История прихода в поселке Т. была непростой. Отец Виталий был священником в поселке по счету… словом, со счету можно сбиться. А первым был отец Николай. Он приехал из Западной Украины, так как своих священников в Сибири остро не хватало. Под церковь отдали бывший обувной магазин. Организовалась община – в основном из пожилых женщин – и появился в самом центре поселка маленький молельный дом с железной крышей, покрашенной в зеленый цвет, с крошечным куполком, неумело склепанным из фанеры самим батюшкой. Общественность поселка, которую составляла местная интеллигенция, благое начинание горячо поддержала. Стали собирать средства на строительство новой церкви. Затем случился бунт. Общественность заподозрила отца Николая в том, что он тратит церковные средства не по назначению. В подозрениях никто не усомнился – дошло до того, что батюшку в рясе прямо в церкви за грудки хватали. Собрался после этого отец Николай восвояси – домой в Западную Украину, хлебнув сибирского гостеприимства.
Так и пошло, один у них пьяница, другой – неопрятный, третий – косноязычный. Но вот что закономерно, бунт поднимали люди околоцерковные, начитанные, но службы посещающие редко или вообще не посещающие. А бабушки в белых платочках – мироносицы, как их назвал однажды священник во время проповеди – те, что были первыми прихожанами и составляли костяк общины, всех батюшек любили: и пьяниц, и неопрятных, и косноязычных. С отцом Николаем, первым священником в Т., долго переписывались после его изгнания, может быть, переписываются и теперь. А что по поводу денег на новую церковь, так они остались в целости. Новые священники старались их не касаться, помня, что стали они яблоком раздора. Впоследствии, когда действительно начали возводить в Т. храм, после всех инфляций и денежных реформ, на эти деньги смогли купить один кубометр строительного леса.
История отца Виталия была сложней. В соседнем селе образовался свой приход. Отец Виталий стал вести службы и там. В этом селе было много потомков переселенцев из Украины, и вместе с подсолнухами, тыквой и украинской песней они привезли в Сибирь унию. Так случилось, что самые активные прихожане той церкви были униаты. Следом за интеллигентскими страстями (по большей части материальными) последовали униатские. Отец Виталий предупреждал: не пропагандируйте свою унию – не допущу до исповеди. Батюшка казался им мало просвещенным – это же уния, все поближе к Западу, не то что отсталые ортодоксы. Только кому поклоняемся: Богу или Западу? Батюшка такой вольной трактовки в догматике не допустил. (Он был очень молод – все мы в молодости догматики.) Наш батюшка не сдался, на прозападную унию не польстился и поставил униатов в тесные обстоятельства. Ату его, невежу! Часть прихода подписалась под письмом к митрополиту. Митрополит всегда принимает решение в пользу общины. Отец Виталий с молодой женой и младенцем исчез из Т.

Рядчики и подрядчики

Пока Олег и Двоеглазов выслушивали жалобу разочарованных дам, мужики, Серега и Толик, оставались в машине. Подъехал Махно, подрядчик. А может быть, и субподрядчик – разве в этих вольных бригадах разберешь, кто есть кто. Он подошел к машине, покусывая ладони. Артельщики заметили, что эта странная и нехорошая привычка проявлялась у него, когда он приходил в нервное возбуждение. Только тогда Серега и Подопригора позволили себе выбраться из машины. В общем, эта часть бригады с первых минут к объекту и к калыму, который этот объект сулил, отнеслась скептически. Да и покусывание ладоней их насторожило. Совсем другое дело Олег. Бригадир благолепствовал, хотя атмосфера была накаленная – котлеты можно жарить.
Некоторые основания для скепсиса были. Махно, который после того как солнце поднялось над крышами, подкатил на новой «десятке» к Лузинской церкви, был для Олеговой бригады подрядчиком: находил объекты, договаривался об оплате и беспокоился о стройматериалах. Бригада выполняла заказ и получала заработанные деньги не прямо от хозяева, а через Махно. Какой-то процент он оставлял себе. Надо полагать, процент изрядный, так как подрядчик ездил на новой «десятке», а постоянный и самый полезный член бригады – Серега-Профессор – на старой «шестерке», появившейся у него благодаря «копчёнке». А Олег-бригадир был вообще безлошадный. До каких-то пор такое положение дел существовало, но не всех устраивало. Зрел внутренний протест, который сейчас безмолвно, но ясно проступал на лице Сереги-профессора. Как, впрочем, и на лице Подопригоры, хотя он был абсолютным новичком в кровельном деле.
После короткого разговора выяснилось, что Махно здесь ничего не решает, существует еще один подрядчик, серьезная строительная фирма, которой Лузинский свинокомплекс поручил реконструкцию здания. Те, настоящие подрядчики, еще не подъехали. Серега-профессор сплюнул себе под ноги и вместе с Толиком вернулись в машину.
При всем уважении к подрядчикам, положение Махно было действительно двусмысленным. Все вопросы решают серьезные люди из фирмы, бригада исполняет заказ. А он кто? Ни рядчик, ни подрядчик.
Вскоре прибыл представитель той самой фирмы – невысокий, но волевой и энергичный мужчина. Они с Махно стали кружить вокруг церкви-столовой, при этом мужчина очень эмоционально и уверенно жестикулировал.
Виктор Иванович, желая предупредить историю, финал которой недвусмысленно просматривался, достал из кармана фуфайки мятые листочки, на которых были какие-то расчеты, и направился за здание, где скрылись рядчики-подрядчики.
Солнце уже значительно поднялось над крышами, и вскоре над ними раздался возглас:
– На хер мне сдались твои трапеции! Засунь их себе в ж… – и над крышей взметнулась стая голубей.
Из-за здания появился Виктор Иванович, более прежнего углубившись в свои расчеты. Он вернулся к бригаде, держа перед собой мятые листочки. Серега нервно сбивал носком сапога примерзший к земле собачий помет, Толик, делая равнодушное лицо, покуривал.
Серега и Подопригора напряженно, не показывая вида, исподлобья, поглядывали в ту сторону, где скрылись подрядчики. Где-то должен быть подвох. Но где? Какие-то манипуляции, жестикуляции, покусывание ладоней – все дело в руках? Объемы, кубометры, погонные метры, тарифы, расценки, процентовка... Но где подвох, так и не уловили – самый важный момент проскользнул мимо их взора. Несмотря на сложные манипуляции руками, помыслы разгадывались и были незамысловаты.
После, когда представитель укатил на машине, Махно подошел и объяснил, что нужно делать. Впрочем, мог бы и не объяснять, по жестам подрядчика бригада поняла, что от них хотят, а как это нужно сделать, они и без Махно знают.
– Вот я и говорю: если высчитывать площадь крыши, нужно сложить все трапеции и умножить на половину площади прямого листа… – Виктор Иванович хотел догнать ушедший уже поезд.
Профессор и Подопригора были смущены и расстроены. Как ни подготовлены они были к таким событиям, имея за плечами долгий строительный опыт, очевидное предотвратить не удалось. Для мужиков важнее было не то, что их обобрали (к этому не привыкать – со времен Ивана Грозного так живем), а то, что не уважили. Чем мы хуже этих малоизвестных людей в машинах с темными стеклами?
– Да подожди ты со своими трапециями!..
Но очень скоро результаты этих невидимых невооруженным взглядом договоренностей – манипуляций, жестикуляций – сказались. Стал поступать стройматериал: лес, железо, гвозди – и в каждом пункте обнаруживалось то, что ни в одной смете не значилось. Махно судить-рядить не стал – и первым же вечером вывез лишнее кровельное железо на личном грузовичке. С избытком было и леса, прихватил он и его. Он бы загрузил еще больше, но грузовичок опасно просел под тяжестью излишек стройматериалов.
Серега и Подопригора, учитывая покусывание ладоней и нервную спешку Махно, уже на следующее утро занесли часть стропил, которые были предназначены для укрепления каркаса крыши, в соседствующий с церковью пустующий ангар и навесили на него собственный замок. Это не столько от хозяев и не от подрядчиков, сколько от Махно. Тот было хотел еще раз наведаться на грузовичке вечерком, да видит – дело чисто. Осталось ему кусать свои ладони. Словом, артельщики дождались своего случая и его не упустили. Словом, гвоздя еще не забили, а стройка уже шла полным ходом.
Теперь Подопригора занимался в ангаре, усердно распиливая стропила на коротыши, чтобы поместить в прицеп. А вечером они этот прицеп тащили восвояси – одну ходку – Сереге, другую – Подопригоре.
Так они, предугадывая обоюдные замыслы, с переменным успехом пытались опередить друг друга. Хотя рядчик-подрядчик и одна половина бригады частично утешились, но противоречия между ними не разрешились. Одни выражали ему полное неудовлетворение – и условиями работы, и оплатой, другой распространял для ушей их жен мелкие слухи, что они лодыри, лоботрясы и выпивохи. Жены верили – не верили, но нервничали. Такие вот страсти и борьба нравов. Хотя эти неудовольствия, думается, были недоразумением, судя по их, близким по сути, убеждениям, они могли бы дружить домами. Но ведь Олег сразу предупреждал: или меняй убеждения, или запасайся известью.
Виктор Иванович тоже был того же мнения... Только как жить-то тогда?
Углубившись в свои расчеты – трапеции, полутрапеции, ошибка где-то в расчетах? – Виктор Иванович не обратил внимания, что в результате манипуляций-жестикуляций полное неуважение, то есть неудовлетворение, проявили не только к мужикам-артельщикам, но и к нему самому.
Наконец, забрались на крышу. Расклад получается такой: две двускатные крыши перпендикулярно пересекаются, на месте пересечения – купол с крестом. Ничего сложного. Приступаем к работе – снимаем шифер и старую обрешетку.

Времена круто переменились и предъявили новые, доселе неведомые требования. Эти перемены всех глубоко затронули – вон Подопригора усердно пилит, потея, стропила в душном ангаре, усваивая новые формы экономических отношений. Хотя, какие они новые – старые как мир. Перепилка стропил, по современным меркам, – это отсталые технологии.
Когда образование, профессия, квалификация, опыт перестали кого-либо интересовать, народ начал разбегаться кто куда. Обстоятельства загнали Двоеглазова, в общем-то кабинетного работника, на крышу. Нельзя сказать, что он не любил эту работу. Во-первых, какой простор!.. Во всяком случае, здесь он чувствовал себя более безопасно, чем с той свободой, которая бесстыже и агрессивно рыскала на площади.
Время здесь текло по-другому, и ему показалось, что бедствия, которые стали его преследовать, пройдут стороной. Однажды он увидел на крыше расплавленный солнцем, бессильно повисший на ограждении забытый рулон рубероида. Время здесь будто потеряло свою последовательную упругость, ритмичную неотвратимость и безвольно потекло. Кровельщики, закончив свои работы, покидают крыши, и они надолго остаются пустыми. Вот деловая доска, брошенная на полпути, стопка шифера, от времени поросшая грибковой зеленью… Кто-то, видимо, хотел утешиться, да не утешился. Что ему помешало – теперь не узнаешь. Все осталось на своих местах, даже гвоздь, выпавший из рук увлекшегося кровельщика. Только голуби, ставшие здесь единственными обитателями, неравномерно покрывают все это хозяйство пометом. Но это натуры ветреные, в отличие от человека малодеятельные и непредприимчивые – здесь любят друг друга, высиживают потомство и здесь же умирают, мало заботясь о внешних атрибутах…
Двоеглазову нравилось это состояние, и он надеялся найти здесь покой…

