АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Инна Кулишова

Пять песен на краю сентября. Стихотворения

ПОПЫТКА УЗНАТЬ

 

Бежит мой сон впереди меня.

И ступни поют от языка

волны. Улиткой любуется Фудзи.

 

Солнце карабкается, темня

углы, на светильник. Несет река

бережно белых пятен грузди.

 

И ты идешь по облакам?

И Он, как месяц, мелькнул и исчез

вблизи. Ни блика, ни всплеска.

 

Колодец пуст. И на грамм

от тени ладонь тяжелеет. Лес

укрыл ее. Всхлипнет молнии леска.

 

И ты одел на себя мино1

из теплой соломы лучей?

Какая защита от неба!

 

Глядит Он. Не видно Его в одно

и то же время. И не отвечает, чей.

И жизни нет без ширпотреба.

 

А вот светлячки, затихли на

луне, дальних вихрей шум

не бьет их по впалым лицам.

 

Поднялся вишневый ветер сна

над сетью в песке утонувших шхун.

Зачем же мне вновь родиться?

 

Тикание цикад,

слов и часов испорченный ход.

Выбивает по одному голоса из стаи.

 

И ты, хозяин, весне не рад?

Опавших листьев не подберет

дитя. Снег давно растаял.

 

Ладонь сжимает песчинки букв,

рассыпаясь, словно горсти звезд,

вглядевшихся в сёдзи.2

 

Осень меняет мысли, как пух в

подушке. Как в однодневный пост,

драконы дыма внутри и тоски черные грозди.

 

Перебирает задумчиво рис

хозяин. Не согреть очаг.

До самых высот, улитка!

 

Шепчет русло истоку: смирись.

И нет печали в его очах.

И солнца немого слитка.

 

Несет река пыль придорожного растения.

 

 

***

Какой-нибудь Иван Ковбоев

На четырех копытах под

мне предложил, и только рот

раскрыла, выплыл новый Ноев.

А там - все твари, пристяжные

присяжные, гарем чистот

асфальтных, птица Га - удод,

Кижи - поручик, Китеж в мыле.

А я, монашка понарошку

и поневоле. Стихотварь.

Открою дверь, глядишь-ка - царь,

не батюшка. Насыпь горошку

в ладонь, родимый. Митрофавна

тебе свою откроет дверь.

А мне не нужно и теперь,

а в прошлом было и подавно.

 

***

Вы были первым, кому случилось.

Улитки улик и улиц вели в дыру

в заборе. Лучилась, к утру

немая, буква. Ключ и ось

поворачивались, как в спячке медведь

и как в спичке сера.

Началась-таки эра. Села

мне на лоб ладонью. Говеть,

что ли, надо бы. Никого

больше так не любила.

Била близких собою. Рыла

принимала в гости и во

недоверчивые объятья. 12 лет

с тех пор, как.

На белых листах, как в подкорках и моргах,

негативы-дрожжи доживших звуков. Вслед.

Я застряла пустой в одном из колец

этих ножниц, невидимых среди дыма

белого, как боец,

не готовый к бою за взятие Рима.

Что теперь до торса, до Торы. Тормоз.

Безнадежно быстро. Жара, как смерть.

Изо рта вываливается сор. Мозг

остается плавиться и смотреть.

Все банально быстро и безнадежно.

Как когда-то - да, то! - и началось.

Ты был первым. Можно? И неба еж, но

бесцветный, валится сердцем в(к)ось.

 

 

ПЯТЬ ПЕСЕН НА КРАЮ СЕНТЯБРЯ

 

Но думать было некогда, вино

прозрачностью отпраздновало встречу.

Захватывая тягу к междуречью,

впадали губы в тело, и оно

взвивалось павшей за полночь рекой,

что будущих неписем получатель,

всей мукой необученных зачатий,    

всем вымыслом и взрывом рук: с тобой.

 

В словах нет смысла, в смысле стона нет.

А я искала степень осознанья,

и невозможность выстрадать, как знамя,

несла, и ошибалась без примет.

И будущих неписем угол-нож

вонзался в кровь и пот, и ты был рядом, 

как будто был потом, как будто на дом

задание, где слов не разберешь.  

 

*                                

Знала, что будет ветерок

в ладони, пух

тополиный, но не

чувство гвоздя.

Боли - к жизни. Заметь, мой слог

далек от большего. Читай, Дух

Святой, то есть смерть к Воскресению, мне

меньшего и нельзя.

 

Знала, что нет ни позади,

ни впереди того,

что называют жизнью, но не

большим, Ему

мало, а ты иди,

я отпустила тебя еще во

время волнений, как вне

тебя Он отпустил, не спрашивая почему.

 

*                                

На твоей Руси

мне овец не пасти,

не плясать под дудочку пастуха,

зло сводя к греху, выводя

за скобки греха,

хотя

у Лика лиха

судьба - сквозь гнусь

проглядывать все глаза,

видя, как кладет Ему за

затылок и за

себя и иже матушка свою

главную песню - Баю-

баюшки-боюсь.

И ходить вживую и не спасти

зверя лютого,

неразутого

на твоей Руси.

Разгулялась смута во

поле сполотом, эхо – камнем

под подошвы,

и не батюшка «что ж вы»

скажет нам,

не построим, и то-то весело

будет – слаженным

строем канем,

много вешала, да не взвесила.

Зуб об зуб во сне –

доски крейсера.

