Таня Нефедова

Учреждение. Рассказ




Любые совпадения описываемых действий и героев с реальными событиями и людьми случайны и есть вымысел читателя.


Заповедь вторая – сделай себе кумира.



I


Сан Саныч спешил, ритмично постукивая каблуками по до блеска начищенному – Кузьминична старается, – паркету, выложенному ванильно-шоколадными клетками. Коридор Славы, как он называл его про себя. Вытянутые форточки высоких, зарешеченных – искуснейшая работа восемнадцатого века – окон были открыты, и весна бодрящими звуками и ароматами наполнила коридор.
Да, – думал Сан Саныч, глядя на чудные узоры переплетающихся прутьев, – за каждым делом стоит свой человек. Каждому делу свой мастер нужен. Мастер улыбнулся и расправил плечи, подтянув изрядно отяжелевший за последние годы живот – что ж поделать: время, труды не щадят, так сказать. Он подмигнул весне, расплескавшейся за окнами эйфоричным треньканьем воробьев, и шустрее заколотил подбитыми для прочности и металлического звона каблуками о шахматный пол. Сан Саныч любил слушать свой метрономически четкий шаг, оповещавший стены Учреждения о его приближении. Неизменно верный и неизбежный, как отработанный временем и привычкой ход маятника. Росту Мастер был невысокого, а потому обувь на подъеме полагалась ему по долгу службы. Так сказать, для поддержания, а вернее, повышения образа.
Да, дело свое он знал вдоль и поперек. Ас из асов, можно сказать. Маэстро. И это не было его сугубо личным мнением. С этим считались все. Все. Потому и занимал Сан Саныч исключительную по своей важности должность вот уже столько лет, что грудь его затянулась жирком от стресса и хлопот, нерегулярного питания и сна – все, как говорится, на ходу, на лету, – а нависающий над поясом брюк живот угрожал однажды сокрушить не по-богатырски хрупкие, слегка подрагивающие при ходьбе колени. В остальном он оставался привлекательным мужчиной: без видимой седины, с огоньком в серо-голубых глазах и крепким, красивым подбородком, намекавшим на жесткую, остро прочерченную уверенность.

Свернув из коридора, он остановился у стеклянной двери, нащупал в кармане пиджака пластиковую карточку – ключ Хранителя, – вставил в щель электронного замка и после пригласительного писка устройства вошел в комнату.
Белые узорчатые стены без окон возносились высоко к окаймленному позолоченной лепниной потолку, с которого торжественно искрилась хрусталем многослойных юбок люстра. Каждый раз входя сюда Сан Саныч словно попадал на бал, который вот-вот произойдет: огни горят, натертый пол сверкает, и воздух насыщен предвкушением. В ожидании замерла мебель: пара пластиковых кресел и небольшой стол, стыдящийся своей простоты в свете роскошной люстры. На столе лежали лишь тетрадь с записями дежурств и раскрытая шахматная доска. Огромный фасетчатый экран монитора, протянувшийся на ширину стены, подчеркивал почтенный возраст комнаты.
Двое мужчин в белых халатах склонились над шахматами, осиянные прелестью прошлого, знаемого когда-то этими стенами. Сан Саныч тихо вздохнул: простота, не ведающая красоты вокруг, слепцы в раю... или что-то в этом роде.
Он прикрыл дверь, давая знать о себе щелчком замыкающего устройства.
– Как поживаешь, Максимыч? Как самочувствие?
Максимыч, худощавый санитар с серым осунувшимся лицом – почки мучают, – поспешно приподнялся, неловко отодвинув стул, и крепко пожал протянутую ему руку, захватывая мягкую ладонь длинными цепкими пальцами.
– Добрый день, Ваша Честь.
Больно, черт! Как клешней сдавил. Да, в слабом на вид теле таились годы профессионального опыта и скрытая физическая сила.
Максимыч звал его Ваша Честь, отчасти потому что Сан Саныч был тем важным человеком, который выбирал кандидатов в почетных граждан – граждан исключительной чести. Отчасти потому что и сам Маэстро был в чести у персонала и Комиссии.
– Здоровье потихоньку, спасибо, живем пока.
Скромно, но уверительно. Сан Саныч одобрительно хмыкнул, не подавая виду, что руку до сих пор поламывает.
Второй санитар был широкоплеч и высок, ясноглаз и очаровательно молод. Сережу только недавно приняли в штат. Радость и восхищение, испытываемые им в его первой должности санитара, были по-детски грандиозны. Его трясло. Он искренне удивлялся величию работы, ведущейся в стенах, в одну из которых сейчас вжимался, будто стыдясь своих размеров. Сережа едва пережил волнительные эмоции от того, что работал под начальством Максимыча, и вот ему, по-отцовски улыбаясь, уже протягивает ладонь Сам Сан Саныч, Хранитель Ключа и член Комиссии. Сережа поспешно, с жадностью, схватил ее обеими руками и хорошенько встряхнул. От всего сердца. Старый санитар неодобрительно качнул головой в беззвучном «э-эх!»
Сан Саныч, едва сдерживая улыбку (ах, юность и наивность – две девицы, знаемые им однажды), опустился в услужливо приготовленное для него кресло. На мгновение показалось, что люстра вдруг вспыхнула ярче, наполняя комнату блеском хрусталя, светом электрических лампочек, свечей и факелов, отраженных и приумноженных галереями зеркал, давая Маэстро сигнал к началу бала. Его работа, кропотливая и не замеченная теми, для кого делается, творилась с искуснейшим мастерством в такие волшебные моменты, по яркости которых он заранее мог судить, что все удастся на славу.
Несколько минут Сан Саныч наблюдал за изображениями на мониторе в торжественной тишине комнаты. Максимыч и Сережа почтительно стояли позади, обозревая происходящее на экране, где под разными углами, охватывая внутреннее пространство стерильно-белых палат, велось наблюдение за пациентами.
Сан Саныч просиживал в этом кресле часами, как звездочет, любуясь и изучая предмет своей работы. Пациенты были разные. Все неповторимы. Кто-то лежал на кровати, накрыв голову казенной подушкой, другой расхаживал в раздумьях по комнате или сидел у зарешеченного окна, вдыхая ароматы весны. А этот тревожный пациент залез под кровать мастерить самодельный нож, пока его сосед, сидя на краю постели, пристально вглядывался в глаз камеры. Иные же просто отдыхали, поедая фрукты, сладости, домашние борщи и котлеты, принесенные заботливыми родственниками.
Все дороги. Все могли бы сиять, словно звезды в загадочной темноте необъятного космоса. В этом и непростой труд Хранителя: определить талант каждого и приспособить к делу с наибольшей пользой. Потому почет и слава ему, хотя бы в пределах стен Учреждения.
Но один был особенно дорог. Долго-долго его, милого, искали. Сан Саныч уже переживал и расстраивался: план не выполнялся, Комиссия унывала, ими были недовольны.
Реальность времени такова, думал Сан Саныч, что герои нынче, даже не состоявшиеся, на вес золота. Все мельчает, упрощается, и нет места подвигам во имя идеалов, коллектива, страны. Захирел народ. Общего осталось мало. Все отпочковываются. Индивидуализируются. Каждый сам себе народ. Как жабья икра, разметанная по всему пруду. Головастики. Страх, да и только. Вот как руки-ноги-уши взбунтуются, возомня себя автономными. Вот это фантасмагория. Вот это босховский пир грехолюбцев. Это страшно. Это преднамеренное калечение организмов. Тонкой архитектуры организменной системы. Ее целостности. Издевка над творением Бога. Головастики. Извращение идиотов. Гордятся своим идиотическим уродством, усердствуют. Ломают систему, ненавистную им своей упорядоченностью. Гармоничной слаженностью. Симметричностью формы и цели. Остается только вздыхать и, засучив рукава и подтянув живот, трудиться.
На вес золота... Что там золото? Леночка, вон, только платину носит. И обязательно с алмазиками, что блестят, как ее глазки.
И вот он, слава Учреждению, нашелся. Да с хорошей характеристикой, да с характером. Герой, одним словом.
Сан Санычу не терпелось удалить с экрана все изображения, кроме одного. Он ждал. Никому. Даже санитарам, даже Максимычу. Никому. Маэстро знал, как должно работать, чтобы все удалось на славу. Как терпеливая стрелка метронома, обитая для прочности и блеска металлом. Тик-так – и ни слова, ни движения, ни взгляда больше, пока Сан Саныч не решит, что пора. Тогда Хранитель выйдет на сцену, постукивая звонкими каблуками, и получит свою награду.
Награду... Сейчас бы на природу, на волю, детей и жену – к бабе Мане в деревню добреть на молоке козьем. А самому – с Леночкой в горы или к морю. В маленький домик с верандой, в прохладу виноградных лоз. И рисовать мелькающий белизной треугольник парусника вдали на зеленых волнах и невероятно синее небо. Или Леночкин задорный подбородок и этот маленький озорной язычок, округлости ее блестящих плеч – божественный дар и искушение праведника.
Леночке надо позвонить после работы.
Сан Саныч сменил позу, потянув затекшее бедро.
– Попытки побега были?
Максимыч кашлянул, с готовностью прочищая горло:
– Так а как же без этого, Ваша Честь?
– Это какой номер? Четвертый?
– Он, Ваша Честь. В субботу.
Четвертый неудобно сидел на постели, босые ноги на полу, и напряженно вглядывался в камеру, беспристрастно отображавшую на мониторе его бледное, тревожное лицо. Сан За спиной послышался хруст суставов (Максимыч по профессиональной привычке разминал пальцы), и по шее его пробежал холодок, словно чья-то шаловливая рука уронила кусочек льда за ворот.
Мысли его отвлеклись; он бегло глянул на шахматную доску. Сережа делал успехи, хотя Максимыч дерзко поддавался.
– А что Махмудов? Из одиннадцатой?
– Дочку в Университет хочет.
Сан Саныч довольно улыбнулся.
– Это можно. В журнал внесите.
– Записано, Ваша Честь.
– А как второй номер, Сергей?
Сережа, покраснев до ворота рубахи, чуть наклонился к многоуважаемому затылку.
– Ест хорошо, много читает, спокойный, общительный, с сестрами беседовать любит, конфетами угощает, спрашивал о жене, спит хорошо, жалоб не было, – старательно и с выражением, как заученное стихотворение, изложил санитар.
Сан Саныч снова замолчал, требуя тишины. Все-таки он, если не сомневался, нет, то волновался. Как воспримет новость? Может, струсит? Такая честь оказывается не каждому, и все же, как ни печально, были инциденты. Были малодушные и слабовольные. Отказывались. Сан Саныча передернуло. Как они рыдали. Словно капризные дети, ползали по полу, цеплялись за брючины его костюма, заботливо отутюженного женой. Стыд какой. Так унизиться. Иногда, подумать страшно, бросались на стены в попытках покалечиться. Бездарности. Или хуже – на членов комиссии. Однажды чуть не проломили Мастеру череп ножкой стола. Нервный пациент оказался, умудрился прокусить ему мочку уха. Варварство. Дикость. Кандидата тогда перевели в камеру, где он не без труда одумался, принял новую должность с честью, хотя и замаранной проявленной слабостью. Мочка загноилась и стоила Мастеру долгого объяснения с женой.
Конечно, ошибки в работе Комиссии случались. Как хороший специалист своего дела (да что там таить: прекрасный специалист, можно сказать, единственный в своем роде), Сан Саныч это признавал. Бывали и проколы, когда избранники не справлялись и после своей славной (а чаще всего бесславной, но, тем не менее, не бесполезной – Маэстро знал, как получить наибольшую пользу даже из бесталанных кандидатов) смерти пропадали безвестно, снижая статистику и портя результаты усердного труда Комиссии и лично Сан Саныча, оставаясь в докладах в виде низкопроцентных цифр. Мелочь.
На этот раз все должно получиться. Он уже чувствовал миро-ладанный запах вызревающего успеха. Осталось всего ничего: воспитать героя, добавить пару слухов в целевую аудиторию, а дальше пресса-блогеры подхватят, независимые организации прославят, правозащитники воспоют и, как говорится, все пойдет, как по маслу, покатится с горы снежным комом.
Сан Саныч пошевелился в кресле, подтягивая под себя ноги. Пора, пора.
– Что скажешь, Максимыч?
– Ненадежные люди пошли, Ваша Честь. Неотзывчивые.
Он махнул рукой, будто подгоняя ею тоскливое «э-эх!..», замершее на угловатых губах.
– А ты что думаешь? – кресло развернулось к Сереже, явив участливо-внимательный взор светлых глаз.
Сереже вдруг стало страшно.
– Я, Ваша Честь, не понимаю их... Такое дело, это же для всех, да? – и закряхтел, задвигался на месте от бурливших в нем чувств и мыслей, подгоняя молодую кровь к лицу.
– Ничего, не переживай, Сергей. Мы толково объясним. Для этого мы, собственно, здесь и трудимся. Героями ведь становятся, а не рождаются, верно? А иначе мы бы давно таких рожениц в штат набрали.
Маэстро поднялся, оправил пиджак. Пора бы, на самом деле, и потрудиться.
– Удачи в игре. Максимыч у нас мастер своего дела, – пожелала он и вышел из комнаты.