Бригада

…Надоело жить в нищете, а кругом нищета, бескультурье, невежество… Он особенно и не выбирал. Так судьба распорядилась. Вытолкнула она его – ни статуса ни вида! – сюда, в дикие бригады калымщиков. Была поздняя осень. Виктор Иванович забрался на чердак, где старая крыша бывшего военкомата уже снесена, а новая над службой занятости еще не построена. Кругом в полном хаосе были нагромождены старое покореженное железо и битый кирпич… как при Рюрике, подумал Виктор Иванович.
На нем были поношенные брюки от выходного костюма (хотел было надеть еще пиджак, но передумал), на ногах – битые-перебитые, но еще крепкие ботинки, на плечах – новая фуфайка, правда, с огромным масляным пятном на левом поле, видимо, принадлежавшая когда-то неопрятному механизатору. Телогрейка была не по размеру велика и скрывала его оскорбленную надломленную спину, которая недвусмысленно протестовала против бескультурья и существующего порядка вещей. В таком неоднозначном виде он и предстал перед своими новыми сотрудниками.
В то время бригаду составляли второгодник Андрюша, вор-рецидивист Серый, которого вскоре посадили, толстяк Володя, прозванный Дергушей за то, что неправильно резал железо, оставляя заусенцы, и отдергивал руку, когда ранился о них, впоследствии сбежавший от изнурительных работ. Беженец Палыч, абсолютный талант в плотницком и столярном деле, но в кровельном новичок, впрочем, как и все члены бригады Василича. Да и надо сказать, бригада была особенная.
Василич очередной раз поссорился с казаками-пропойцами, впоследствии создавшими собственную бригаду, прозванную по имени своего атамана «петровичами». На следующей почве. Василич пил нерегулярно, но запоями. Его организм мог существовать без водки некоторое время, а петровичи таких долгих перерывов не признавали. Если с утра во рту у казаков-петровичей ни маковой росинки, то в округе объявлялось чрезвычайное положение.
Как только у бригадира заканчивался запой, единодушие в бригаде исчезало, и дисциплина резко падала. Вольницу петровичей можно было терпеть только в пьяном виде. Наконец, Василич махнул рукой и сам вышел из бригады. Он решил им доказать, что они без него никто, и он может их заменить – вот хоть этими неотесанными чурбанами.
В телогрейке с чужого плеча, скрывающей его оскорбленную спину, Виктор Иванович чувствовал себя неловко. В бригадах калымщиков, где от каждого по способностям, но деньги поровну к ловкости нового члена бригады относились требовательно и предвзято.
По спине пробежал холодок, а в рукаве произошло какое-то шевеление. В первую минуту он подумал, что это нервное. Ничего тебя хватило, до судорог… Желая прекратить этот малодушный процесс, он сунул левую руку в правый рукав – и достал оттуда мышь… Мышь серую, домовую, судя по способности приспосабливаться к среде обитания и похожую на космополита. В своей новой телогрейке он мгновенно взопрел. Что это? насмешка, издевательство? Он-то хотел другое впечатление произвести: «Мужики! (Потенциал у него, конечно, поменьше, чем у тех девок на площади, но тем не менее). Как дальше жить будем? Так жить нельзя!» А вышел конфуз. Еще бы газету из рукава достал. Но как неожиданно преобразилось его самомнение!
Эта мышь, с темной шерсткой на спине, долгое время жила в его квартире и вместе с ним делила кров и незамысловатый стол. Теперь, посчитав свое положение унизительным, она решила сбежать из квартиры Виктора Ивановича и нашла такой вот остроумный способ, забравшись в рукав промасленной фуфайки. Стол становился все скуднее, правда, хранилось в подвале пару мешков прошлогодней картошки, но всю ее, до последней картофелины, надкусила какая-то наглая крыса, обильно пометив к тому же собственным пометом. Такой картофель мышь есть отказалась, у Виктора Ивановича же выбора не было – и он доедал прошлогодние запасы вместе с крысой.
- Ловко! – вставил Серый, но, видимо, опрометчиво.
Бригадир нахмурил брови: мы здесь будем в кошки-мышки играть или крышу крыть?
Двоеглазов боялся, что мышь и здесь проявит свой беспардонный нрав – она бесцеремонно объедала его целый век, а когда продовольственные запасы истощались, демонстративно громко скреблась за стенкой. Виктор Иванович подержал ее некоторое время за хвост, всеми силами изображая на лице равнодушие, и опустил на слежавшиеся опилки. Она на мгновение замерла, почувствовав себя слишком домашней и тонкокожей среди этих печенегов на лютом сквозняке, который царил на чердаке… Ужаснулась своим мыслям и проворно юркнула под тяжелый стол бригадира, оставив Виктора Ивановича один на один с «печенегами»…

– А что ты хотел сказать, Виктор Иванович? – позвал Олег Двоеглазова.
Он внизу под стеной за своим бригадирским столом готовит и подает на крышу «картины», которые Виктор Иванович приколачивает к обрешетке.
Страдание – сострадание… сочувствие – понимание… взаимность…
– Тогда, на площади…
– Не помню, из головы вылетело…
Нет, это не тот бригадирский стол, за которым Василич, как хорошо отлаженный станок-автомат, проворно производит «картины» одну за одной – только поспевай. Здесь есть место для перекуров и для размышлений… в дни благополучия пользуйся благом, а в дни несчастий размышляй. Здесь на скате, в постоянной опасности соскользнуть и скатиться вниз, многие вещи видятся под другим углом зрения.

Нашел Двоеглазов сочувствие и понимание в новом коллективе? Нашел, да не то, на которое рассчитывал.
Атмосфера была – котлеты можно жарить. Фокус произвел на членов бригады двоякое впечатление. Серый опрометчиво вставил: «Ловко!» Но, заметив, что остальные члены бригады отреагировали на этот трюк настороженно, осекся. Впрочем, на такое представление он был способен и сам: из его квартиры не только мыши сбежали, но и тараканы околели.
В конце концов, артельщики ничего неуважительного для себя в представлении не усмотрели, и Василич из снисхождения принял Виктора Ивановича в бригаду.
Едва обернулся – сзади злой шёпот: «Почему Двоеглазов? А мы одноглазые циклопы, что ли?» Чтобы впредь избежать опасных, с непредсказуемыми последствиями трюков, он свою вызывающую спину в промасленной фуфайке (которую здесь уважительно называли телогрейкой) старался не показывать и никого ею не смущать.
Спина Виктора Ивановича к имени никакого отношения не имела. Видимо, его какой-то далекий предок получил прозвище Двоеглазов за то, что один глаз у него был темнее другого и слегка косил, и поэтому выражение лица у него было невольно дерзкое и отчасти наглое. Не всем эта особенность в поколениях доставалась. Вот Виктору Ивановичу досталась. А в бригаде он получил прозвище Студент, хотя был уже далеко не студенческого возраста, благодаря своим разносторонним знаниям, больше книжным, и тому, что прослыл он здесь человеком легкомысленным и несерьезным (этому отчасти мышь поспособствовала).

Нашел бригадир для Виктора Ивановича напарника, Серого, вора-рецидивиста, и они вдвоем неумело лепили «картины» одна к другой как бог на душу положит. Серый, услышав внизу под крышей не собачий лай бригадира, а ровный раскатывающийся говорок во время перекура, поспешно нырнул в щель, выпиленную в частой обрешетке, на чердак. Виктор Иванович спешить не стал и задержался наверху, греясь под последними лучами низкого осеннего солнца.
– Куда?! А ну-ка назад! На крышу! И не слезай оттуда… – загрохотал Василич грубым басом.
Вслед за ним, в той же тональности подтявкнул на Серого Андрюша, строго стоя на страже своенравного характера бригадира.
Серый взлетел на крышу – как только в щель попал?
– Как в тюрьме, – посочувствовал Виктор Иванович.
Серый рассказывал Виктору Ивановичу, как он после первой отсидки, в первый же день освобождения, еще не добравшись домой, едва глотнув воздуха свободы, в городском автобусе вытащил у бабки из сумки кошелек. И случилось это так дерзко и в такой же степени неумело, на виду у всех пассажиров, что его тут же задержали. В отделении дежурный вывернул перед ним кошелек: смотри, здесь пять рублей. Получишь за них пять лет. Такой тебе предъявлен жесткий счет. Судья, правда, скостил ему год, а потом он попал под амнистию, и вышел через полтора года.
По своему ветреному характеру он был бесталанен в каком-либо ремесле. В каждом своем движении неуверен, суетлив, словно ожидая унизительного окрика, подзатыльника... Рассказывая же о тюрьме, Серый начинал рисоваться, и болезненная неуверенность его куда-то улетучивалась. Откинешься на нарах… и так далее по тексту, вся приблатненная бравада.
Все его криминальные вылазки были нелепыми и исключительно все заканчивались тюрьмой. Но с непонятной для самого себя регулярностью он впадал в эйфорию – лез в форточку чужого дома, грабил прохожего на самом людном месте средь бела дня. Этот ветер подхватывал его всегда на распутье, в момент между тюрьмой и свободой. Дом его был расстроен, да, наверное, и не построен еще. Но он легкомысленно искал свободы, и в этой пьянящей кратковременной вседозволенности, когда исчезала его патологическая неуверенность, и казалось, что ему все по плечу и все его заветные желания исполнятся. И хотя грозные последствия настигали его неминуемо и горький опыт подсказывал: по легкомыслию не поддавайся скоро внушениям этого духа – он же поддавался очень скоро.
Может быть, так он защищал себя от окриков таких вот грозных бригадиров.
– Смотри, какие шмары курсируют справа по борту. Эй, красавицы, не проходите мимо!.. Сердце красавицы склонно к измене… – кричал Серый радостно сверху.
Отсидеться на крыше не всегда удавалось, периодически, как несчастье, туда наведывался Андрюша.

Легко этим птицам, голубям, рассуждал Виктор Иванович, оседлав конек и прибивая последнюю картину в ряду. Согнали их с насиженного места, сорвались они, перелетели на другую крышу, а эту забыли. Будто ее и не было. Человеку не то: у него без скрывища, что без бывища…
На земле за бригадирским столом Олег гнет свои картины и подает наверх, Подопригора в перерывах между перепиливанием стропил в ангаре что-то кумекает над куполом. Ну, кумекай, кумекай, а Виктору Ивановичу и здесь хорошо, на крыше. Все подальше от соблазнов. Вот так неспешно, рядком да ладком и построим крышу над церковью в селе Лузино, от всяких бурь и непогод.
Когда выполняешь однообразную работу, впадаешь в мечтательность, наплывают посторонние картины – в мыслях свободно и быстро обтекаешь вселенную! Вернулся – перед тобой все та же деталь (молотка не успел опустить!). Они плывут одна за другой, кажется, произвольно. Но это только кажется, что произвольно – за бригадирским столом неутомимый мастер готовит их по продуманному плану и подает на верх в строгой последовательности, чтобы воплотить свой замысел…

Отсидеться на крыше не всегда удавалось, туда, как по часам, наведывался Андрюша. Голубей, вечных спутников кровельщиков, в бригаде с некоторых пор стали подзывать так: андрюша, андрюша… и – удивительно! – голуби на этот зов отзывались. Хотя голубиного в характере Андрюши не было ни на зернышко. Скорее так: сын в отца, отец во пса, и все в бешеную собаку.
Забравшись наверх к напарникам, он сначала придирчиво оценивал их работу, громко, для ушей бригадира, комментируя работу горе-кровельщиков. Затем, используя патологическую неуверенность Серого, хладнокровно измывался над ним в свое удовольствие. Насытившись, он по-хозяйски расставлял ноги, отряхивал сигаретный пепел с рабочего комбинезона, так, чтобы не оставалось сомнений, что всё предыдущее относится и к Виктору Ивановичу, и спускался на чердак. Так он использовал короткие перекуры, душевно, так сказать, отдыхая.
Отчаявшись приладить последнюю фигуру, Виктор Иванович выпрямился. Над ней согнулся Серый. Теперь ситуация стала безвыходной.

Виктор Иванович выпрямился и осмотрел окрестности, прилегающие к лузинской церкви. Одна сторона крыши спускалась в тихий дворик, огороженный пустующими заброшенными ангарами (но теперь фактически перешедшими во временную собственность Подопригоре). С другой стороны открывалась базарная площадь, обнесенная железной решеткой. Через несколько дней, как начались кровельные работы в церкви, рынок перенесли на одну из центральных улиц. В один день все это пестрое китайское разнотоварье поднялось и опустилось под старые клены, правда, недалеко, в метрах ста от церкви. Но один атрибут этого вечно праздничного ярмарочного раздолья остался. Вагончик-пивнушка каким-то якорем, известным лишь хозяину и его серьезным покровителям, здесь зацепилась.
На заднем дворе бывшей столовой из подтаявшего снега колоритно выступала грязная свалка.


Резал, резал Дергуша кровельное железо до кровавых мозолей, терпел брань бригадира – и, наконец, сбежал. Следующим был Серый. Бесталанный в каком-либо деле, он подался вновь эйфории – что ему соха, была бы балалайка, – он опять где-то прогремел – и в который раз пошел по этапу.
На Палыча бригадир возлагал особые надежды – мы с тобой такое построим, чего свет не видел! Но Палыч-виртуоз, что касалось плотницких и столярных работ, остаться в бригаде отказался. Очень уж непредсказуем был нрав бригадира.
Впрочем, недолго продержался в бригаде и Андрюша. Странная идея засела в его голове. Он как-то для себя открыл, что, чем меньше человек в бригаде, тем большая часть денег за сдельную работу ему лично достанется. Нашел такой вот короткий путь к деньгам. Он стал постепенно насильственно выдавливать из коллектива наиболее слабые случайные элементы, используя все средства своего стервозного характера. Но не учел специфику коллективного труда. Будто появляется какой-то незримый покладистый помощник: оглянуться не успел – твою работу кто-то за тебя сделал. Да, в больших бригадах большая вероятность обзавестись тунеядцем, но и в этом случае работается проворней. Чем это объясняется, трудно сказать, может быть, какой-то особой психологией совместного труда.
И вот когда Андрюша в одиночку стал изнемогать от немыслимых объемов, когда все картины, замки, сливы, трубы принадлежат уже больше никому, а только ему, он сорвался. Сорвался на Василиче. Такого бригадир кровельщиков, по существу идеолог и основатель кровельного дела в поселке Т., спустить не мог – полетел, образно говоря, Андрюша с крыши вверх тормашками.
Еще раз Василич принял Андрюшу в бригаду. Тогда он привел с собой отца… но сын в отца, отец во пса… словом, Василич сам сбежал тогда из той бригады.
Скоро Андрюша из памяти артельщиков стерся, осталось только то, что стали кровельщики подзывать голубей: андрюша, андрюша… Когда у калымщиков кончились продукты, они от безвыходности пошли на такой грех – стали ловить своих единственных доверчивых сожителей, чтобы прокормиться. Андрюша ловил их особенно азартно – и тут же душил, с каким-то самозабвенным остервенением.

Объект, во всяком случае, заказчику сдали, бывший невзрачный военкомат преобразился в роскошное здание службы занятости. Одно слуховое окно в праздничном кокошнике наседает на другое слуховое окно в кокошнике, от карниза к коньку ни одной прямой линии, да и конька, собственно, нет, заканчивается эта изломанная конструкция полусферой. И, в конце концов, на довольно скромное здание бывшего военкомата легла не к месту пышная замысловатая фигура. Легла, расползлась и задавила. Получилось перевернутое корыто с кормушками, правда, замысловатой и неординарной формы. Обыватели задирали головы вверх так, что шапки сваливались: однако ж… Но, в конце концов, замысла Василича не одобрили. Служба занятости – что это? Дом плача, сюда приходят с протянутой рукой, когда пойти уже некуда. А тут какой-то парад победителей.
Если это крыша – с какой стороны на нее не посмотри, взгляд круто тянет вверх, до самого конька, и дальше – взлет, парение… Она должна быть легкая, как крыло… А здесь больше своеволия и причудливости, чем гармонии. Но Василич своих эстетических вкусов обсуждать не позволял и продолжал строить по собственному уразумению. Ему-то что! Хоть тюрьму в кокошниках и с башенками!
Смекалистый, мастеровой, неутомимый, высшие технические знания впитывал как губка, Василич изнывал под гнетом дуроломов-начальников. Он собрал бригаду кровельщиков. Вольный артельный воздух вскружил ему голову. И здесь его своевольная натура развернулась.
Сам технологию разработал, сам проект придумал, сам воплотил. Архитектор, дизайнер, строитель в одном лице. Что деньги? Это мелочевка для андрюш. Здесь есть место для фантазии, вдохновения. Небывалый полет мысли. Воплощение незаурядных замыслов.
Но вот в чем фокус. Как ни напрягал фантазию Василич, как ни тужился – всегда выходило корыто. Разных модификаций, хитроумных конструкций, но в заключение – корыто. Ну что тут поделаешь! А мы хотели еще сюда башню со шпилем! Публика запротестовала, пришлось шпиль из проекта убрать. Василич досадовал, что его замыслы не воплотились. Вот был бы символ нашего времени! Банк на его фоне померк. Поднялось бы это корыто с кормушками и царило над поселком, чтоб внятный и угрожающий смысл прозвучал, чтоб задумались…

***

У тебя всё девки на площади из головы не выходят, Виктор Иванович, и свербит беспокойная мысль, словно подвальная мышь: почему не предпочли нас на площади…
Он склонился над все той же деталью у конька и пока не сдвинулся с места. Пока мы рядимся на Лузино, другие бригады таврических кровельщиков, всё бывшие ученики Василича: петровичи, вторая бригада Махно, свежеиспеченная Лёхина, – ударными темпами кроют крыши по всему околотку. Нигде это в сводках не отмечается, официально показатели не подводятся, но о достижениях и трудовых подвигах друг друга бригады хорошо осведомлены. Конкуренция, бля!.. А у тебя, Виктор Иванович, все одна и та же картина…

Тот объект сдали без сучка без задоринки. Очередь стала за расплатой, но расплата пришла не скоро.
Василич – Александр Васильевич Кутузкин, основатель кровельного дела в поселке Т. – по своему обыкновению предстоящее дело всегда хвалил, в том смысле, что оно сулило хороший куш. И всегда выезжал на новый объект в возбужденном состоянии (а чтобы его привести в возбужденное состояние, нужно было не меньше двух бутылок водки), поэтому воспринимал предстоящие трудности с некоторой долей эйфории. Этой эйфорией он заражал всех членов бригады. И хотя на горьком опыте кровельщики знали, что посулы бригадира – это, по меньшей мере, недосягаемые высоты, но заражались настроением бригадира.
Все начиналось как всегда – возбуждение, эйфория, но когда она проходила… Обрешетка прибита как попало, плоскости не выровнены, нужно было поднимать над крышей вытяжные шахты и фронтон. То есть делать кирпичную кладку и поднимать кирпич и раствор на третий этаж вручную. То есть как всегда – на себе, на живот, на хребет.
Бригада как никогда работала ритмично, и Василич не запил, хотя был повод – день рождения у Лёхи. Выпили за ужином, даже по второй не налили – и спать. И в две недели работа была закончена. Прораб смотрел и удивлялся: мастера, умельцы! Но больше всего он удивился тому, как они смогли карниз подвесить на 20-метровой высоте, без крана, лебедки и без лестницы? Так мы ж кровельщики – что те голуби!
Нужно еще сказать о новых впечатлениях, которые вынес Двоеглазов после этой стройки. Дом, похожий на заселенную крепостную стену с башнями и бойницами, изящной змейкой лег в пойме большой реки на землях профилактория шинного завода. Почти в центре города и в то же время в стороне от скоростных магистралей, а высокие тополя старого парка скрывают его от постороннего взгляда. Тишина, благодать, первозданная пойменная природа. Здание разбивалось на «типовые» квартиры, хотя внутренняя планировка была эксклюзивной. Под землей – два гаража и бассейн трехметровой глубины. На первом этаже – холл (хозяйке планировка не понравилась, и она велела снести все перегородки). Второй этаж – комнаты, душ, биде, ванна, еще комнаты, ванна и биде. Это тоже не понравилось. Простора мало. На четвертом уровне – мансарда с каменными колоннами. Выйдешь на балкон, дух захватывает – какой простор!..
Хозяин оказался на вид неказистым энергетиком. Наш энергетик в жилконторе поселка, Василий Иванович, только и имел старую «шестерку», да такую потрепанную, что стеснялся выезжать на ней днем за ворота. Странные времена, воля ваша, размышлял Двоеглазов, если бы он был один такой энергетик, так нет же: в этой крепостной стене несколько десятков квартир обустроилось. И все энергетики?
А вот на пригорке новый «типовой» дом строится. Днем и ночью кирпич разгружается, КамАЗами завозится. Очень спешат. Так спешат, будто воруют. Кирпич разгружается солдатами министерства обороны, хотя дом строится для начальника управления внутренних дел. Нет, странные времена, все смешалось.
Очень скоро начальник тот умер. Не довелось ему, бедолаге, в новом доме у горячего камина посидеть, но хоронили его с почетом – хоть этим утешился. Нет, не всем выпадает такая горькая участь, некоторые успевают еще посидеть. У камина тоже, конечно. А ты спрашиваешь, почему спешат?
Сильное впечатление произвел на Двоеглазова хозяин строительной конторы, куда подрядились кровельщики. Вот вам живая картинка. Этот тип руководителя резко отличался от старого корпуса директоров, редко кто из которых доживал до пенсионного возраста, а если и доживал, то с двумя инфарктами.
Он подъезжал к строящемуся объекту один, редко когда два раза в день, но всегда с бульдогом. Он выходил из машины с железной короткой тростью и выпускал собаку, которая мочилась на ноги рабочим, принимая их за строительный мусор. Как всякая воспитанная собака, бульдог был верен своему хозяину и инстинктивно перенимал его привычки. Вот вам непридуманный новый тип руководителя, на которого возлагались большие надежды в переходный пореформенный период.
Придумывали-то умные и образованные, с интеллектом, а в результате – бульдог с железной челюстью. Ошибка в расчетах? Нет, ошибки никакой нет – Виктор Иванович проверял. Чтобы поддержать эту хитроумную, искусственную, громоздкую конструкцию (так называемые экономические реформы) – грандиозную в замыслах, – братки и выходят. Могут быть разные конфигурации – ментовская крыша или бандитская, – но в результате – хозяин и бульдог с челюстью.
После того как бригада кровельщиков сделала свою работу и сдала объект, наступила долгая и мучительная расплата. Двоеглазов регулярно являлся к высокому сплошному некрашеному забору, за которым находилась бандитская стройконтора и за который его никогда не пускали. Только откроется задвижка у ворот, рявкнет охранник в окошко что-нибудь непристойное. Что ему оставалось делать – гавкнуть в ответ?
Виктор Иванович продолжал ходить к некрашеному забору, уже не для того, чтобы получить вознаграждение, а изучить процесс.
Хозяин с бульдогом и не собирался воздавать должного Двоеглазову и остальным членам бригады. На что рассчитывал этот строитель, когда не давал расчет артельщикам? На свою бульдожью челюсть? Но он не знал характера кровельщиков – по самому краю ходим, на недосягаемой высоте. Но кто-то ведь знал!
На что соблазнял «строитель» и вся присна кровельщиков, на что подталкивал? Впрочем вся присна и не знает до конца замыслов неутомимого мастера, а так – принеси, подай, на подсобных работах. Не знают, чью волю исполняют, но некоторые – и с восторгом!
Вот Василич (когда в возбужденном состоянии) исповедует такую теорию: если этот не заплатил, следующий двойную цену заплатит, за этого рассчитается. С таким значительным видом – Конфуций! Но пусть в эйфорию не впадает, что следующий подрядчик будет попроще. Проще нас, мужиков, он не найдет. Мы последние в этом ряду. Как всегда – со времен Рюрика – на себя, на живот, на свой хребет.
Наконец, бригадир, плюнув на теорию, подъехал к воротам конторы на джипе своего нового подрядчика, цвет которого был темнее, чем машина у того «строителя». Это произвело на руководителя сильное впечатление, и он рассчитался с бригадой.
Когда Василич входил в ворота стройконторы, ему предложили взять с собой пистолет. Хоть и газовый, но все же. Бригадир отказался – он хоть и закоренелый кровельщик, но человек миролюбивый.
За воротами его встретил, помимо хозяина, майор милиции – у нас своя крыша, а у них своя! Это строитель записал кровельщиков в разбойники и направил свиток наверх, с твердым убеждением, что решение примут в его пользу.
Майор в решении был совсем не убежден и спросил взволнованно: почему вы угрожаете? – Так рассчитываться нужно с людьми по-человечески, ответил Василич, делая китайские глаза.
Жадный интерес к деньгам не проявили, топорами друг друга не порубали, только за чубы потаскали. Чаяний ваших по простоте своей не оправдали. Извините, коли что не так.
Но заслуженное требует воздаяния. На этом твердо стоим. А как жить тогда?!