На экране монитора в одной из палат открылась дверь, явив невысокого, отягченного полнотой мужчину. Он скромно остановился на пороге и будто ненароком, трогательно поклонился пациенту. Робко-радостно улыбнулся, словно извиняясь за свою забавную и, без сомнения, случайную неловкость, вызванную лишь удовольствием от встречи, и поздоровался:
– Добрый день...


II


В новой палате не имелось окон. Это был, пожалуй, единственный недостаток. В остальном, жаловаться не на что. Комната ему дали просторную и хорошо освещенную. Мебель, предусмотрительно привинченная к полу и стенам, – удобная и целая, без трухлявой расшатанности, облупленной побитости или других травм, нанесенных временем и благодарными пациентами как дань настораживающе безличной, а потому провоцирующе чуждой казенщине.
В палате имелся туалет, умывальник и даже душ, а еду привозили на тележках вежливые санитарки. Дребезжащие тележки гнали по коридору, словно позванивающих колокольцами коров с пастбища, трижды в день, оповещая пациентов бряцанием приборов о приближении на удивление питательного и ароматного насущного. Те же приветливо-болтливые санитарки по утрам меняли полотенца и протирали пол, словно цветочные феи, оставляя после себя запах цитрусовой дезинфекции.
Они обязательно присаживались отдышаться на табурет, угощались его конфетами, по-хозяйски пряча обертки в карманы халата, расспрашивали о самочувствии, семье-работе и когда жене рожать. С влажным чмокающим звуком ворочая теплые шоколадки во рту, рассказывали, что готовят в столовой на обед, какие внуки растут способные и невоспитанные, кто прежде лежал в палате и чем страдал, что весна совсем разгулялась где-то снаружи и как жаль, что окон нет. В общем, он быстро привык к новому месту, освоился и завел знакомства.
Пожалуй, другим неудобством пребывания в новой палате (а может, и госпитале – Петр едва помнил, как и куда его, наркотически счастливого и сонного, перевезли) была недозволенность свиданий. Тем не менее временная, как уверяли добросердечные санитарки: не положено пока. «Врач скажет, когда можно. Врачу жалуйтесь».
Новый врач был не хуже первого и даже очень похожим на своего коллегу, правда, пониже ростом и без очков. Он появлялся раз в день, задавал те же вопросы, что и сутки назад, подрагивающими руками ощупывал плечо, в шутливо-сдержанной манере хвалил пациента: «Вы у нас, Петр Васильевич, просто герой, не растерялись в такой момент. Это редкость. Голова не кружится?» – и рассказывал, какие блюда ожидаются на обед и что весна нынче очень хороша. На вопрос, когда можно будет повидаться с семьей, пожилой хирург, вежливо улыбаясь, советовал: «Вы же у нас герой – потерпите еще. Скоро вас обязательно навестят».
Нет, нельзя сказать, что Петра Васильевича, как его уважительно звал медперсонал, никто не навещал. В действительности, у него были другие посетители помимо санитарок и врача. Вернее, посетитель. Почти каждый день, когда выпадало дежурство, к нему заглядывал его новый приятель Сережа. Молодой, симпатичный парень, который только недавно устроился в отделение то ли санитаром, то ли охранником и уже порядком начал скучать в госпитале, где большая часть персонала достигла пенсионного возраста.
Он приходил играть в шахматы. Петр играл слабенько, а потому Сережа, как начинающий шахматный стратег, чувствовал себя вполне на равных, что делало общение с Петром привлекательным и в некоторой степени стимулирующим. После обеда, когда тележки с грязной посудой, подгоняемые не менее громко дребезжащими санитарками, отгрохочут по коридорам, санитар протискивался в дверь, спрятав игральную доску под халатом. И тогда они оба присаживались за столик и в шутливо-непринужденной манере начинали бой двух шахматных недогениев.
Сережа предполагал, что Петра перевели к ним из-за происшествия, последствием которого были сотрясение головы и перелом плеча. Так сказать, для восстановления психологического равновесия. От своего нового приятеля Петр также узнал, что героем его за глаза считают по причине тех же событий. Болезненно-хаотичные воспоминания о том трагическом дне роились в голове его, подобно назойливым мухам вокруг ядовито-сладкой клеевой ленты, вызывая головокружение и беспокойство.
Много раз рассказанная, предусмотрительно поверхностная история Петра укаталась в гладкие фразы и приобрела лихой налет повседневности. Тактично не упоминающая об эмоциях и переживаниях самого участника, она действительно стала повествовать о обыденно героических событиях одного дня из жизни человека необычного самообладания и хватки. Со временем и сам он почти уверился в своем героизме, что также помогало забыть испытанный ужас.
Сама же история пахла гарью и страхом. Первые несколько часов Петр не мог понять, что произошло. Уже в госпитале ему объяснили, что на станции метро, куда он по привычке опаздывать не успел спуститься, произошел взрыв, унесший жизни энного количества людей. Петр спешил, матерясь, по переходу, когда его отшвынуло к стене и в голове его пронзительной болью взорвался оглушающий грохот. Кажется, на мгновение он потерял сознание. Коридор наполнился темнотой, дымом и стонами. Рядом кто-то хрипло кашлял, и густо пахло кровью. Из мутной дымки появлялись шатающиеся тени и проходили мимо, спотыкаясь и переступая через Петра. Жутко тихие и серые от пыли, они были похожи на мертвых, и Петру начало казаться, что его вставили, подобно манекену, в сюрреалистическую инсталляцию смерти.
Он поднялся и двинулся к выходу, когда кто-то снова толкнул его – теперь уже в направлении темноты. Он интуитивно схватился за пробегавшего: «Туда нельзя». Мужчина с рюкзаком дернулся, валя Петра на пол и падая вслед за ним. Петр вскрикнул от резкой боли в плече, разозлился и крепче захватил истерично бьющееся о бетон тело, прижимая к полу: «Идиот! Нельзя!» Мужчина слабо поерзал, потом сопливо засопел Петру в ухо и, обмякнув, затих.
Скоро конфеты закончились, а визиты, теперь уже по причине карантина, все не дозволялись. Его тревожило, что окон в палате нет, отчего он незаметно для себя начал обижаться, словно его наказывали за навязанный героизм, и уклоняться от разговоров, предпочитая им чтение. Из чего сердечные санитарки заключили: «Переживает травму».
Склонный к откровениям с самим собой, Петр признавал бутафорность своего нового облика, созданного сочувствующе-восхищающимся медперсоналом и, вынужденно, им самим. Какой он герой? Если бы он знал тогда, в переходе, что субтильный мужчина, бледный и нервный от разъедавшей изнутри смертельной решительности, нес в рюкзаке взрывчатку, то вжался бы в стену и стонал от звона в ушах и ужаса. Ужаса за себя. Подножку бы не подставил, чтоб ненароком не задело, не разорвало в клочья. Одно дело – человека не в своем уме попридержать, чтоб не спешил голову на ступеньках метро оставить. И совсем другая история, если эта сволочь – террорист-смертник. Какой тут героизм? Это адреналиновый припадок героического суицида. Или суицидального героизма, что в результате одно и то же. Это контузия филантропией, вбитой под корочку рассказами начальной школы о бесстрашных пионерах. Петр не был пионером. Его эта страсть принадлежать к многоногому и одноликому не задела. Скорее напугала. Хотя трусом он себя тоже не считал. Потому, как ни крути, а было совестно. Если не сказать больше: стыдно.
Кормили, тем не менее, по-прежнему вкусно и обильно. Плечо заживало, головные боли не тревожили, и Петр считал, что можно бы и выписаться, на что доктор с иронией умудренного опытом усмехался и советовал: «Скоро, скоро. Потерпите еще, Петр Васильевич».
От Сережи узнать толком ничего не получалось, потому как тот сам мало что знал и понимал в устройстве отделения или, как он трепетно-уважительно называл, Учреждения.
И вот однажды его наконец-то навестили.
«К вам посетитель», – торжественным шепотом объявила нянька, затем дверь тихо закрылась, и в коридоре послышался стук каблуков.
Петр вскочил с постели, взбудораженный охватившей его радостью: как же он соскучился по своей Аленке, очаровательно хрупкой с огромным, тугим животом, который она поглаживала, сияя заботливой гордостью.
Звук шагов замер у палаты, и в дверь негромко постучали.