***

…Вот гвозди Бог послал, бей не бей – не лезут – ввинчиваются! Не стальной гвоздь, а нарубленный из арматуры, для гвоздей не предназначенной. Между пальцев можно согнуть. Прислали их целый мешок, таких крыш три можно покрыть. Да они и «ввинчиваются» через два на третий. Тот энергичный прораб, видимо, тоже каким-то образом утешился. Виктор Иванович не бьет, присобачивает – не над церковью будет сказано – эти так называемые гвозди. Зато, если прибьется – не отдерешь!..
Виктор Иванович, оседлав конек, с другой стороны кровли, с которой базарная площадь с пивнушкой, наблюдает совсем другую картину. И тогда все у него валится из рук: и деревянный молоток, и железный брусок с ручкой, прозванный в обиходе «обстукивалкой», и ножовка, скользнув в щель между обрешеткой, летит с крыши на чердак, за ней приходится неоднократно спускаться.
Не надо рассказывать нашему человеку, какая атмосфера царит в этих заведениях. Не понаслышке знали эту атмосферу и кровельщики, но до поры до времени были от нее отгорожены. Особенно бурно начинала закипать та внутренняя жизнь, о которой словами не расскажешь, после пяти часов. Мужская часть трудового коллектива мясокомбината окуналась с головой в эту полулегальную жизнь. Высунешь голову из пивнушки – пустая базарная площадь, по которой ветер равнодушно гоняет пустые пластиковые бутылки, окунешься – такая накаленная атмосфера – котлеты можно жарить. Такие нешуточные страсти, такая бьющая через край жизнь – дух захватывает!
Продолжалась эта жизнь и в рабочую смену – прямо с утра. Была она не такой бурной, но все же. Маленькая толика этой жизни вырывалась наружу, когда страсти не могли удержаться в четырех стенах узкого вагончика.
Один приходил сюда как на работу и уже вскоре после открытия закипал. Кровельщики хорошо его запомнили, да и трудно было не запомнить – регулярно, как по часам, он выходил с человеком из пивнушки – и каждый раз с новым! – и провоцирующее скандально предъявлял своему собеседнику претензии и полное неуважение.
Сколько это может продолжаться! Тебя конкретно это не провоцирует – ты хоть и далеко от этого скандального эпизода, на высоте, но какой-то внутренний вызов чувствуешь, и весь инструмент валится из рук. Словом, этот спектакль, разыгранный на площади, отвлекает от работы.
Выход первый. Наконец-то наступил этот долгожданный момент, этого, невысокого, рябого, с гнусным голосом, отвели за вагончик. Если сказать, что он вышел оттуда расстроенным, значит не сказать ничего. На него словно рухнул потолок, когда в надежности опор он был абсолютно уверен. Но, главное, он онемел и, к счастью, надолго.
Серега-профессор и Виктор Иванович с крыши как с трибун с живым интересом наблюдали этот спектакль. Они смотрели, как рябой, расставив руки, растерянно и бессмысленно оглядывался сторонам – откуда это! Сергей значительно поглядел на Виктора Ивановича: могут и поддать – там, на земле. Не всегда отсидишься на крыше. Так бывает. Довольно часто. Всегда. Сцена классическая – заслуженное требует воздаяния.
Выход второй. С выносом. На площади стремительно развернулся джип с темно-фиолетовыми стеклами – у всех черные, у меня – темно-фиолетовые! Оттуда выпрыгнул, словно кузнечик, молодой человек в коже и как на пружинах поскакал к вагончику. Вломился в двери. Нет, если даже туда только что завезли свежайшее пиво, так в двери не входят. Так и оказалось. Оттуда тут же с ревом вывались две девицы, в ярких модных, но дешевых нарядах. Молодой человек, не откладывая дело в долгий ящик, тут же у пивнушки начал их дубасить, пока они в своих не по сезону коротких юбках и ажурных чулках не плюхнулись в грязь.
Молодой человек размахивал кулаками в запальчивости, и от его ярости больше пострадали стены вагончика, тем не менее, девицы ревели хриплыми голосами – больше их расстроила выходящая за рамки скандальность эпизода.
«Оттвиздили!» – обескуражено голосили они, растирая кулаками краску по лицу. Сегодня, рядясь в ажур и короткую свиную кожу, презрев все правила приличия (ведь, объявлена свобода, бля!..), они рассчитывали на иные последствия.
По отголоскам, доносящимся с базарной площади, Виктор Иванович узнал о причинах избиения на площади. Эти две яркие по-базарному одетые девицы – ягодки, первые плоды ветреной свободы (правда, в таком виде она выглядела не очень соблазнительно), – прежде чем приземлиться в пивнушке, с утра побывали у приятельницы, сестры того самого молодого человека, что на джипе ворвался на площадь. Отвалили оттуда через пару часиков – им-то не привыкать, а к сестре вызвали «скорую помощь». Что за гадость они пили с сестрой того брата – им почём знать? День как день, ночь как ночь. Только ходит за ними по пятам какая-то вечная катастрофа – откуда что берется?
Акт третий. Виктор Иванович ждал нового выхода. Из пивнушки. Кто же следующий?
– Ты здесь? А мы видели тебя в вагончике. Только что! – Это Сергей и Подопригора поднялись к Виктору Ивановичу в ложу… то есть на крышу.
– Я там не был… еще, – неуверенно откликнулся Виктор Иванович.
– Туда только что зашел точно такой же как ты – в очках, с усами, невысокий. Так ты там точно не был?
– Да нет же, – вторично отказался Виктор Иванович, но намек понял.


Аптека, улица, фонарь


Это было случайным совпадением. Олег-бригадир не смог выйти на работу, а Сергей с вечера выпил лишку. И этого было достаточно, чтобы бригада загуляла. Дверь заветного вагончика открылась и для кровельщиков.
Вначале Сергей вежливо попросил: только бутылку пива – колосники горят, мочи нет. Сбегал – принес. А почему только для себя? Сбегал, подбодренный, еще раз. Вначале разбавлялись пивом в складской комнате, в которую входили с черного хода. А когда, перейдя площадь, вошли в вагончик – перешли на крепкое.
Так бы и ничего – обычная попойка, если бы не Подопригора. В обыкновенной жизни молчун, а тут – цицерон! Позже солировал Сергей.
Подопригора оказался страстным лошадником. Своих лошадей он не имел, но всегда мечтал… Когда лошадь перейдет в галоп, вытягивается в струну – седло можно вокруг спины обернуть. На чем всадник держится – непонятно. Одним словом, летишь – дух захватывает!
Градус в подсобке все повышался. Это вам не стропила в ангаре перепиливать – здесь накал на порядок выше. Здесь страсти кипят нешуточные… и небывалый полет мысли. Пьянил их больше не прибыток – что там, загон для свиней, хоть и основательный. Веселила больше удаль. Смогли, не упустили, утешились. Под седлом не буду, только на коне. Чем мы хуже тех темных людей в джипах?!
Другой страстью Подопригоры были машины. И не те, одна из которых стояла у него во дворе и которую он спьяну-сдуру раздавил комбайном – и не пожалел. Он рассказывал, что как-то перегонял «Волгу» для своей сестры, московской прокурорши. Седла с подогревом, надувные, нажал кнопку – облегают спину и седалищное место. «Чтоб мне провалится на этом месте! – себе такую заведу», – говорил он запальчиво. Что ждать снисхождения и жалкой подачки от подрядчиков, нет, он хотел видеть себя на коне, или, в худшем случае – в кресле «Волги». И какие бы последствия ни наступили потом – сегодня на коне.
Впрочем, страстным автомобилистом был и Серега. Об этом вспомнили, когда нужно было возвращаться домой.
В это время снаружи тоже было неспокойно. Хмельной весенний ветер гонял по небу легкие белоснежные, как сама невинность, облачка по небу. То в одну сторону их погонит, то в другую, наконец согнал в одно место, закрутил, заклубил. Тучи налились свинцом и угрожающе нависли над церковью.
– Ты с нами? – спросили страстные наездники Двоеглазова, с трудом забравшись в машину.
Куда же мне? Конечно, с вами, подумал Виктор Иванович, хотя у него были сомнения: доедем ли до ближайшего столба?!
Эта весенняя потеха вылилась в снежную бурю, неуместную, запоздалую. Она догнала кровельщиков в дороге. Немыслимые, неправдоподобные снежинки, размером с добрый кулак, гнались клубом за машиной, липли на стекла.
У Сергея была странная манера вождения. Если трезв, машину ведет аккуратно, даже с избытком. Когда пьян, переходит в бешеный галоп. Подопригора знал об этой особенности характера Сергея и всякий раз пытался его остановить. Он говорил что-то ему прямо в ухо, водил руками перед лицом, тыкал пальцами в приборы, словом, мешал вести машину как только мог. Как будто убеждал его, что туда так быстро, сломя голову, спешить не надо. А куда, собственно, туда? В такие ветреные минуты Сергей, как правило, домой не спешил.
Странная, конечно, манера переубеждения, но, видимо, все способы были уже испробованы и не действовали. Как, впрочем, и этот. Серега мчал по трассе в ночи навстречу буре, заняв всю середину дороги.
Двоеглазов смирился с мыслью, что водителя не переубедить (Подопригора, кажется, нет, и настойчиво предпринимал свои не менее опасные попытки, чем сумасшедшее вождение Сергея) – и с напряженным нетерпением ждал окончания удалой поездки. Такой выбрали они себе опасный маршрут, а Виктор Иванович поневоле оказался с ними в одной машине. Да поневоле ли?.. Хотя Двоеглазов умел до поры до времени отличать день от ночи, праздники от будней, никого скандально не провоцировал в центре на рынке – кажется, никого, в ажурном белье по площади не хаживал, но словно бродит за ним какая-то вечная катастрофа…


Когда подъехали к его дому, было уже совсем темно. С сумкой, в которой лежали инструменты, он вошел в подъезд, а затем в квартиру. В доме – обрушенный потолок и ремонт, который еще не закончен. Чужие люди выносят мебель… Стойте! Стойте!.. Ведь это уже было! Он вернулся к машине, но она успела исчезнуть, будто ее и не было.
Ну, что ж, было так было, крути картину заново. Только теперь события следуют одно за другим в обратном направлении… и в этом есть своя логика! Какая-то своя, непонятная ему логика…
Дом полон чужих людей. Квартиру еще не продал, а мебель уже выносят. Начат ремонт и еще не окончен.
Некий обстоятельный мужчина, он пришел по объявлению о продаже квартиры. Человек, по всему видно, серьезный, и к квартире у него интерес не праздный. Не то что другие – придут, посмотрят, обсудят. Да он и сам знает о своих недостатках, но не для этого он сюда их приглашал.
События разворачиваются дальше… но могли бы и не разворачиваться – Двоеглазов знает, что будет дальше! И в этом ходе событий он чувствовал не свою, а чью-то чужую волю. И был бессилен против этого что-либо предпринять.
Штукатурка рухнула ночью, прямо ему на голову. Квартиру сверху затопило – неожиданно ночью дали воду, а у соседей все краны были открыты. Штукатурка на потолке набухла и стала отваливаться пластами. Первый пласт упал на лицо спящего Двоеглазова.
У него был крепкий сон, но мгновение, когда мокрый безобразный кусок глины оторвался от потолка и достиг его лица, он увидел словно воочию. В самый последний момент, чувствуя этот стремительно приближающийся к нему страх, он ахнул, но предпринять что-либо был уже бессилен.
А-а-у-жох! И полная глухая тишина. Свидетелей его страха не было. И в этой тишине особенно отчетливо слышно, как за стеной неутомимо скребет мышь, словно напоминая о его нищенском ничтожном положении.