III


Невысокий, полный мужчина средних лет, робко улыбаясь, поклонился.
– Добрый день. Как вы себя чувствуете?
Петр, растерявшись, что не мог скрыть расстройства от несостоявшейся встречи с женой, опустился на кровать.
...
– Это очень хорошо. Мы все переживаем за вас.
Мужчина прошел в палату, с металлическим звоном вбивая каблуки в пол, и сел на стул.
– Меня зовут Сан Саныч. Я, скажем так, заведующий этим учреждением – главный дядька! – и засмеялся заливчато-звонко, что Петру показалось немного картинным.
– Так что если вас что-то не устраивает, есть жалобы-пожелания, так сказать, то это тот самый момент: высказывайте, делитесь мнением.
Сан Саныч подался корпусом вперед, глядя пациенту в глаза, тем самым сигнализируя готовность слушать.
...
– Окна – это да, согласен. Хорошо бы свежего воздуха весеннего. Ну, а с визитами придется подождать. Карантин ведь, слышали, должно быть. Хотя можно попробовать устроить. За услугу, конечно, – он извинительно развел руками и опустил их со шлепком на угловатые колени, слишком хрупкие для мужчины его телосложения.
...
– А это я вам позже расскажу. Вы знаете, у нас с вами много общего. Мою другую жену тоже зовут Елена, Леночка. Да, и дети: мальчик и девочка. Как полагается. Я слышал, вы ждете прибавление. Поздравляю.
...
Мужчина вздохнул, то ли от усталости, то ли от чрезмерно плотного обеда, и подвинулся ближе к Петру.
– Я вами восхищаюсь. Вы исключительный человек. Таких я встречал, к сожалению, немного. А жаль... Вы не верите в себя. Скромность, как говорится, украшает, но все же зря. Зря. Вам следует ценить себя по достоинству.
...
– Не сомневайтесь, у меня глаз ювелира на сильных людей. Чаю не желаете?
Прежде чем Петр успел ответить, в дверь снова почтительно-тихо постучали, и после пригласительного «пожалуйста» вошла санитарка с подносом.
– О! Спасибо, Викторовна. Мы тут сами почаевничаем, идите.
Сан Саныч по-хозяйски расставил на столе угощения и разлил ароматный напиток.
– Вы держите себя в форме. А я вот, видите, отяжелел немного.
Мужчина распрямил спину, выставляя на показ туго обтянутый рубашкой корпус.
– Да, работа, семья – кто сейчас без стресса живет, – он аккуратно протянул чашку собеседнику.
...
– Согласен. Вы знаете, нам нужна ваша помощь. Настолько нужна, что я обращаюсь к вам, можно сказать, от всего Учреждения. У нас еще и собаки в доме, и рыбки, и... ох... – Посетитель, разогревшись чаем, скинул с себя пиджак и протянул ноги, упершись каблуками в пол. – От себя скажу, что это ваш момент. Была бы моя честь, я бы не упускал возможности. И как вы справляетесь со всем? Я, к сожалению, в отличие от вас, не Македонский. Да, да.
...
– Не сомневайтесь: более подходящего человека, чем вы, нет, – Сан Саныч, отодвинув чашку, доверительно посмотрел пациенту в глаза.


...
– Я говорю не о материальной награде, хотя это тоже будет. Ваша семья будет жить в довольстве и уважении многие годы после вас, может, и поколения. Ваша слава и Учреждение позаботятся о них. Сейчас я веду разговор о, ни много ни мало, истории, о признании народном.
...
– Что за Учреждение? – мужчина придвинулся ближе к Петру, сложив руки на коленях. – Вас привлекает идея вечной жизни?
Как некая странная неуместность, эти по-детски острые колени выделялись, словно уродцы в толпе, и смущали излишним вниманием и пристальностью, которыми Петр одарял их в ущерб персоне посетителя.
...
– Нет, я не шучу. С чувством юмора у меня все в порядке, насколько мне известно. Хотя мне могут и льстить, – взгляд посетителя, как показалось Петру, выражал усталость, несмотря на шутливый тон речи.
...
– Ну, мы пока не так далеко ушли, чтобы уметь продлевать биологическую жизнь организма, но жизнь в истории и умах общества, а возможно, и общечеловеческой истории, – это в наших силах. И, я вам скажу, интересах. Вам интересно, каким образом? Я вам расскажу...
...
– Не совсем так, но вы близки. Нашим людям нужны герои. Нужны чудеса, чтобы люди, подобно вам, (хотя большинству до вас далеко) могли поверить в себя, в свои силы, в, я бы сказал, великость своей страны. Вы согласитесь со мной, если я скажу, что герои – самые нужные люди в стране? – Сан Саныч громко отпил горячего чаю, постукивая выпирающей за щекой карамелью о зубы.
...
– Несомненно, это вы верно подметили. Чудеса ведь бывают разные, дорогой мой человек, и не все рукотворные. По крайней мере не все, так сказать, согласованы и инициированы Учреждением.
...
– Совершенно серьезно. Я бы не тратил время на разговоры, если бы это не было важно. Хотя, честно признаюсь, мне очень приятно с вами общаться, – на этих словах Сан Саныч, не прожевав как следует корзиночку с мармеладом, попробовал улыбнуться, что показалось Петру не вполне приличным и подозрительно забавным.
– Еще больше убеждаюсь, что вы именно тот самый человек.
...
– Я вам обрисую пример. Вот ведь если взрывчатое вещество в вагоне, переполненном людьми, по какой-то причине не взорвется – это чудо. А если в этом же вагоне уже что-то взорвалось, а наш пакетик все-таки остался цел – это чудо в двойном размере. Эти пакетики доказывают нам, что у нас великая, святая страна – в ней случаются чудеса. Чудо, я бы сказал, краеугольный камень нашей веры и в Бога, и в страну, и будущее. Да и в нас самих. Авось и халява – это, не смейтесь, общепринятые причина и следствие в нашем чудесном обществе.
...
– Или тоже ваш случай. Разве не чудо, что террорист не задействовал бомбу? Прошу прощения, увлекся. Как ваши головные боли?.. Славно. Я попрошу, чтобы разрешили свидания. Я ведь понимаю: карантин карантином, но ведь семья, жена...
...
– Вы нужны людям. Не постыжусь излишнего пафоса, но народ вас выбрал, – в этом месте посетитель сделал многозначительную паузу, перестав сербать чай и по-школьничьи подтянув короткие ноги под стул.
– Вы не переживайте, мы все сделаем сами после того, как вы умрете. Вы станете великим человеком. Героем. Это я вам обещаю.
...
– Да, о деталях. Есть одно небольшое условие: как я уже упомянул, вам нужно будет умереть. Умереть практически, чтобы воскреснуть для общества в новом облике.
Сан Саныч стряхнул крошки со стола себе на ладонь, аккуратно пересыпал на салфетку, завернул ее несколько раз в конвертик и поместил в пустую чашку, оставив белый треугольник, словно вершину айсберга, возвышаться над фарфоровым краем.
...
– Смерть облекает человека честью, делает из заурядности (пусть и не бесталанной, и очень даже достойной чести заурядности) кумира и героя, наделяя его бессмертием через посмертное признание. В этом случае смерть – это необходимый этап для перехода из состояния физического, ограниченного в своих возможностях, в надфизическое, то есть в бытие в памяти людей. Иными словами, в вечность.
...
– Тогда Учреждение – это ваш билет в рай, если вы, конечно, в таковой верите.
Сан Саныч неприлично фальшиво усмехнулся и, словно смущенный своей же плохой игрой, поерзал на стуле, потянув одновременно затекшее бедро.
...
– Это хороший вопрос: величие ваше будет, конечно, зависеть от ваших же прижизненных усилий. Видите ли, предыдущий кандидат не состоялся, и вы к этому приложили руку. Даже две, можно сказать. Но это к лучшему. Теперь у нас есть вы, – Сан Саныч устало улыбнулся, и взгляд его светлых глаз, как показалось пациенту, стал теплее.
...
– Слабый был, впечатлительный, из академических. Такие любят рассуждать, теоретизировать, а как до дела дойдет, так в кусты, на пол, сопли на рукава, ручки-ножки кверху, лежачего не бьют. Лежачие, видите ли, Петр Васильевич, непрактичные люди: реакции не хватает.
Сан Саныч засунул очередную карамель в рот и яростно, с громким хрустом раскрошил зубами.
...
– Вы подумайте, не спешите с ответом. Это ваше неотъемлемое право. Не торопитесь отвечать. Такое дело требует мысли, обдуманности, чтоб осознанно, согласно, с честью. Я к вам еще загляну на днях.
Дверь тихо, без предупреждения, отворилась, и прошмыгнула маленькая, высушенная старостью в сморщенную изюминку Викторовна, быстро прибрала посуду со стола и поспешно удалилась, все так же сладко улыбаясь.
– Ну, вот, – засмеялся Сан Саныч. – Кажется, чаю нам больше не будет. Пора разбегаться. Как говорится, пора и честь знать. Вам ведь, должно быть, на процедуры надо? – маленький человек с преувеличенной резвостью поднялся.
...
– Очень рад был познакомится. Очень впечатлен и, честно скажу, горю желанием с вами работать, – он покачался на каблуках, неловко покрякивая, то ли не зная, что сказать, то ли утрясая тяжесть съеденных пирожных и конфет.
– Насчет окна и так далее я обещаю постараться угодить. Ну, лечитесь, выздоравливайте, до свидания.
Сан Саныч с некоторой поспешность вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь, оставив пациента думать.

IV


Сережа, прикрыв глаза и слегка вытянув шею, стоял у раскрытого окна, радуясь теплоте солнца и бодрящему запаху подсыхающей земли. Трескотня трамвайных звонков рвалась в форточку и отзывалась волнительным трепетом в груди, манила под солнце, под сладкие весенние ветра, на улицу, где нежная девичья кожа избавлялась от слоев одежды, и ароматы духов распускались дурманящими образами на легких шарфиках и развевающихся волосах.
Позади прошла Кузьминична, усердно протирая пол, растревожив кашлем и мокрым чмоканьем швабры Сережину полудрему. Он вздохнул и неспешно побрел по блестящему хлорной чистотой коридору.
Подмышкой у него пригрелась шахматная доска. Зачем ему с собой шахматы? Зачем эти игры, когда за окном такая жизнь? Что наша жизнь? Доска... И паркет вот на полу – прямо как задумано: в клетку шахматную. Как коржи пирога: шоколадный – ванильный – шоколадный – а этот испорченный, надломленный с краю – а тот просел – а сюда Сережа наступил – а туда от скуки и баловства плюнул, немного, правда. Кузьминична подслеповата: не заметит и ворчать не будет. Смоет, ведерной хлористой водой окропит бетонно-сокровенное нутро Учреждения.
И брел Сережа, словно проглоченный большой шахматной глоткой, растроганный туманной глубиной посетившей его мысли, точно потерянный, словно ищущий то ли выхода, то ли цели, то ли вдохновения, то ли просто от скуки. Он еще раз цыркнул слюной под стену, и – помогло: заземлился – вспомнил, что намеревался сделать. Было время послеобеденного отдыха, до тренировки по самообороне оставалось еще с полчаса, и он подумывал сыграть коротенькую партию с Петром.
Тренировки ему нравились: и интересно, и мышцы размять можно после сидения за столом, и повыпендриваться перед другими санитарами, подурачиться, если друг против друга. А когда с пациентами, то одно расстройство. Не получается у Сережи с пациентами. Только схватит, а Максимыч уже орет на весь зал: «Что ж ты ему хребет ломаешь?! Дубина!» Он от страху сильней сожмет, а тело на пол мешком валится. «Куда он теперь пригодный?! Как мне его теперь? Опять на тренировки списывать? Так ведь ж сколько пациентов переведем зазря!» И давай сам показывать, как надо. Максимыч невысокий, сухой, а пальцы хваткие, цепкие, как корешки у дерева. Если за шею возьмет, то не выпустит. Как бульдог. Нащупает пальцем венку или нерв, и давит, пока пациент не свернется в крендель у ног. Потом с таким что угодно можно делать: сам в палату побежит, подвывая, и вести не надо, если совсем не разнюнится на полу.
Петра в палате не было. Викторовна рукодельничала на посту, вывязывая кружевные узоры на очередной то ли скатерти, то ли кофте. Ангельски улыбаясь, она объяснила, что пациент на процедурах, лечится – головой все мается, бедный. Что-то никак не поправится. Уже и на электросон записали его, и ультрафорез, и что только ему на голову не прикладывают, а все не то. Доктор хмурится, ворчит, мол, соглашайтесь, не вредите организму. А он не поправляется, ни в какую. Вот какой, точно что герой. Молодой да глупый. Так и просидит взаперти.
И Сережа медленно побрел обратно, глядя влюбленными глазами на плескавшуюся за высокими окнами весну, но на полпути передумал и повернул к выходу на задний двор. Максимыч заполнял отчет, и делать Сереже было нечего. Вроде как пока не его ума это: отчет – дело ответственное, секретное, требует аккуратности и терпения. Давно бы компьютер приобрели, а то все на бумажках.
Изучив сложный план здания, который засел в его голове двухмерным, витиеватым извращением запутанных линий и пустот, пересекавшихся, накладывавшихся друг на друга и возникавших из неприличных перекрещений, словно конечности беснующихся монстров, – он теперь распознавал почти все коридоры и лестницы. Как же все умно распланировано. Фантастично. Так, что замирало дыхание в груди от всего этого чернильного нагромождения подразумеваемых плоскостей, которые в реальности вдруг складывались в трубчатые или ступенчатые переходы. Словно бы кто свернул их бумажный двойник, как японскую головоломку, одарив бетонной трехмерностью.Чудеса.
Иногда, правда, мог и заблудиться – все коридоры на одно лицо. Да и санитарки тоже: все сморщенные, словно в уксусе моченые, улыбки клюквой натертые, кисло-сладкие. Пудрой присыпанные, чтоб старостью не пахло. Если не присматриваться, да когда со шваброй или тележкой – совсем не разобрать: Кузьминична, Никитична или еще какая Чна. Тогда хоть кричи, чтоб дверь открыли. Хоть рыдай от отчаяния и стыда. Пропуск у Сережи ограниченный, не все двери можно открыть его ключом. Не как у Сан Саныча, для которого нет замков. С таким ключом, как у Мастера, можно и сквозь стены проходить, и в души заглядывать. И не обращаются к Сереже трепетно-уважительно «Ваша Честь». Да и какая там честь – быть санитаром? Максимыч бы поспорил и, наверное, переубедил, но начистоту – санитар есть санитар: низший сотрудник в Учреждении после нянек и уборщиц.
Он остановился в дверях, зажмурился от яркого тепла, ленивым кошачьим удовольствием заползавшего под халат, за ворот, – и заколыхался от радости, потек размазанной улыбкой по лицу, как кусок талого масла. А, и ну их! Такая погода! Какой воздух! Аж дрожь в груди.
Сережа разложил доску на ступеньках, расставил фигуры и задумался. Сколько лет ему нужно отработать, чтобы получить повышение? Дослужиться до какой-нибудь, хоть маленькой чести? Вначале до старшего санитара, а потом посмотрим. Кто знает: может, и в Комиссию заберется.
Во двор въехала машина «Скорой помощи». Из нее выскочили несколько человек в форме, и следом – санитары с носилками, извивавшимися под стянутыми ремнями тяжестью нового пациента. Как натужился, раскряхтелся. Не голова, а пятилитровка вишневого компота – сейчас как брызнет прямо санитарам на халаты накрахмаленные. Ремни болезненно поскуливали, санитары плевались и терпеливо сопели, пока несли через двор и затягивали в распахнутые двери. Сейчас вколют сладенького раствору, и забудется, заснет, станет на человека похожим. Переоденут, помоют, если надо. Только бы не в Сережино отделение – такой изорется, проснувшись, посидеть спокойно не даст. Бегай к нему каждый час, успокаивай. Еще и в морду двинет от нечего делать.
Незаметно, переливчатым мурлыканьем подкрался Кулек, похлопывая по бедрам обрезанным хвостом, и заструился вокруг ботинок, поглядывая желтым глазом. Сережа сдержанно кивнул, мол, присаживайся, передвинул фигуру и сразу выставил против нее другую.
Теперь он все чаще играл с Кульком. Петр стал молчаливым, угрюмым, играл плохо. Видно, от удара что-то лопнуло в голове, сотряслось. Что Петр, что кот – одна хрень. Только и разницы, что у Кулька Сережа выигрывал всегда.
Говорят, Комиссия заседает за огромным столом с зеркальной поверхностью, а в ней – монитор на весь стол. И все встроено: и телефоны, и экраны – все в зеркале, как на блюдечке. Потому треплются, что стол – это и есть Комиссия, что Они только через телеконференцию встречаются. И никто Их не видел. Никто не знает, кто и что. Только Его Честь – тому все тайны доступны, все двери и зеркала, все камерные секреты и тайники душевные. Может, и не люди вообще, а так: тени зеркальные – кто их знает. Ведь Учреждение – сколько лет ему, если не веков. Санитарки говорят, фундамент на святом месте возводили, или что был уже фундамент заложен, а они только стены надстроили. Это же мощь такая – страх и трепет. И тянет невольно перекреститься, словно на пороге церкви. А что? Сейчас модно в церковь ходить, стоять, на свечки глазеть, возноситься мыслями под потолки расписные и зевать там в рукава.
Кулек аккуратно тронул лапкой ближайшую фигуру, потом смелее, еще и еще, пока не свалилась и не покатилась под лавку.
Интересно, думал Сережа, сколько получают члены Комиссии? Зарплаты у них должны быть тоже нелюдские. У Маэстро, Максимыч врал, дач и яхт – как грязи на улице. Вон в каких костюмах ходит: сразу видно – Европа, шелк, ручная работа. Любовниц тоже, как блох у Кулька. От таких цифр в дрожь бросает – не понятно, чего в Сереже больше: зависти злобной или страха благолепного. Все-таки Хранитель Ключей, Мастер. Не то, что Сережа – раздолбай мамкин.
«Да ладно тебе самоуничижаться,– журил Кулек, смахивая свои фигуры с доски. – Нормальный ты парень. Ты санитаришь, делом занимаешься. Вон, учишься в шахматы – развиваешься. И хвост у тебя на месте. Чего разнюнился?»
И то правда. Не дурак ведь. А место достойное освободится. Старшими санитарами или Хранителями не рождаются. Шах тебе, Кулек. А становятся. Иначе давно бы таких рожениц в штат взяли.
Сережа выиграл, на этот раз совсем легко. Кулек сдался и без обиды подставил широкое шелковое брюхо для поглаживания. Откормили няньки.
Подъехала еще машина. Пустая. Из окна процедурного кабинета вывесились сестры, повернув бледные лица к солнцу. Этажом выше за оконной решеткой темнела чья-то фигура. Наблюдает. Сереже, почему-то подумалось, что за ним. Он присмотрелся, даже подвинулся, спихнув Кулька со ступеньки. Бля! Сан Саныч! А он тут развалился, как у себя дома, с котом бакланит.
Он быстро засобирался, подтянувшись и оправив на себе халат. На занятия, потом на пост. Зажал доску подмышкой и побежал по коридорам в спортзал. «Сделаешь ты так карьеру, лежа на ступеньках, – сердился он на себя. – Чтоб еще не поперли из Учреждения».