Виктор Иванович смотрит перед собою в замешательстве, перед его глазами та же картина: Сергей на бешеном коне… то бишь, на бешеной скорости ведет автомобиль, не обращая внимания на мелькание встречных и попутных машин. Подопригора по-прежнему безумно пытается убедить его в чем-то. Напрасный труд – убеждать убежденного! Картина все еще крутится назад? Подопригора заводится: сегодня с прибытком и на коне, а завтра – что будет, то будет… Вот еще кому на голову свалился потолок.
Так это все та же сумасшедшая поездка! Когда же она кончится?.. Или тем, или другим.
Машина резко остановилась. Что это? Конец? Конец, да не тот. Машина остановилась у его дома. Приехали – вылезай! А там что? Ничего нового, та же картина: каждый день выносят мебель из квартиры с рухнувшим потолком. Когда же она кончится?!

***

Вдруг Виктор Иванович вспомнил тот тонкий разговор, который был между ним и Олегом на темной площади и который был так нагло прерван ночными бабочками.
…Замерз студент в дороге… тут еще голод, нищета, невежество. На пути встретились две вдовы, которые ботву с картофельного поля убирали и жгли ее в куче.
Нет, не те девицы, что встретили их на площади (это он для Олега уточняет), эти были постарше, да и поинтеллигентней… Хотя с интеллигентными дамами мы тоже встречались. Ну да ладно, слушаем дальше историю.
Угостили печеным картофелем, не ахти какое блюдо, зато с душой. Студент рассказал им – дело было в Великую Пятницу – как Петр трижды отрекся от Христа. Его спрашивали стражники: «Был с ним? Знаешь его?» «Нет, – отвечает Петр, – в первый раз вижу». И так три раза. Дело было холодной ночью, жутковато. А как наступило хмурое утро и прокричал петух – тоже трижды – тогда пошел он в сад и горько заплакал.
И тихо-тихо плакал один в саду, отвергнутый, забытый, непонятый – мир слишком враждебен и несправедлив! – только вздрагивала его тонкая спина… Вдовы посочувствовали, а та, что помоложе, украдкой смахнула рукавом слезу. Правда, на шею через картофельное поле не кинулась.
- Ох, мама моя, – сочувственно по-бабьи вздохнул Олег.
Разбитые деревянные молотки, железо, листогиб, гвозди в мешке, узкая грязная комната с черного хода, куда втиснулся стол, вокруг которого собрались кровельщики. Во дворе затяжной, словно сквозь сито, дождь. Объемы, кубометры, погонные метры… останутся артельщики в убытке, даже если к зарплате прибавить стропила, распиленные в ангаре. Подопригора, вчера вдохновленный оратор, сегодня никого не убеждал, да и Сергей способен был разве на то, чтобы заборы подпирать. Вчерашняя поездка была насколько опасной, настолько и бессмысленной.
– Да как сказать… струсил Петр. Испугался и смалодушничал, – простонал Серега-профессор, прикладывая холодную пивную бутылку к голове. – Христа жальче, его в это время стражники палками по голове дубасили.
– А что студент имел в виду: как торговали пенькой со времен Петра, так и торгуем?..
– Смалодушничал студент, как и Петр в Гефсиманском саду… И пошла писать губерния… невежество, хамство, бескультурье…
В это время все смотрели в открытую дверь на хмурое утро и моросящий дождь. Рабочий день начинался уныло.
– Все на нас: и рядчики и подрядчики, погонялы, держиморды – как не уважали, так и не уважают…
– И студенты!.. – поддержал Подопригора.
Студент смутился и опустил голову.
– И студенты… Как считали за холопьё, так и считают… со времен Рюрика, – выдал Профессор то, на что сегодня был способен.

***

В это время вокруг церкви развивался свой, независимый от воли кровельщиков, мистический сюжет.
Они стоили друг друга, поэтому и сошлись на этом стесненном месте. Он спилил старое дерево и решил избавиться от него самым рациональным и самым нелепым образом: прицепил к легковому автомобилю и потащил волоком по дороге. У церкви дорога делала крутой поворот…
Она, пожилая довольно женщина, оказалась у дверей церкви в этот неподходящий нелепый час.
Сказать, что она была прихожанкой и не пропускала ни одной службы – так нет. Не бывала она здесь никогда, с тех пор как столовую отдали под церковь. Не был это и минутный порыв: войти в храм – а там хоть помирай. Время было предрассветное, неслужебное, и на дверях церкви висел замок. Базарная площадь была в двух шагах. Какой удали она здесь искала?!
Оба были словно очарованные: он, надрывая машину, тащил свое дерево, она стояла у дверей и ждала своей участи. Ее повалило ветками на землю. Падение, удар. Последний взгляд в небо – церковь без купола. Смерть. Горькое разочарование.
Кровельщики испуганно смотрели сверху в остановившиеся глаза убитой словно в насмешку старухи. И они чувствовали какую-то свою вину – купол-то поставить не успели!.. И теперь в неподвижном взгляде старухи отражался не купол цвета неба, а скрюченный скрипящий на ветру фонарь, который как-то неуклюже и нелепо прилепился к стене бывшей столовой. И было такое ощущение, что вначале установили кривой столб с фонарем, а затем к нему пристроили здание.
В этой драме не хватает фигурантов, главных действующих лиц. Они пока за сценой, но очень скоро должны появиться. У церкви стеснился народ и заколотил в закрытые двери. Да вот и они. Ба! знакомые все лица!
Дамы на пенсии – волосы растрепаны, куда только подевалась интеллигентность! – к Олегу, со слезами: батюшку съели, мол. Вот говорят, мы нашего батюшку выжили… А Олег что? Он не исповедник, всего лишь боец пожарной части, по совместительству – бригадир кровельщиков. Бог простит.
У дам на пенсии при свечном столике терпение давно уже кончилось, но что-то их еще сдерживало от последнего решения. Работая долгие годы в управлении мясокомбината, в том его отделе, который отвечает за финансы, они хорошо знали, что есть живительные соки предприятия. Получив в управление новое хозяйство, они, как могли и умели, поддерживали в нем жизнь. Передовое прибыльное хозяйство семимильными шагами осваивало рынок, а тут какой-то отстающий цех, портящий общую картину. Свечная торговля шла ни шатко ни валко, а тут рядом, на базарной площади, буквально за оградкой контрастом такие страсти кипят нешуточные. Они хоть и пенсионного возраста, но далеко не преклонного, и страсти, царящие за оградкой, были далеко им не чужды. Они со страстью принялись за работу.
Отец Виталий их энтузиазма не разделял, но самозабвенно вел службы в церкви. И растил с матушкой двух дочерей.
В церкви торжественно состоялось Соборование. Началась Страстная Седмица.
Равнодушие молодого батюшки к «живительным сокам» дам на пенсии вначале разочаровало, затем насторожило и, наконец, призвало к действию. Сразу после Пасхи они собрались в город и бросились к ногам Владыки: невменяемый он у нас, неуправляемый…
Митрополит всегда принимает решение в пользу прихожан – нам ли судить высокое промыслительное решение.
Помыслы в бригаде разные, а строим церковь с голубыми куполами! Не новую дачу и не работный дом с корытом вместо крыши. Вот провидческий непостижимый уму промысел.
После Пасхи в хмурое утро с дождем помогали кровельщики грузить в фургон нехитрые вещи семьи отца Виталия. Куда теперь? Куда?.. Видимо, в Тобольск, в Знаменский монастырь, откуда приехал. Там учился, да не доучился. Господь призвал доучиться.



***

Кровельщики в полном составе – разве что отца Виталия не хватало – сидели в тесной подсобке и смотрели на хмурое утро с дождем. Разбитые деревянные молотки, листогиб… ни фанфар, ни возбуждения, ни торжества. В эту тихую минуту Виктор Иванович заговорил.
…Мы ищем сочувствия и сострадания. В наших ущемленных тесных обстоятельствах… Но никто из нас, кто ищет любви, что дают девки на площади, в полной мере не утешится. Вот фокус: душа сочувствует не торжеству, а поражению, нашим тесным обстоятельствам – в изгнании и презрении.
Душа шире любого культурного слоя. Она отзовется на добро и справедливость без какого-либо специального воспитания и образования. И главная ее «культурная» ценность – она отзовется на чужое страдание, даже в самую жуткую ночь.
- Душа как была христианкой, так и осталась… со времен Адама и Рюрика, – вздохнул благолепно Олег.
- Если службу ведет хорошо, что еще надо?.. А если деньги заработать, то вы не по назначению обратились. Вот за оградой рынок – открывайте лавочку, торгуйте китайскими тапочками, и будут вам деньги.
- И правда, открывайте и торгуйте, – откликнулся Олег из своего тесного угла, согнувшийся над совочком, подгребалочкой, которую он клепал из остатков железа. Для церкви, для тех дам при свечном столике, чтобы утешились.
- Что это за причт, что о корысти своей позаботься не может, – вставил Сергей и, прищуриваясь одним глазом в горлышко пустой пивной бутылки, добавил: – Что теперь, трещи не трещи, минули водокрещи.
Да нет, еще не прошли. Олег вспыхнул и смутился. Как-то с этой минуты он почувствовал, что его бригадирство рухнуло. Все шло к тому, что бригада распадется.
Олег, бывший кадровый офицер, теперь – боец пожарной части. В военном училище командиры грозили строптивым курсантам – отправим на Кушку, самую южную точку страны, командиром взвода. Так и случилось – отправили его на Кушку, захолустье, каких свет не видел, командиром взвода. Система выдавливала его на самые крайние точки, на нижайшее пограничье. А здесь, на крыше, он стал бригадиром кровельщиков!
Тут только он вполне почувствовал тотальное недовольство бригады, и что бригадирство его липовое. Им надо бы бригадира позубастей, чтобы вознаграждение из глотки вырвать мог.
У Олега полное разочарование в собственных способностях. За что его не уважают? За то, что нет мужского начала (душа есть, а духа нет). Они переглянулись с Виктором Ивановичем, вспомнив тот наглый вызов на неосвещенной площади… Олег был сокрушен, что нет у него того-самого… за что девки на площади любят!
Он был удручен, как-то сильно поражен в своем бригадирском самолюбии, что не было у него того-этого, фундаментального. А хотелось бы иметь.
С этого момента Олег как-то сник, еще не раз вспомнив горькую историю отца Виталия, и заканчивал крышу обреченно.
Вскоре он уехал в Америку, на заработки. Не чета нашим.

Проснулся. Ранний подъем – перед глазами обвалившийся потолок. От хронического недосыпания шум в ушах, от вечно сгорбленного положения на кровле в спину словно вбили железный штырь, правая кисть опухла от ежедневной многочасовой работы киянкой. Но как в жизни, так и на стройке: пройден путь до половины, и логика требовала завершение предначатого – над церковью должен засверкать гранями золотой крест.

Идут так кровельщики небрежно по рынку, осматривают товар – теперь есть такая возможность. На пути наперсточники: будьте так любезны, не упустите свой шанс! Кровельщики ноль внимания, прошли как сквозь туман. Молодая девица обругала их в спины таким лихим матом – заслушаешься! Да больше всего, видимо, в спину Виктора Ивановича, которая уже огрубела и чуть попрямела. Обругала и чуть не плюнула в его сторону. Ну, плюнула, не плюнула – что Виктору Ивановичу? – обтерся и дальше пошел.



Полтергейсты


Сбились мы. Что делать нам?
А.С. Пушкин, «Бесы»


Виктора Ивановича вызвали в кабинет к Васильеву. Не к Василичу, а к Васильеву, начальнику управления сельского хозяйства. Тот дни и ночи стоял за грубым кровельным столом с его дикой бригадой за спиной, а этот за широким кабинетным, с громоздким литым чугунным письменным прибором. Перед этим неизмеримых площадей столом Виктор Иванович всегда терялся, опускал голову, пряча свой мутноватый дерзкий глаз. Страх не страх, но какая-то неловкость присутствовала, тем не менее, перед ним он чувствовал себя либеральнее, чем перед незамысловатым столом бригадира кровельщиков.
Вызвали Виктора Ивановича по поводу статьи в местной газете. Вообще-то он за прессу не отвечал, в управлении для этого была отдельная штатная единица. Он работал в отделе главного агронома, хотя по образованию был геодезист, но так сложилась судьба… во всяком случае, поближе к земле.
За прессу он не отвечал, но писал статьи о сельском хозяйстве в местную газету. Он умел удачно вставить острое словцо, и довольно скучные темы животноводства и растениеводства оживали под его пером. Виктор Иванович писал не только об агрономии, но и другие отделы обращались к нему с просьбой осветить ту или иную острую проблему. Он, как правило, не отказывался.
Тут была тема о переподготовке руководящих кадров. Довольно заурядная тема, и все директора хозяйств, главные агрономы и зоотехники сдали заключительные экзамены в институте подготовки кадров успешно. Ну, может быть, не успешно, во всяком случае, удовлетворительно. В общем, ничего интересного. Чтобы оживить тему, Виктор Иванович вставил «острое словцо», да, как сам потом почувствовал, не очень удачно.
Он хотел подчеркнуть: их ли учить-переучивать, жизненным горьким опытом наученных, директоров, агрономов, зоотехников, своими жилами родное сельское хозяйство из болота тянущих. И дописал: «Все директора и специалисты сдали экзамены успешно, таким образом, прошли проверку на вшивость».
Начальник управления, с невнятной внешностью, рано полысевший, обладал одним большим недостатком – абсолютным отсутствием дара речи. Что, однако, не мешало ему довольно быстро расти по служебной лестнице. Его подчиненные скоро приноравливались к особенностям его языка и понимали его с полуслова (впрочем, ему никогда и не удавалось договорить свою мысль до конца).
В коллективе он находил взаимопонимание, но вот когда нужно было выступать на публике – просто беда! Перед каким-нибудь публичным мероприятием управление бил мелкий озноб. Все сильно нервничали и старались подобрать ему замену. Читать с трибуны подготовленные доклады стало немодно, но если он начинал импровизировать, его отрывочные незаконченные фразы приводили публику в уныние.
Как видно, статья Виктора Ивановича о переподготовке кадров задела самолюбие начальника управления. Он тыкал пальцем в газету и повторял: «Вы думаете, что мы что», «и не считайте нас за»… И поминутно подскакивал со своего места. И это импульсивное движение тоже никак не могло завершиться. А завершиться оно должно было так: начальник управления, стоя на ногах с прямой спиной, выкидывает руку и указывает пальцем: «Вон!» Но повод был не совсем убедительным – статейка в газете – и сильные внутренние импульсы никак не могли оформиться в окончательный жест. Что мучило как начальника управления, так и Виктора Ивановича.
Если перевести их внутренние голоса на внятный язык, то мог бы получиться следующий диалог. Мы днем и ночью трудимся на ниве… в буквальном смысле на ниве – не наблюдая часов и не жалея сил. А тут такое неуважительное отношение, возразил бы начальник управления. – Да, но не забывая при этом про личные интересы, добавил бы Виктор Иванович. И если это рабочее время перевести на сетку часов, то какая сторона перевесила бы, еще неизвестно. В любом случае, во второй половине дня вы трудитесь усерднее, во всяком случае – не для галочки…
Сказать это прямо Виктор Иванович не мог, а вот написать мог. И во всякой статье, на любую тему он не упускал случая указать на такого рода усердие директоров, главных специалистов и прочих особ. Но в статье, в которую тыкал пальцем начальник управления, Виктор Иванович имел в виду совсем другое, скорее даже противоположное. Но неуважение, которое Виктор Иванович испытывал к тем, у кого к рукам прилипало больше заслуженного, как-то невольно проступало. У него в рукописи «проверка на вшивость» стояла в кавычках, а в газете они исчезли. Вот такая вышла закавыка.
Атмосфера неуважения вокруг начальника управления была настолько раскаленной, что его раздражал любой повод, даже такой пустячный. Совесть его протестовала, а самолюбие страдало. Статья Виктора Ивановича была лишь поводом, наверное, не совсем подходящим, чтобы выразить протест этой окружающей его нехорошей атмосфере.
Статус, уважение, оклад, что, казалось бы, еще? А не утешился! Что-то еще требуется. Вот сейчас у Виктора Ивановича требует. А что он может дать?
И вот что удивительное обнаружил Виктор Иванович – в этой несвязанной речи и импульсивном подскакивании – обращался весь этот нечленораздельный протест как бы вовсе и не прямо к Виктору Ивановичу, а будто к кому-то еще… Может быть, и к самому себе.
Наконец, мучительная борьба с языком привела к такому результату: «а то подумают, что все директора здесь завшивели!» Фраза была найдена, и Васильев успокоился. Но не надолго. Он весь вспыхнул, вся накопившаяся обида вдруг прорвалась: он резко подскочил с кресла, блуждая глазами в пространстве, с желанием выбросить руку вперед и указать на дверь: вон! Но движение получилось неловким, он наскочил грудью на край стола, откинулся назад, повалился спиной на кресло, которое откатилось назад, – и Васильев всем своим телом скрылся под столом.
Виктор Иванович не стал дожидаться окончания этой внутренней драмы и бесшумно выскользнул за дверь кабинета. Впрочем, финал уже прозвучал, знаменующий о полном поражении одного из «я» начальника управления. Того, что отвечает за совесть, или другого?

Из окна своего кабинета Виктор Иванович смотрел на пустую площадь. После разговора с начальником управления он был взволнован. Чтобы успокоится, занялся работой.
Из соседнего отдела его попросили написать статью о состоянии животноводства в районе. Мягкая по характеру, не растерявшая свою былую привлекательность, прошедшая путь от бригадира до главного зоотехника и знающее не понаслышке хлопотливое животноводческое хозяйство, Тамара Степановна попросила Виктора Ивановича, чтобы статья получилась не разгромная, а поддержала работников ферм, хотя бы морально. Виктор Иванович смотрел на сводки о надоях молока – и они были неутешительны. Он ломал голову, подыскивал слова, как на основе этих жалких результатов сочинить что-нибудь ободряющее.
Неверовское – 2,6, куда ни шло. Хотя когда-то в каждой бригаде были четырехтысячницы. А в Новоуральском были и пятитысячницы! Коянбай – 1,6… Ленинское – 0,6! Да что они там, по кружке в день надаивают! Виктор Иванович в сердцах встал из-за стола и нервно заходил по кабинету.
В это время к нему зашла секретарь Людмила Владимировна. В управлении она работала недавно и по роду своих прежних занятий никогда не была связана ни с животноводством, ни с растениеводством, поэтому по сложившейся традиции к проблемам села относилась равнодушно и даже насмешливо. Но зато часами могла рассказывать о своих путешествиях, которые она совершала по турпутевкам, главным образом на юг страны. И о своих умопомрачительных загарах после этих путешествий.
– Что у вас произошло с начальником? Он сидел после тебя красный как рак.
Виктор Иванович промолчал в ответ, только еще ниже наклонил голову над неутешительными сводками. Заглянув через его плечо на лежащие на столе таблицы, она искренне рассмеялась. Затем навалилась на стол Виктора Ивановича, положив свои тяжелые груди на эти самые сводки по молокопроизводству, и мечтательно вздохнула. Она сейчас смотрит бразильский телесериал, и теперь он ей вспомнился. Побывав коротко в этом мечтательно-бразилианском состоянии, она холодно и насмешливо рассказала Виктору Ивановичу, что некий семейный клан нечестным способом захватил земли другого клана, в телевизионной версии вызывающий сочувствие. На этих землях паслись коровы, которые производили по шестнадцать тонн молока в год. Так новый хозяин, Альберто, человек расчетливый и предприимчивый, отправил их на мясокомбинат, а себе приобрел новых, умопомрачительно производительных…
– А ты тут возишься, Виктор Иванович, со своими буренками. Не молоко, а слезы! Как не умели работать, так и не умеют. Одним словом, холопьё!..
Она вышла, хлопнув дверью, и оставила в душе Виктора Ивановича еще большее смятение. Он нервно прошелся по кабинету и вернулся к столу, к этим ненавистным таблицам.
Однажды он написал заметку, как на Карповской ферме в навозной жиже утонул бык-производитель. Как потом выяснилось, бык хоть и тонул в жиже, но его вытащили, да и был этот бык не производителем, а всего лишь годовалым бычком. Сейчас Виктор Иванович уже не помнил: или в таком искаженном виде пришла к нему информация, или он приукрасил ее ради острого словца, но теперь ему вдруг стало стыдно за то, что он потопил тогда этого быка… без всяких на то оснований.
После обеда понес Виктор Иванович свою статью в редакцию. Как ни крути, баланс получается отрицательный, по всем показателям снижение. Как ни тужился он, как ни подбирал слова, статья получилась если не разгромной, то острокритической. И как ни сдерживал он себя, его язвительный стиль растекся по всему формату статьи.
Редактор принял Виктора Ивановича доброжелательно – даже, как показалось, чрезмерно. И, шмыгая беспрестанно носом из-за своего хронического насморка, стал тут же править статью.
Если у Виктора Ивановича было: «вести себя нечестно», то редактор правил: «подавляющее большинство будет вести себя нечестно»; «уровень производства выше в развитых странах» менялось на «несравненно выше». Виктор Иванович писал: «несущим каркасом этих условий является наличие природных ресурсов», редактор методично правил «господство природных ресурсов»; «условия российской жизни не позволяют» было исправлено на «фундаментальные черты российских условий жизни». И, в конце концов, «росла безответственность государева человека; как торговала Россия пенькой при Петре Первом, так и торгует». И так далее по тексту, так что статья, критикующая отдельные недостатки в животноводстве, при умелой правке редактора превратилась в выдержанную, идеологически зрелую публицистику. Ничего не скажешь, мастер он был в этом деле.

Виктор Иванович вернулся в кабинет расстроенным. «У нас сохраняются фундаментальные черты российских условий жизни…» – холопство!
Когда он сидел за своим крошечным столом в углу у батареи, вдруг нашлись слова против насмешек Людмилы Владимировны.
– А вы по утрам молоко пьете из-под буренок, или бразилианское, – съязвил Виктор Иванович. – Откуда вы знаете, из какой жижи они своих быков вытаскивают!..
Он вспыхнул, лицо его покраснело, он подскочил со своего места, указал пальцем на дверь и готов было уже выкрикнуть: вон! Но, к удивлению, обнаружил, что в кабинете никого не было.

***

Виктор Иванович наконец прибил коньковую «картину» и распрямился. Осмотрелся кругом: никого рядом не было, только пустой двор, рыночная площадь и кучи оттаявшего мусора. Он стоял над коньком, уперев ноги в противоположные скаты, и это позволяло ему видеть дальше. За рыночной площадью открывался поселок, беспорядочно заросший старыми кленами, на окраине поселка поднимались новые высотные дома, еще дальше тянулось поле до самой березовой рощи, у которой приютилось сельское кладбище…
Если бы это относилось только к отцу Виталию и Олегу – там, на темной площади в предрассветный час, – но и к Виктору Ивановичу же! И его укорили – что нет у него того фундаментального, за что девки на площади любят – может быть, в большей степени, чем Олега. Олег-то бригадир, а он кто? – подмастерье!
Вот вам картина! Всё одна и та же картина!.. Нет инструмента воздействия на власть –холопство! нет общности-соборности – нет души (видите, как все серьезно!), нет отечественной истории и философии – невежество, дикость, бескультурье, нет производственных отношений – холод, голод, нищета… со времен Рюрика и Иоанна Грозного. Видите, с каким дальним охватом! Но гора родила мышь. Вот я один, рядом никого нет, и свидетельствую: образ жизни не без недостатков, но не кривой, не рябой, руки-ноги на месте – вон через два-три дня будем купол возводить, язык шевелится – я мыслю! – и душа моя – христианка! она сочувствует чужим тесным обстоятельствам, в презрении и изгнании, и жаждет правды!
Нет, это Виктор Иванович далеко не первым придумал. Это тот придумал, чьи недостатки не столько в образе жизни, сколько в образе мыслей. Идейка так себе, на дороге валялась.
...К несчастию, к величайшему несчастию, мы соблазнились на посулы, само намерение которых обман и самообольщение. Воздействовали на самую ничтожную тварную нашу сущность... пока мы рядились – и перепиливали стропила в ангаре...
Нет, нет, от этих видений будем решительно отказываться, по совершенной своей легкомысленности и неспособности трезво судить о них. Недовольство, протест – это как здрасьте…
Вот Махно подъехал. Здрасьте! Обошел церковь. Осмотрел. Все чисто. Нет, не работы. Брать нечего. Уехал разочарованный.
То подрядчики. Знают ли, на что подталкивают, на что соблазняют? Они, наверное, и не знают. Рядчики знают.