Весна нагревалась и перебраживала в лето. Снова обещали жару и засуху.


V


Умирать он был не готов, а потому и согласие на смерть давать не собирался. Не без доли сожаления он понимал, что простые животные инстинкты в нем сильнее нравственной сознательности. Под их гнетом он готов был трусливо поступиться гордостью и самой принадлежностью к требовательному обществу ради возможности жить в ограниченном собственным мышлением и процессом неизбежного старения теле. Если и был у него какой должок перед обществом – отдавать его он не желал. Может, низко, подленько, зато живой. На этом стоит храм его существования, тем и держится. Не прав Сан Саныч – не созрел Петр для бестелесно безличной вечности в памяти народной.
Это он со стыдом понял в тот же день, сидя на кровати и пережевывая чаепитие с заведующим Учреждения. Мысли застряли, зацепившись за пронзительные колени посетителя – ушел человек, а противная колкость осталась, словно кто заехал ему кулаком в пах. Пахнет свежей кровью, и ноет тело соленной болью, обидным недоумением захваченного врасплох: Как же так? Почему его?
Грудь гудела колокольным битьем, отзываясь шумным звоном в ушах, возвещая пришествие страха.

Его окружили липкой заботой, как сахарной ватой, набивали тягучими разговорами ни о чем и глазированными пилюлями: «Не дай бог раскусите – такая гадость». Усердные санитарки подбрасывали свежие номера газет, интересным образом отбиравшихся для его внимания. Пару раз даже какая-то жалостливая рука будто невзначай оставляла на столе несколько номеров «Плейбоя» и порнухи: мол, не стесняйтесь, тут все свои, понимаем. Но откровенничать его не тянуло – ни с журналами, ни с санитарками, ни с камерой.
Даже с Сережей, который по-прежнему приходил играть в шахматы, Петр стал если не груб, то прохладен: он, молодой, румяный, сопливо наивный, тоже учрежденец. Небось, следит за Петром каждодневно, записывая наблюдения в тетрадочку, поигрывая между делом в шахматы. А какое у него на самом деле дело? Тот еще святый санитарец с невинным взором отрока-переростка. Такому шеи скручивать что на Немиге, что на Чудском, что в коридорах подозрительного медицинского учреждения.
Петра трясло изнутри, словно треснуло в нем дно и пролилось бурлящей злостью и обидой, застывая от холодящего страха корочкой напускного спокойствия. Ну, как же так? За что к нему-то пристали, сволочи? Хотя бы жену беременную пожалели, детей. Да тот же Сережка: дурак еще сопливый, а туда же тянут, твари учрежденческие. На каблуках высоких цокают. Костюмы дорогие трещат на тучных телах. Жрут его, Петра, с мармеладом, деликатно подслащивая предстоящие муки неизбежного героизма.
Не подавать виду. Это главное. Камера заботливым глазом сиделки следила за каждым его движением. Как навязчивый, лицемерно усердный родственник, ждет, когда он поперхнется, когда оступится и сорвется с тонко натянутого напряжения, и чудесным образом расшибет голову о свою слабость, усиленную непрошибаемой логикой рукотворной избранности. Или хотя бы лоб о предусмотрительно ввинченный стул, обложенный для мягкости падения нецензурной бранью. Что случалось с ним часто, так как свет по вечерам теперь отключали раньше – экономили на его нервах. А Петр был не против – не ожидали. В темноте не нужно притворяться. Он расслаблял мышцы и внимание, давая волю мимике и мыслям, которые могли наконец-то прийти к согласию. В густом мраке навязанного уединения он навещал свою округлившуюся, побледневшую Аленку, шептался с ней, пока дети спали, уткнувшись в его бок мягкими от густых кудрей головами. Шушукались по мелочам, нежничали. Он поглаживал спелый живот, туго перетянутый синими нитями вен, прислушивался к звону растущей жизни внутри, гадал, какое имя дать и купить ли домик в деревне, чтоб с речкой и садом, – пока рассвет не протекал в дверную щель тускнеющим к утру электрическим светом коридора.

После завтрака снова пришла нянька и, тряся обвислыми, морщинистыми щеками, повела Петра на процедуры по темным коридорам, приглушенно шаркающим эхом. Его давно не водят там, где есть окна. Весна ему не положена.
Они спустились в сырой подвальный переход, по потолку которого влажным металлическим блеском ползли трубы. Он отсчитывал шаги и двери, запоминал повороты, сверяясь с памятью предыдущего дня. Нянька медленно повернула, словно раздумывая, и вывела Петра на лестницу. На площадке дверь хлопала от сквозняка, нарезая темный пол, как заикающуюся ленту диафильма, на неровные кадры пыльного света. В проеме виднелись бетонный порог, машина «Скорой помощи» и чуть дальше – кусты зацветающей сирени. Должно быть, задний двор.
Они поднялись выше, и нянька, хрипящим мешком опав на перила, остановилась отдышаться. Потом, придерживаемая под локоть Петром, пошаркала дальше по коридору к процедурному кабинету. «Заходи, милый».
Его уложили на кушетку, облепили присосками: «Будет покалывать – скажи, я убавлю». Он старался не сопротивляться: все равно проследят, чтобы заснул и видел навязчивые, подозрительно достоверные, какие-то трехмерные сны.
Мысли вспыхивали огненными апельсинами под отяжелевшими веками и пересыпались в зыбучие образы. Руки наливались каменным холодом, и он сдавался, ослабший и вдруг сильно уставший. О нем так заботятся. Он такой хрупкий. Дунешь – и заснет, провалится в гипнотическую зыбь. Бессильный, что ребенок, – от обиды хочется рыдать. Вот что делают, твари: вскармливают в нем героя. Сделали из Петра грядку, удобряют трехразовым питанием и ждут, кудесники, когда проклюнется в больной разбитой голове его ветвистый Петр-спаситель, надежда народная и пример для мальчиков и девочек. Зашевелит он могучими зелеными руками, затрясет от ярости благородной лепестками, сыпля пыльцой Сан Санычу на дорогие брюки, – рубите его на корню, только дайте умереть ради посмертной славы и памяти в веках. А потом начнется настоящая жизнь. Вот как напечатают в учебниках для патриотического воспитания его романтичный профиль с искрой предвидимого страдальчества во взгляде. И счастливая половина лица его будет лучиться неземной чистотой намерений и помыслов с глянцевых плакатов. А повзрослев, посмертный двойник заберется на постамент и застынет обласканной ладонями ходоков бронзой, глотая дорожную пыль и обрастая пометом, как манной небесной. И вырастет на месте Петра лес, зашумит, вырабатывая кислород и питая жизнь на земле. И будет ему почет и уважение, а Аленке – домик в деревне, чтоб у речки и с садом.
Вернувшись в палату, он нашел на столе предписанные таблетки и стакан воды. Заботливые. Он разом проглотил и запил. Виски ныли после болезненного пробуждения от электросна. Пытка, а не лечение. Петр переоделся в пижаму и лег в постель. Читать, как делал всегда после процедур. Он поддерживал свой привычный режим, тем самым давая знать им всем, что заодно. Не подавать виду. Это главное. Пусть думает тупой электронный циклоп, что в палате все тот же Петр, спокойный и покладистый. Жаль, конфеты закончились, а то бы он наугощал их. Яду бы крысиного туда, для пикантности.
Читал он с трудом, между строк, больше прислушиваясь к шагам в коридоре. Ожидал появления Сан Саныча. Каждую минуту. Открывал глаза утром, и ждал подкованное эхо шагов, остывающих за дверью. Вот откроется она с хамским скрипом беспардонного соглядатая, визгливо переходя на запоздало извиняющийся писк: «Ну что, Македонский вы наш? Подумали? Согласны? Я так и знал».
Но нет – не шел мармеладный человек на каблуках, хранитель его страха. Вместо него вползала грузной тенью санитарка и напоминала о новых процедурах. За Петром ведь глаз да глаз нужен, как за беременным. Постоянный прикорм.
Или на проверку-замерку. Сканировали, измеряли длину и вес подраставшей куколки. Он и сам уже чувствовал сосущую тяжесть парой ребер ниже сердца. Иногда она шевелилась, толкалась толстым личинистым телом, словно рвясь наружу. Кости его размягчались от нервного напряжения, подготавливая брешь для прорыва новорожденного героя. Времени у него оставалось мало.
Иногда Петру казалось, он видел Сан Саныча в коридоре, по пути на процедуры. Мельком, за поворотом или в отражении зеркала. Тот уворачивался от взгляда, ловко развернувшись на каблуках, и убегал, не оставляя после себя даже эха, будто уходил в стены, растворялся в шахматных клетках пола. Некоторые приверженные санитарки шепотком, с переходом на заклинательную монотонность, упоминали умунепостижимую святость строения. Свят каждый уголок, испускающий хлористый дух дезинфекции, таящий в себе облики мучеников. Бродят они, заступники и чудотворцы, по этажам, показываясь лишь избранным. Марье из травматологического отделения явился один, которого она выхаживала, поманил рукой приветливо, и через сколько-то недель она преставилась. Это в шестьдесят с лишним лет-то. Совсем молодая еще была, резвая – не то слово.
Петру пахло мощами.

В дверь процедурного кабинета вдруг протиснулся Сан Саныч, потревожив дремавшего Петра, с трудом державшегося на краю сна. Вот он, наконец-то! Петр даже почувствовал облегчение. Сан Саныч извинительно расшаркался на коврике. Какой же он неприятный тип. Прячет руку в оттопыренном кармане, ковыряя пальцами дорогую материю. Притворщик. Потом вдруг резко выбрасывает ее в сторону Петра – ба! Ба-бах-бах! Он жмурится от предстоящей боли и ужаса, но в руке у Сан Саныча лишь корзиночка с мармеладом. Тот заливисто, с бульканьем хохочет и по-лисьему улыбается, шутник. Он жует пирожное, набивая рот, и мармелад лезет сквозь щели в зубах. Почему у него такие зубы плохие, одна гниль? Ударишь кулаком – и вывалятся. Ударить бы. Так хочется вмазать в эту сахарную рожу, дать кулаком в светлый, ясный глаз. Не глаз, а вода – играет голубой волной, плещется соленая влага, вытекает слезами на дорогой пиджак, на жалкие худые колени. Костлявые, как у собачонки какой. И вот уже Сан Саныч не человек, а жалкая маленькая то ли лисичка, то ли собачка, совсем щенок. И Аленка его, с тугим животом, рядом, плачет. Петя, ну как ты можешь нашего ребенка бросать наземь? Ему же больно!.. Глядь, а это и не щенок, а младенец – крохотный, тихий, словно убитый. Алена подняла, приласкала тельце хилое и приладила Петру в рюкзак. Береги его. Бежать надо, бежать. На лестницу, в подвал, по переходам в ту самую дверь. А все не туда – повсюду стены, трубы, бетон и плитка. Младенец кричит, заходится плачем за спиной. Следом по коридорам топочут санитарки, улыбаясь и причитая, и рассыпаясь на бегу, как яичная скорлупа. Петр Васильевич, герой вы наш, не ходите, погубите себя, болезненный! Вам лечиться надо! Коридоры, коридоры, туманные потолки все ниже, сыпет трухой за шиворот – и вот она, дверь, перед ним. Он толкнул ее, вышел наружу, и сразу стало легко, ясно. Не может быть это сном. Слишком небо глубокое и синее. Совсем уж громко сердце бьется, и жжет в горле от быстрого бега. Вот он, Петр. Ведь это он, как есть. Все сознающий и чувствующий. Теперь только оттолкнуться ногами посильнее и полететь, чтобы не достали с земли. Оставить скверну и страх больничные во сне. И будто смеется кто-то меленько за плечом, колотит ножками по спине и тянет вниз, мол, приземляйся. Глядь – а это не младенец в рюкзаке, а Сан Саныч. Малюсенький, с кулак, сидит на дне, играется с проводками и пробирками. Мы вас сделаем настоящим героем. И смеется. Вдруг как напружинится, сожмется весь, хвать Петра за волосы – и разорвалась в голове огненной болью бомба.
Петр просыпался, и ему до красных пятен стыда на щеках хотелось плакать. Он шел в душ, чтобы скрыть в струях воды слабость. Скоро, Петр. Главное, не показывать, что догадался. Он-то понял, что в него поместили личинку паразита, пока он спал, убаюканный электрическими разрядами. Усыпили, прооперировали, обвели вокруг пальца, как ребенка. Не хотел умирать – а вот на-те, придется. Зародыш его посмертного двойника растет, выедая Петра изнутри. Скоро он умрет в родовых муках, а взращенный им паразит будет питаться лучезарной славой мученической смерти Петра.

Сан Саныч исчез. Не было его и в обед, и после, и вечером. Дверь палаты не запирали, даже на ночь. Все оставалось прежним, словно никогда и не чаевничал с ним Маэстро, учредитель чудес и любитель мармелада. И зеркальный глаз камеры слежения смотрел на Петра с доброжелательным сочувствием : «Не было, Петр, не придумывай. Все мы здесь для тебя. А ты для нас».


VI


Нянька вела его по подвальному переходу, слабо волоча опухшие ноги. Поднявшись по лестнице, она тяжело опустилась на табуретку, выставленную в коридор. Старушка дышала мелко, пискливо, неудобно завалившись на бок. Петр терпеливо стоял рядом, поглядывал в пролет на площадку этажом ниже. Из вежливости молчал и ждал, пока нянька вдруг не хрюкнула и голова ее, испустив сифонный свист, свесилась над грудью. Он слегка потряс ее за плечо – задремала.
Петр подождал, стоя над женщиной, словно охраняя ее хлюпкий, свистящий сон. Потом осторожно спустился, всего несколько ступенек, больше из любопытства. Весна все-таки. Прислушался – никого, дверь бьется о косяк. Еще ниже. Окон в палате нет, подышать. Всего несколько ступенек. Сняв хлопающие задниками тапочки, сбежал босиком на площадку и прокрался к выходу.
Сквозняк хлестал дверь по обеим свежеокрашенным щекам. Тапки Петр запихал в широкий карман брюк, освободив руки. Наверху было тихо. Спят. Обеденный перерыв, сон во всем отделении. Палату не запирают на ночь. Почему на ночь, если и днем все входы-выходы открыты? Идите, гуляйте, весна ведь. Свежий воздух вам прописан. Свежий пот холодит кожу.
Он осторожно подошел к двери и замер, всматриваясь на улицу. Пахло теплой землей и сладкой зеленью. Пахло жизнью. Сережа сидел на ступеньках, задумчиво глядя на шахматную доску. Припаркованная рядом, проветривалась машина «Скорой помощи». Дверца кабины приоткрыта. Пустая. Не боятся, доверяют. И тут же подумал: а кого им бояться? Его, что ли, изъеденного вдоль и поперек? Рвать, пока не поздно. Одним пациентом не убудет, Сан Саныч, найдете себе героя. А может, уже разочаровались? Мол, плохо зреете, идите, куда хотите – двери вам настеж, пустая машина в помощь.
Он тихо позвал. Сережа отмахнулся, как от мухи – рука его зависла над доской. Дурак. Петр придержал дверь, и парень нетерпеливо обернулся на тишину, поморгал без выражения, рассматривая темную фигуру, и вдруг заулыбался приветливо, вскочил, опрокинув несколько пешек. Рад, значит.
Петр поманил его в сумерки пустой лестничной клетки.
– Ты что? На процедуры, да?
Он подождал, пока Сережа ступил в тень и поприветствовал Петра, крепко пожав увлажнившуюся ладонь.
– А я тут. Может, сыграем на скорую?
Петр кивнул на машину.
– Обедать ушли. Это надолго, пойдем.
Санитар развернулся и раскрыл перед ним дверь, проходя вперед, когда Петр крепко сжал его локоть. Боль сдавленным нервом полоснула по руке, Сережа чуть не задохнулся от неожиданности.
– Ты чего? Эй! Петр Васс... охренел?!
Он быстро пришел в себя, все-таки выучка у него санитарская. Как учил Максимыч, провел захват, пытаясь скрутить руки за спину и взять пациента за горло, глубоко вдавливая большой палец под челюстную кость. Но пациент неожиданно ушел из-под рук вниз, больно ударил Сережу по коленной чашечке и локтем в челюсть. Санитар ойкнул, клацнув зубами.
– Молчи, идиот! В машину, быстро. И спокойно.
-Ты что, бежать собрался?!
– Нет, воздухом дышать.
Они вышли друг за другом на улицу. Сережа залез на заднее сиденье. Петр молча скрутил ему руки влажным полотенцем, которое утром обмотал вокруг тела в душевой кабинке, спрятавшись за запарившимся стеклом. Сам сел за руль. Ключ зажигания лежал на сиденье. Брелок поблескивал на солнце, как блесна.
– Как ворота открываются?
– Код введи: 9191.
Как просто. Не боятся никого. Не привыкли, чтобы герои убегали. Да еще задворками, трусливо прячась за санитаров. Да, герой из него вышел никакой. И к лучшему, Сан Саныч.
Петр завел машину и подъехал к пропускной будке. Никого. Даже забавно. Набрал код, и створки ворот скрипя разъехались в стороны. Не соврал. Он вывел машину на улицу и погнал. Быстрее и дальше, дальше и дальше, пока не утих в голове гул пульсирующей страхом крови.