***

Как ни старался Виктор Иванович избежать встречи с казаками-пропойцами, не удалось. Так было суждено.
Василич забрал его прямо из кабинета, он только успел свой поношенный тесноватый пиджак переменить на телогрейку с масляным пятном на одной поле, которая к этому времени выцвела, пообтрепалась и свободно болталась на его плечах. Виктор Иванович согласился идти в очередной раз к нему в подручные.
Бригадир был личность неординарная и в какой-то мере колоссальная – вот он подпереть гору мог бы! Он мог спать на двери. Бросит полотно на козлы и дикий конопляник вместо матраца – не перины же с собой возить! Стучать по железу по 14 часов в сутки, пока не опухали запястья и не отнималась рука, когда, кажется, каждая клеточка организма вопит: покоя!.. Кричишь сверху на чердак бригадиру: Василич! ночь же на дворе, ничего не видно. Лунный свет падает на оцинкованное железо и отражается ему на стол.... Ну что тут поделаешь – у него вдохновение! Такова поэзия труда.
Ни активированных дней, ни больничных, ни отпусков – этого не признавалось.
Так трудились кровельщики. А так ели. Готовили сами. Не разносолы, конечно, но есть можно. Порой наешься луку вприкуску, а потом на крыше мучит изжога. Уж и подумаешь – лучше бы вовсе не ел.
Мылись. Если есть кран с холодной водой, то для душа достаточно – из шланга можно друг друга поливать (а ты в это время мылься, только успевай). Но это до первых заморозков. А там как придется.
Пили водку «Московскую», но паленую. Все отравились, кроме бригадира. Он с утра, похмелившись, как огурчик. Палыч ходил за ним следом зеленый – а вчера плясал вприсядку и кувырком от восторга под возведенной крышей! На Двоеглазова без слез нельзя было смотреть.
Баня? Баня – это не к добру. Кровельщики это для себя четко уяснили. Однажды помылись в бане начальника узла связи, которому дом крыли параллельно с производственным помещением (все тогда в одну смету входит). Вечером помылись, утром хватились – на печи нет верхней чугунной плиты, и колосники прихватили. Не сказали, но подумали. Кровельщикам этого не надо. Неприятность. Другой раз помылись на славу. Не то что недоделанная баня начальника связи – у него мылись по сути по-черному, в полной темноте.
Леха в предбаннике щуп-щуп карман на штанах – денег нет. А деньги немалые – вся получка за предыдущий объект. Это был некий цыган, который их на эту баньку и соблазнил. А перед этим по вечерам под гитару пел, постепенно подбивая клинья к доверчивым кровельщикам. Цыгана быстро нашли, но еще быстрей он успел потратить деньги. Лехе вернулась только часть, очень небольшая, от его потом и кровью заработанных денег. Цыгана посадили, но кровельщикам от этого не легче.
Жены. Наши жены пушки заряжены. С горяча выпалит так – мало не покажется. То, что подальше от жен, особенно было приятно Василичу. Жена бригадира смотрела на Виктора Ивановича хладнокровным удавом, и он прятался за спину своего грозного начальника. Но и тот стоял перед ней жертвенным кроликом, так что защита была слабая.
– Ты дурак! Не просто дурак, а не представляешь себе, какой ты дурак, – и несколько раз твердо повторяла: – Нам деньги нужны.
Ну скажем, не дурак, а простодушный. Курсовую по сопромату готовил однокурсникам за тарелку супа в одну ночь.
Сверху, с крыши, все девушки казались высокими, а Лёхе нравились высокие. Он делал свои замечания, по-своему восторженные. Вот обратной реакции не было, чисто по техническим причинам. Поэтому в душе был мир по этой части.
Там, внизу, всех остро интересует твой статус, а здесь все раны, все кровельщики. За исключением бригадира, но его терпеть можно, если не запьет. Да вот еще подрядчики. Но это не наши, они с земли. С ними только две встречи: в начале и в конце стройки, но в равной степени неприятные.
Механизм управления в вольных артелях довольно простой. Бугор сказал, ты сделал. Как? Это уж кумекай сам. Можно спросить у бригадира, но лучше самому догадаться. По старшинству происходит деление внутри бригады. Наглая демагогия – кто пособачистей, тот и старше, в конце концов, не проходит. Кто поопытней и посмекалистей, тот и наверху, остальные – в подсобниках.
Однажды Василич исчез с объекта на неделю. Вернулся – сыт, пьян, лапша в бороде. И чем-то сильно возбужден. История строительства мечети в соседнем Казахстане его сильно взволновала.
Местный предприниматель – свой местный казахский браток – строил мечеть (куда и подрядил Василича крыть крышу). Такую грандиозную – чтоб всем глаза затмить. На открытии должен был быть если не президент, то послы всех держав непременно. Это в мечтах. Получилась же совсем другая история.
И по ту сторону границы – и мистической, невидимой, и реальной, государственной – кипели нешуточные страсти. Ударил муллу! Кулаком выпускника бухарской медресе, человека ученого. Во как!
А что же Василич, на чьей он стороне? На стороне Казбека (так звали того потустороннего братка). Тот мулле машину дал в личное распоряжение. Ну-у, если машину дал – тут лапки вверх и ни звука. Если машину дал – то за это воздастся, это будет упомянуто в их требах.
Как видите, конфессии разные, а драматургия схожа.
Калорифер, которым отапливают производственные помещения, гудел так, что сотрясались стены. Но и к этому Виктор Иванович привык, научился засыпать при таком шуме. Но вот однажды проснулся в ужасе. Источник этих неправдоподобных звуков определить сразу не смог. Рушился дом, непробиваемый стенобитными машинами?
Что-то грохотало, пучилось, взрывалось, вулканило – так храпел бригадир кровельщиков Василич. В такой обстановке Виктор Иванович спать уже не мог, и это было дополнительной нагрузкой к дневным непрерывным многочасовым, непривычным для него физическим усилиям.
Это быт кровельщиков. А это душа. Впрочем, мы уже говорили – мы как голуби. В туалет, например, ходим так: разгребли опилки на чердаке, присели – и закопали.
Запои Василича – это отдельная история.

Вначале покрыли железом гараж бывшему прокурору. Деньги за работу не взяли – у бригадира с прокурором были свои счеты. Правда, прокурорша поставила на стол поллитровку.
Сразу после той поллитровки отправились договариваться с местным муллой об объемах. Он с некоторой обидой спросил: а почему вы, Александр Васильевич, всегда ко мне договариваться в нетрезвом виде приходите? Какие тут обиды! Мы по простоте своей со всеми так договариваемся.
Из-за патологического неумения Василича разумно договариваться об объемах работ и расценках бригада не раз страдала. Договор всегда заключался не в пользу артельщиков. В результате приходилось наверстывать упущенное, крыть ударными темпами, надрывая пуп, и бесконечными переработками. Простота его широкой натуры (приятная во всех отношениях подрядчикам) оборачивалась кровельщикам горькими слезами.
Последствия нашей простоты тут же и сказались. Казахи, строя мечеть в поселке, руководствовались не соображениями столпа и утверждения веры, а исходили из расчетов экономии и бережливости. Подсунули кровельщикам какое-то залежалое железо, для кровельных работ не предназначенное. Разрезая его со слезами на глазах, бригадир сорвал свою железную руку. Впрочем, уроки нам впрок никогда не шли – для следующего объекта он «усилил» бригаду петровичами.
Тут и началась настоящая кровельная жизнь.
Когда-то, в смутное время, Виктор Иванович тоже хотел податься в казаки. Он обратился. Ему посоветовали: бери с собой две бутылки водки, и на круг. Виктор Иванович отказался. Это был слишком легкий путь, а он легких путей не искал.
Среди казаков коренным был Петрович, бывший майор, ушедший в отставку из военкомата и оставивший там свой кабинет, абсолютно пропахший самогоном. Оттуда выбросили всю мебель, перекрасили потолки, наклеили обои на стены, и вторым слоем, но запах самогона победить не удалось. Вторым был Андрюха-Гвоздодер, прозванный так за то, что на чердаке собирал старые ржавые гвозди, прямил их и загонял местному населению. За самогонку. Ну кто еще, может, сала кусок принесет, сочувствуя казакам-строителям.
Идеологом в казачьей среде был некто Мешков, по профессии художник-оформитель. Но умение его, когда прошло время призывов и плакатов, стало плохо кормить. Он, поддавшись общему влиянию предпринимательства и накопительства, открыл свое дело. Обнаружил на чердаке старого дома залежи неиспользованного голубиного помета и стал им торговать, как подкормкой для овощей. Торговля шла ни шатко ни валко, но чувствовать себя в новых экономических условиях он стал увереннее.
Однажды он предложил Виктору Ивановичу, оглушенному многочасовой работой, некоторое количество такого помета. Здесь, прямо на чердаке, под почти уже завершенной крышей, когда у них обоих под ногами были тонны этого самого помета. Какое презрение, какой наглый вызов!.. Виктор Иванович выразил ему решительное недоверие: посмотрел – как идеолог идеологу – своим косящим глазом в глаза Мешкову, сплюнул горькую слюну себе под ноги, обернулся к нему спиной и направился к лестнице.
Не знаю, как в другом месте, а в поселке Т. новейшая казачья история развивалась так. Атаманы менялись один за другим с такой лихостью, что жители не успевали запомнить ни лиц, ни имен. Один остался в памяти благодаря своей яркой внешности – рыжебородый, осанистый, с озорными огоньками в глазах. Слыл до тех пор толковым механизатором, да атаманство его испортило.
Петровичи охраняли дачи, разваливающуюся птицефабрику, где воровство граничило с грабежом, обеспечивали сопровождение пригородных электричек. Все впустую. Надеялись на твердость и бескомпромиссность, получали разгильдяйство и халатность. Все начинания – чуть ли не под оркестр, но исключительно все заканчивались разочарованием. Охрана дач, птицефабрики, сопровождение электричек. Видимо, наша мужицкая кровь их горячую воинственную сильно разбавила. Но вот в другой области они были непревзойденные мастера.
Прибило их шальным ветром к вольным диким бригадам. Где бы еще могли работать петровичи со своей казацкой вольницей, как не в диких бригадах? С борозотой своей Андрюха-Гвоздодер где еще?.. Вот тут на крыше – они властители дум. Без царя в голове, кому хочу, тому поклоняюсь. Я сам выбираю себе предмет почитания. Низвергатели авторитетов. Сегодня жалуем, завтра свергаем. Чаще подшофе, больше в мечтах. Но как самолюбие тешит! Мы не мужики – казаки! Не хуже водки пьянит. Какой порох! как тут не купиться?
А как же прибыток? Они это обстоятельство по своей легкомысленности пропустили. По своему они были бессребреники – самомнение окупает. С лихвой! Послушаешь – трибуны. Хотя приоритеты незамысловаты.
Вот Виктор Иванович Двоеглазов, по прозвищу Студент, был уловлен уличными девками, эти ветреные помыслы сопротивления в нем не встретили – как на открытой всеми ветрами продувной площади. А как петровичи встретили новые веяния? А так, будто всю жизнь ждали этого момента. Знамена развернули, ордена навесили.