Сережа начинал нервничать и злиться. Игра шахматиста затянулась и, похоже, в этот раз он совсем не выигрывал.
– Зачем руки связал?
– Чтоб не убежал.
Он, поджав губы, отвернулся. Кто же, получается, убегает? Сам он никуда не спешит. Обидно: думал, мужик нормальный, а тут такая херня.
– Куда едем?
Связали, как пациента гребанного. От обиды Сережа пнул сумку, валявшуюся у ног. Что за вещь? Тяжелая.
– ...
Куда он едет? Домой нельзя – будут ждать. Из города, вон. В лес? Партизанить? Глупость. Выловят, как медведя, рогатиной. Из страны? Нужны деньги, паспорт. Позвонить, чтоб принесли, самому нельзя. Потом в аэропорт. Или сразу в аэропорт, а все уже туда. Дальше, дальше. А Алена, дети? Надо всех сразу в аэропорт. А вдруг у них и там люди? Очень может быть. Эти везде учредились, наплодили чудесников.
– Сумка твоя?
...
– Какая сумка?
Желудок его сжался от подозрения, бросая тело в холод.
– Тут лежит. Я посмотрю?
– Аккуратно, дурак..
Не переживайте, мы все сделаем сами, герой вы наш...
Сережа раскрыл сумку и захлюпал губами, покраснев до ушей.
– Бомба. Твоя?
Свежий воздух, послеобеденный сон, вам нужно только умереть, разродиться в муках на славу, на постамент, в бронзу, в кровь и пыль...
– Да, идиот, моя. Под кроватью мастерил, блядь! Ты хоть думай головой!
– Ты же инженер! Сука ты!
Мы в вас совсем не сомневаемся, наоборот. Подумайте, не спешите, чтоб осмысленно, с честью, чтоб выспели к летнему сезону...
– Инженер-механик. Если б я сделал, нас бы уже соскребали с покрышек.
Петр, впившись пальцами в руль, ускорял ход машины. Не останавливаться. Теперь поздно. В аэропорт нельзя. Никуда нельзя.
– Опиши мне.
– ...
– Ну! Быстро!
Сережа, не выпуская сумку из рук, уставился в спинку кресла перед собой.
– Трус ты, – выдавил он.
– А ты идиот! Пешка! Тебя конем, а ты восторгаешься величиной фигуры, которая тебя поимела. Тебе что, бомбы под жопу мало, чтоб голова начала работать?!
Санитар молчал. Глаза его блестели влагой.
– Не бойся. Описывай, быстро.
– Я не понимаю.
– Часовой механизм видишь? Циферки там, экран... часы?
Сережа опустил голову.
– Нет вроде, или да... Тут колбочки, как батарейки, еще фигня какая-то...
Машина заверещала на повороте.
– Ты что?
– Не трусь. Едем обратно. У Сан Саныча твоего спросим, что это за фигня. Где главный въезд?!
– Со стороны проспекта налево и налево...
Поздно. Соглашайтесь. Дело чести, стране нужны герои. Предыдущий кандидат не состоялся, и вы к этому приложили бомбу, даже две, можно сказать. Он их же средствами, как паразитов, огнем...

Сережа немного успокоился, но сумку не выпускал. В своих надежнее. Только бы пронесло. Ничего, там разберутся. Будет потом рассказывать, как бомбу в собственных держал. Бля, только б не рванула эта херня, только б довезти... А там уже и в герои можно. Там все сделают.
Петр свернул с проспекта. Вот оно, белое, с колоннами, в кленах – красота храмовая, на святом месте возведенная. Фундамент, говорите..
Машина разогналась, целясь в запертые ворота, и Сережа подскочил на сиденье.
– Не откроют! Стой!
Он бросился на Петра, обхватив сзади его голову и давя полотенечным узлом в лицо.
– Тормози ты, сука!
– Прыгай, придурок! Из машины!..
Санитар колотил кулаками, вопя от страха. Петр чудом успел вывернуть к клумбе и разблокировал двери.
– Прыгай! Сейчас!
– ...
Вот вам, чудесные Сан Санычи, мастера героев и чудес! Горите вы все, твари, вместе со своим Учреждением...
И разорвалась в голове его бомба.
VII

Из клубов дыма и пыли появились смутные тени и окружили Петра. Пахло горелым, кровью, и звенело в ушах от удара. Боли он не чувствовал. Кто-то рядом высморкался. Невысокая, полная фигура остановилась над ним, закрыв мутный круг солнца.
– Апостол вы наш. Ну что? Кукарекать будете? Или сдаетесь?
Сан Саныч наклонился, одарив пациента мягким взором светлых глаз, цвет переменчивой воды.

– Наворотили камней, словно башню вавилонскую разбросало. Это не по-королевски: сами строим, сами ломаем.

...Неужели он еще не умер?

– Это ведь все вы. Не сами, конечно, не без помощи.

Он зашарил пальцами по земле – что-нибудь острое, тяжелое, чтоб сразу в висок, только не видеть это квадратную, притворную рожу.

– А если не вы – кто тогда? Сергей? Вы же его хорошо знаете. Он для этого немного туп. А вы у нас – инженер. Вам и бомба в руки, – и радостно хихикнул, почти как во сне.

...Да настоящий ли он? Или опять спит? А голова гудит от электроразрядов?

– Не волнуйтесь, я вам верю. Это я так, паясничаю. Эх, хороший вы человек, Петр Васильевич. Только слабый. Вы ведь не один, не сами придумали. Вас научили. Мы найдем их, не беспокойтесь. Это хорошо еще, что Сережа вам помешал, а то бы вы весь парад забрызгали кровью.

... Что это? Снова кровь? Он нащупал обломок камня и зажал в ладони.

– Только не говорите, что вы забыли про День ребенка – гулянья, игры, развлечения. Я своих поведу после работы.

Его Честь наклонился ближе, разглядывая Петра. Глаза его сверкали металлом.

– Да, может, и не Македонский. Может, и не в памяти народа, но уж поверьте мне: не зря. Не зря. Уж кому как не нам знать, чем выкладывается тропа в будущее. Пусть пока не магистраль, но мы стараемся, работаем, так сказать, не покладая рук. Да и вы, впрочем, тоже. Но не повезло вам: умрете простым смертным и смерть ваша будет беccлавной. А могли бы и постараться: умереть с честью. Ну, ничего, не расстраивайтесь. Умрете-то вы хоть наверняка. Здесь пока что без чудес.

Петр рванул руку к подкрашенному виску – до хруста лопающейся кости. Сан Саныч, увернувшись, улыбнулся.

– Не дергайтесь, не тратьте силы. Уже «скорая» подъехала. В каком-то смысле, вы тоже герой. Какая уж теперь разница, верно? Ведь так все славно получилось. Все-таки не сомневался.

– Кто? – выдавил Петр. Перед глазами его мелькали огненные круги, разрезая дымную темноту коридора. Сан Саныч, медленно растворялся, раскачиваясь маятником в такт затихавшему пульсу. Спать, спать...

– Вот он, самородок. Простоват пока, не огранен, так сказать. Но мы сделаем из него что-нибудь толковое. Сосуд он емкий, вместительный. И знаете, вы помогли открыть его. Готов поделиться авторскими правами.

Поодаль, на клумбе сидел санитар, утирая кровь с лица полой халата, молотя рукой по воздуху, повествуя столпившимся вокруг людям в форме о необыкновенных событиях дня, переосмысливая свою роль с каждым словом, высеянным в свежевзрыхленную почву клумбы. Сережа понял, что настоящая жизнь только начиналась, подарив ему второе рождение.

Сан Саныч, Хранитель Ключа и Мастер Чести, удалился, ритмично постукивая каблуками. Лето набирало сок и манило скорым отпуском. Сережа делал успехи, и работу можно было отложить на недельку, другую. Он был доволен.

– ...

Петр не мог больше молчать. Надо встать и идти. Идти и говорить. Пока не поздно, пока опять не разорвали. Он заставил себя подняться, сквозь слабость и пыльный туман идти прочь, в сторону восходящего солнца. Туда, где по ступеням башни мироздания поднимается над толпой всепроникающий, все ведающий царь-свет. Пронзающий накалом ослепительной ярости бог Солнце. На самом верху, на последней ступени башни. Над всем и всеми.
Петр настойчиво передвигал ватные ноги, держась сияющего медальона. Глаза слезились от едкого блеска, заливавшего башню, согревавшего усталую голову надеждой, насыщая его легкостью неизбежной радости. Радости исполнения и отдыха. Туда, на самый верх, чтобы всем было слышно и видно. Он объяснит, что это не он. Не он. Это Учреждение. Это все санитары. Продезинфицировали его. Обманули. Их всех обманули. И Аленку, и домик с садом. Оперировали, подбросили. Это не Петр. Нет Петра. Нет героя, его подменили. Весна нынче хороша взрывать.
Ступенчатые кольца башни приближались, оживая мелким шевелением и пчелиным шепотом. Стены горячей глиняной кладки дышали в лицо теплом, наполняли избитое тело Петра магической силой. Он уже готов был бежать, делать, только бы не сидеть, мучаясь мыслями, не ползти в копоти страха. Надо делать, делать, делать – смеялся крепнущим голосом Петр.
Аленка. Весна нынче пахнет, кровью и хлоркой пахнет. Заразили. Святой хлорной водой окропили. Это обморок – хохотал он, переходя на бег. Это морок. Учреждение – морок. Как Сан Саныч с мармеладом. Сан Саныч метроном. Тик-так – и разорвалась бомба. Делать! Делать! Рассказать, что это обман. Его заставили, ему в руки подложили, подбросили террориста. Подсунули героя. Прооперировали. Аленка, мать моя, родная, чистая, пресвятая, не отдавай им, не рожай на постамент, в бронзу, в пыль и копоть, под горячий взгляд грозного царь-света. Рюкзак за спину и наверх. Бегом! Выше!
Он подбежал к вытоптанной площадке перед ступенчатой стеной, схватил кирпич из беспризорной старой кладки и понес к звездам, сливаясь в терракотовый поток устремленных горячих лиц. Забравшись надо последнюю ступень, Петр взглянул на подножие башни и удивился тому, как низка она была и как близко дно. Нет, надо выше, чтоб осветило всех, чтобы всем хватило слепящего сияния царственного диска. «Выше!» – крикнул он в блистательную пустоту неба, и кольца башни отозвались ему радостным хоровым «Выше!». И Петр устремился вниз, захлебываясь холодным ветром, рвущим дыхание, охваченный азартом работы и движения. Делать. Делать!
Он выхватил из разваливавшейся стены еще кирпич и, перескакивая через ступени, поспешил обратно наверх. И еще, и снова. Сделав несколько ходок, он, задыхаясь, остановился у подножия отдохнуть. Руки ныли сладостной болью труда, голова кружилась от заклинательной монотонности движения. Башня двигалась и росла, ввинчиваясь кольцами ввысь, вознося царь-свет под самый купол мира. Развалины у подножия стройки убывали, истощаясь в потоки кирпичей, упорно поднимавшихся вверх.
В мыслях его было ясно. Петр чувствовал себя лучом, прорезавшим клубы дыма и пыли сверху вниз, снизу вверх, той самой соединительной прямой, которая пересекает и пресекает. Он чувствовал легко, он делал правильно. Ему давно не было так спокойно. А всего-то надо было ощутить этот горячий свет, растворитьсяя в нем и слиться, и вобрать в себя. А он-то думал... Он захохотал, не сдерживаясь, кашляя и сплевывая усталость. А он думал...
– Вон как башню разбросало. Сами строим, сами ломаем. Споро работаем, – царапнул знакомый голос.
Кирпич лег рядом, давая отдых другой паре рук. Петр подвинулся, уступая место в тени.
– Зачем? – не понял он. – Что разорвало?
– Так ведь строим. Храм строим. Это ведь дело общее, – улыбнулся невысокий человек. – Для общего блага. Все руку, а некоторые даже две, прикладываем.
Мужчина склонился над Петром, загораживая полной фигурой диск света.
– Каждый свою лепту вносит. Кто разбирает, кто приносит, кто направляет.
– Кто разбирает? – удивился Петр, всматриваясь в затемненное лицо.
– Так на кирпичи: одну разбираем, другую строим.
Мужчина вынул из старой стены еще брусок и подал Петру.
– Учреждение строим, – он поднял взгляд на стройку, прослезившись от слепящего света. Лицо его оставалось мутным, размазанным, как блин упрятанного за клубами дыма солнца.
– Постойте, – занервничал Петр, почувствовал утомительную слабость в ногах. – Как Учреждение? Какое?
– Ну, что вы как ребенок. Ей богу. Одно и тоже с вами. Вам ведь уже объяснили: то самое, на святом месте строенное. Вот оно, место – строим.
Петр оглянулся на выщербленные развалины, ступенчатыми кольцами обнимавшие башню, и вдруг испугался, резко и больно, словно к голове его присоединили провода, и выронил горячий кирпич.
– Зачем вы роняете? Это же святое. Где еще материал найдем? – человек подобрал, заботливо обтер рукавом и впихнул кирпичину обратно Петру в руки. – Такой материал на вес душ, на дороге не валяется. Это же веками намоленная материя. Это же силища народная.
– Кто вы? – опустился на землю Петр, вытирая пот с лица. Жаркий свет башни утомлял. Петр скрючился в тени невысокого мужчины, прячась от иссушающих лучей.
– Вы думаете, я монстр? – усмехнулся серыми глазами низенький человек, склоняясь над Петром, как неотвратимо болезненный сон. – Не я. Вы. Я только исполнитель. Работа у меня такая: кирпичи в руки подавать. А строите – вы. Монстры мелкого калибра. Массой берете. Это вам башни нужны, чтобы на самой маковке истукана-идола поставить, чтоб истекать потом и слюной в лучах его яркой славы. Это вам гнев божий нужен, чтоб тень его казалась милостью. Это все вы. Вы. Не один, конечно. Вам помогли.
– Врете, – швырнул Петр в маленького человека бруском, но опять промазал. – Вы извращенец, вы всех нас обманываете. Окон нет. Свет электрический. Все вранье. Прооперировали.
– А вот это ложь. На товар и купец, на купца и ловец. А то, что я циник – так должность у меня такая: вам, народ гребаный, служить. Хотите башни – буду помогать башни строить. Хотите кумиров, идолов – буду и этих. Хотите солнце жаркое, в гневе страшное? Ну, что же – кирпич вам в руки. Я помогу.
– Врете, – слабо выдавил Петр, отворачиваясь от терракотовых ручьев старательных мутных лиц, текущих вверх.
Маленький человек устало вздохнул, прислоняясь к стене рядом, и Петр вспомнил переменчивый блеск утомленных глаз.
– Не будьте вы идиотом. Ну, проснитесь что ли. Думаете: чудище безлико, стозевно и лаяй? Да нет, милый, не безлико – многолико. Есть лицо – ваше. И мое тоже. И его. Наше. Наше Учреждение. Мы это, учреждение. Мы его строим, поднимаем, вколачиваем в эту грязь, чтоб оттуда всех нас было видно, всех маленьких, незначительных, как на ладони. На нас, нами держится. А вы что думали? Что такая махина да выстоит на чьих-то одиноких плечах, пусть и харизматичных? Царя без народа не бывает. Нет волков без овец. Так что овца вы, Петр, овцааааааааааааааааааааааааааааааа...
Резкий голос накалился ослепляющей нитью, заискрился и брызнул осколками, прорвав день в прохладную темноту.

Захлопнулась раковина двустворчатой доски. Ночь упала на веки двумя монетами, и Петр наконец заснул.
Когда он открыл глаза, был уже, кажется, сумеречный вечер. Двор пустовал – лишь развороченный каркас машины, остатки ворот и разбросанные камни павшей башни. Аленка, заплаканная, обняла, прижалась теплым телом к холодному боку. Петр облокотился на ее хрупкое плечо, поднялся из пыли, и они медленно пошли к проспекту. Сладкий аромат ее волос успокаивал. Они купят дом у речки, поставят диван в саду под яблони, в сторону закатов, и будут вспоминать все произошедшее с облегчением и грустью выживших.
Белокаменное, надломленное здание оседало за их спинами, а над проспектом застыла тускнеющая миска солнца, повисшая на шпиле растущей новостройки. Петр был спокоен. Потому что завтра будет новый день, и взойдет новое солнце.

Заповедь вторая – «не делай себе кумира» (20:4. – СП)
У каждого из нас должен быть как бы надел внешней свободы, чтобы на пространстве этой свободы исполнять заповеди. Как сказал Честертон, «раз есть заповеди Бога, должны быть права человека».

*Аверинцев С. «Боже! Ты – Бог мой!» Литературная газета. 1991. №2. с.14