Начали перекрывать крышу над узлом связи – необъятные объемы! «Это какая собака?!» Это не собака, это голова Лехи, нового напарника Виктора Ивановича, которого он получил, как посадили Серого. «На речке, на речке, на том бережочке…» – с хорошим настроением начинал объект Леха.
Подтянулись петровичи, работа пошла веселей. Да что там веселей – вечный праздник, именины сердца. Правда, именины праздновали только петровичи. Прямо под крышей. Мужики на крыше двойную норму тянули.
Скоро петровичи перебрались на новый объект – новая дача на Фадино, у самой речки, какого-то немыслимого начальства. Праздник в бригаде закончился, крышу тем не менее достроили. Уговор был такой: оставшаяся часть бригады, мужики, заканчивает объект и подтягивается на Фадино.
Где-то между только что построенными и еще недостроенными особняками обнаружили «новую дачу». Взглянув на разорванные штаны бригадира, схватились за голову: да тут была война! Но когда из какой-то собачьей конуры, служившей им ночлежкой, выглянуло небритое лицо Полтергейста, решили, что ошиблись: не просто война – атомная.

Подъехавшая часть бригады решила трудовой энтузиазм, постоянно подпитываемый винными парами, несколько остудить. Сначала поменяли штаны бригадиру. Перебрались на ночлег из собачьей конуры в недостроенную дачу. Там были пока только каменные стены и земляной пол. Сколотили широкие лавки для сна, где спали бок о бок вповалку, оконные проемы закрыли рубероидом. От комаров спасались так: топили камин полусырым хворостом, перекрыв вытяжную трубу – весь дым в комнате. Ест глаза, дерет в горле, но и комарам угроза. Этот камин клал какой-то заезжий специалист, печник, знающий особый секрет. Как только кровельщики приближались к нему, он демонстративно бросал работу – мол, не выведаете! Кровельщики над ним откровенно смеялись – ты хоть из бинокля с трех метров на нашу работу смотри, все равно наших секретов не отгадаешь.
Наконец, у соседа по даче арендовали баньку и истопили ее. (С банькой, может быть, и поторопились.)
После баньки, как водится, выпили. Нет, войну остудить не удалось, «дачники» пошли на вновь прибывших, и, в конце концов, все на бригадира.
Василичу в новых штанах стало передвигаться сподручнее, и он очередной раз рванул из бригады. Ночью, не разбирая дороги, отдыхая под лопухами – пил росу с листьев! – за сорок километров от места сражения. Вот какие страсти!
Утром – встал как бык, не знаю как быть – нахамили подрядчику, турнули бригадира… похмелиться не на что! Нужно возвращать бригадира.
Бригадира удалось вернуть, но мира в коллективе не стало. Дисциплина разболталась. У общего котла толкались сразу несколько «кашеваров», всё петровичи, и все, кто им сочувствовал. Они по очереди помешивали в котле на открытом огне с десяток ершей, которых выудили из мутной соседней речки. Но дитя у семи нянек без глазу – получилась не уха, а какая-то размазня со скелетами от костистых ершей. Если бы не соседние дачи – с укропом, салатами и прочей моркошкой – то и голодали бы.
Пошли петровичи ловить рыбу. Мы там всех щук выловим. Да что щук, реки вспять потекут! Закинули бредень в речку. «На речке, на речке, на том бережочке…» Вылавливали петровичей из речки, как тех ершей. Не то перетонули бы все.
«Последнюю ''картину'' я забиваю!» – вызвался Андрюха-Гвоздодер. Это чтобы свое превосходное мастерство показать, высший пилотаж. Такой у него ритуал перед торжеством. Если не был на верху во время работ, то и не залезал бы.
В общем, высший пилотаж показал. Один петрович полез на крышу прибивать последнюю «картину», другой – веревку отвязал, по которой первый должен был спуститься на землю (к торжеству очень спешил). Андрюха спустился вместе с веревкой.
Думали, что у него пострадала голова, и плеснули на нее самогону (по опыту знали, это средство во всех случаях помогает). Оказался перелом ноги – и с таким ядреным запахом Гвоздодера ни в одну больницу не принимали.
Так петровичи тешились: не мужики – казаки! «На речке, на речке…» – как в воду глядел, заканчивал Леха стройку в плохом настроении. А вы говорите: какая это собака?
С горем пополам закончили объект, но кровь в жилах не остыла. Поднялась буза. Ни за что ни про что сорвались на подрядчике, хотя Иван Иванович, опытный строитель, не первый раз имел дело с бригадами калымщиков, рассчитался сполна и сразу после окончания работ.
Бригадир без всякого повода ел поедом Виктора Ивановича и Полтергейста, получившего такое имя за то, что умел появляться в самых неожиданных местах и также неожиданно исчезать и отвечал только за тот фронт работ, где принеси-подай. Понятно, что он имел в виду не Виктора Ивановича и Полтергейста, самых безответных членов бригады, а совсем другое – независимое и неуважительно-хамское состояние, в которое впали петровичи, после того как бригадир смалодушничал и дал деру.
Петровичи кожей чувствовали, в чью сторону собаки лают, и когда пришло время расчетов, в артели подняли бузу. Первая волна недовольства окатила подрядчика Ивана Ивановича, другая... Полтергейста. Иван Иванович пожимал плечами, понимая, что эти претензии к нему никакого отношения не имеют. Задним умом понимали это и артельщики, но ничего с собой поделать не могли. Словом, полтергейст какой-то.
Итак, они сошлись, вода и пламень – петровичи уважают кого, кроме самих себя? А Василич кого в своем своенравии? Мужикам всякое расстройство без надобности, себе дороже. А петровичи – зачем лишать себя удовольствия? Здесь они – мастера, как рыба в воде.
Это был протест, бунт против существующего порядка вещей, элементарного порядка вещей. Разумных оснований для бунта не было. Основанием и причиной являлись они сами. Их абсолютная беспомощность, при чертовском самомнении.
Андрюха на одной ноге и способен разве что ржавые гвозди на чердаке подбирать, но какое чертовское самомнение при полной беспомощности! И откуда это дьявольское искусство белое превращать в черное и черное в белое?!
Мужики были смущены хамским самомнением петровичей. Их надменность служила укором нашей оборванной одежде и неумытым лицам (хотя их одежда и лица ничем от наших не отличались). Вот и Леха был смущен (Виктор Иванович – так давно), хотя не первый год в бригаде: а ну-ка плати, Иван Иванович, дополнительно за сверхурочные и вынужденные простои! Кубатура, погонные метры, разнарядки – это не наша, Леха, бухгалтерия. У нас – сдельщина; сделал – получи оговоренную круглую сумму.
Только Полтергейст удерживался от соблазна – возраст уже предпенсионный, а в бригаде еще не закрепился.
Вся бригада сидела за длинным, грубо сколоченным артельным столом, где вчера была доедена последняя вермишель, от которой быстро пустело в брюхе. За столом шум, крики, топотня, Андрюха-Гвоздодер оголил свои руки в наколках…
Виктор Иванович смутился, вспыхнул – опытному уже обрешеточнику, ему было неловко и стыдно наблюдать это пошлое представление.
– Какая это собака?! Это не собака. Чушь, балаган, скоморошничество! Рядчики, уличные девки на площади!..

***

Солнце светит все ярче, и припекает все жарче. Весна входит в свои полные права. Виктор Иванович скинул с плеч свою видавшую виды телогрейку – с тех пор мыши в ней не заводились – и бросил ее на подготовленную под железо обрешетку. Хорошая работа!
В самом деле, какая это идея? Оно – холопство – въелось в веках... Так себе идейка, на дороге валялась. Но какая страсть, какая самоотдача в ее усвоении! Никакой преграды не нашлось. Напротив, приняла самую жалкую, ничтожную, малодушно- услужливую форму усвоения. Никакой преграды – ветер по пустой площади. Усвоили, не задумываясь, да еще рвемся в вожди.
Серьезно претендуем – властители дум, низвергатели авторитетов! – на добродетель, если не на добродетель, то на истину, если не на истину, то на право (право имею!), когда не можем преподать ни любви к ближнему, ни смирения, ни мира. Но какое чертовское самомнение при полной беспомощности!
В самом деле, к кому обращался с этим невнятным протестом Виктор Иванович? Может быть, и к самому себе…
Виктор Иванович представил себе оголенные в татуировках руки Гвоздодера и черное от копоти лицо Полтергейста, его выеденные дымом красные глаза. Роль «гвоздодера» Виктору Ивановичу была как-то не по душе, по душевному складу он был ближе Полтергейсту.
– Рассчитывали на сочувствие и благосклонность «гвоздодеров»... в смысле вождей, но уверяю вас – любовь будет не взаимной. Нет у них залога, чтобы они щадили нас по причине любви к нам. Они отнюдь не расположены к нам, чтобы заботься о наших интересах. Вот братки нас – мужиков – за людей не считают, не уважают, презирают, ненавидят нас. За что не уважают? Наверное, потому что нет ни отечественной истории, ни культуры, ни философии, ни души…
Однако, за все, за все ненавидят. Как-то уж глубоко, патологически, неисправимо. Тут не причины, а цели надо искать. Чем-то мешаем. Но чем? Почти как голуби – согнали с крыши, поднялись – и сели на другую. Устраиваем свой незамысловатый быт. А что навозим… так то не нами придумано. Физиология, бля… Такой же механизм, как и у вас, работает. Али нет, у вас иначе?
– Но как? Скажите, каким образом вы – умные и образованные! – оказались в одной компании с погонялами, уличными девками, завсегдатаями пивнушек, братками, жуликоватыми подрядчиками и всей присной, неуважающих, презирающих, ненавидящих нас? За что вся присна не любит нас? За то, что о своих интересах позаботиться не можем?..

***

Василич запил. И в самый неподходящий момент. Ведь до этого держался молодцом – какую махину над церковью возвели! Самим не верится. Но внутри у него были свои заведенные часы, прозвенел звонок – и поделать уже ничего нельзя. Но после запоя был неудержим. Когда большой купол крыли железом, стояли сорокаградусные морозы, да еще с ветром, но работы не прерывались. Мужики бы уже и отступились – даешь активированный день! – а он нет. До конца, до самой маковки, без остановок, весь световой день, еще и ночь прихватывали, под прожектором ползали по куполу. Словом, крышу крыли геройски.
Когда кресты были готовы и нужно было их вознести над куполами, бригадир оказался уже в долгом запое и кое-как, вяло и бестолково, руководил.
Василич с утра обнадежил – пришел на стройку тверезый, но уже через час «завеселел». Так и пошло – хором тянули крест веревками на купол, а бригадир внизу беспомощно размахивал руками, как пойманная птица крыльями. Нашлось много добровольных помощников, из некровельщиков, – наверх они взлетели легко, а когда глянули вниз: вот те раз! Взлетели. Голова закружилась. (Нет, этих соблазнов, по простоте своей, будем избегать.) Первоначальный порыв остыл. Облепили обрешетку, как воробьи, и судорожно прилипли.
Крест на земле легкий, можно одной рукой поднять, а наверху становится в разы тяжелее. Да и с рычагом просчитались, нужно укреплять.
Словом, с первого захода вышла промашка. Во второй раз Леха строго предупредил: паникерам наверх не забираться.
Первый крест на большом куполе засиял золотом над поселком.
Нижним торцом крест уперся в отверстие, выпиленное в луковке, и повис над крышей, раскачиваемый ветром из стороны в сторону. Удерживала его только веревка, прихваченная узлом на крестовине, за которую ухватились две пары крепких рук. Бригада озадаченно смотрела на крест, беспомощно повисший вниз головой: вот те раз! Опять промашка. Если вывернется из входа, утащит за собой всю бригаду.
Из оцепенения всех вывел отец Виталий. Он отважно подставил под основание свое плечо, и все как по команде навалились каждый со своей стороны. Жалобно скрипнув, брус проскользнул в щель, и крест установился над колокольней. Вот чудо!
Подопригора самоотверженно опустился на четвереньки и предоставил свою спину Виктору Ивановичу. Это чтобы снять веревку с крестовины. В полный рост до нее не достать. Виктор Иванович забрался на плечи Подопригоре и освободил крест от привязи.
И поднялась, как белая лебедь, церковь над поселком – не корыто с кормушками! – и растворились голубые купола в синеве чистого неба. Красота!..