Повернусь к стене –

не по мне.          

Я смотрю за облака,

легка,

как последняя нота издалека.

Снова Красный да Серый цвет, и ля-

ля звучит у гобоя в оркестре как свист Кремля.

Мне здесь не крикнуть «Земля»,

потому что дальше лететь,

на твоей Руси, как и прежде, - смерть.

 

Возвратись назад, обернись Петром,

рассмеюсь - и в сад, и крыла разлом    

обозначит твой врытый в кожу трон,

и вернусь - домой, как в тебя ребром. 

 

*                                  

Ты выверен и выветрен. Вести по

оборвышам, окуркам-лабиринтам,

где вымерли чудовища от скуки           

и ожидания, мысль о тебе - пора.

 

Я дотянулась раньше, чем спасибо

сказала, имя назвала, один там,

где быть могло нас двое. Мамелюки

молчанья сносят голову с утра.

 

И я кошусь на тень свою: ленива,

ползет по стенам, встроенным в пейзажи,

которых не должно быть, если видишь

дорогу дальше. Но дороги нет.

 

Мимоходящих выжженная нива,

мой урожай не жизнь, не смерть и даже

не окрик тела - страх. Живой, как Китеж,

кутеж прощаний и скулеж монет.

 

Момент - и мамонт бытия утоплен

в снегах замерзших отражений. Глыба

молчания нас делает отрезком,

сметая напрочь точки посреди.

 

Еще - прорвись и выдумкой, и воплем.

Еще - навылет, наспех, насмерть, либо

все тот же навык пустоты, и врезкам,

как фрескам, в ночь не выжить по пути.

 

*

У осени на склоне юга,

старания в тепле и свете

не выпросишь, не выбросишь псалмы

листа, почти покинувшего ветку.         

И циферблат не ставит на заметку

сложившиеся стрелки рук и сетку

из пальцев, суть глазки той колымы,

из коей состою, берет зимы

не след, но лед, не тающие плети

бегущих параллелей, где бессмертье

всего лишь расстоянье между, фуга,

разыгранная наспех, как услуга.

 

Рефрен листа,

похожего на дом 

с огнем, живет отдельно от

него, как от меня шаги.

Приказывает «Помоги»

подземный нищий - и в руки

отверстие летит не речь, но свод

невнятных слов. Горизонтальность вод

как будто держит небо, но в таком

пейзаже точно знаешь, что потом.

И осень обозначится у рта

резинкой ветра, оглушая «да».     

 

Хрипят хребты,

отодвигая север

на край воображенья, и, фигура

умолчанья, он, как щит

Ахиллов, дорожит

изображением, в отличие от юга, и трещит

по швам отсюда горизонт, и гула

не слышно, и Калигула-акула

ночи глотает всех сивилл, что сверил

с часами глаз, чтоб ты был мной и сеял

мотив разлуки в льды, следы, и ты

был будущим молчанием воды.    

 

 

 ЧУЖИЕ ПЕСНОПЕЛКИ

(почти опилки)

 

Не разобрать, женщина ли, мужчина ли,

не ребенок, не зверь, или нет?

Смотрю - не насмотрюсь,

слышу - не наслушаюсь,

чувствую - не начувствуюсь.

обоняю - не на оба и ни на одно.

Или нет?

Слишком темно-светло-холодно-жарко,

чтобы хоть что-то понять.

 

Начнем сначала. Было немного Земли

на Небе, по ней гулял молодой корнет,

который хотел жениться, грусть

преодолев, он укатил с другой. Чушь, и пусть

только она услаждает листву. Юс

совсем обмелел, превратился в дно

последней буквы, блед-

ное утро-день-ночь навевало мысль, что не жалко,

что совсем не жалко ни цифр, ни линий - их рать

 

на лицах, тыльных и пыльных сторонах

ладоней, на страницах и пиццах

в кафетериях мира, в мире, на вывесках

карт, в мирах.

Страх!

*

Рождение - хождение - в люди -

которых нет - такими - как мы представляем их -

стих - зачеркивает - неприятности - род 

так продолжен - что никому - не видать - сути -

не меняет ничто - быхъ - 

а что бу-бу-бу - покажет кру-у-ау-углый цифер-блок-нот- 

*

не ходить мне невестой, в белом платье босом

в круге первом небесной не бывать, невесом

и неведом жених, пот не закроет ладонь

прикоснувшейся из-под рукава. и латунь,

и латынь, и литейный - не смешаются в смех

под фатой. и раздельный выход выгонит всех.

стул пустой, и пусть цель вид его выдаст нам

и раббай не разделит нашу жизнь пополам.    

*

Но мне так нужен страх, я уже без него не жива,

я уже не жива ни с ним, ни от него, ни ради

него. Давай сварганим варяга и выйдем в греки,

родим пару фильмов, нырнем на середине шва,

сшивающего тетради НЗ – я выберусь в бляди,

пересплю со всем алфавитом у всех языков. Чеки

выдаст мне вместо гранат

нервный магнат.

Небо-Земля – совсем другая ракета,

совсем другая ракета,

совсем другая.

Вот только – как только – выйду из стеклопакета,

из дома, меня содержащего, из выдернутого гетто,

некогда бывшего символом «удверейрая».

Выдаст меня любой,

нет у меня других.

*

НАЙТИ «уже написан вертер».

найти «и дольше века дли».

войти в инет, шагнуть в партер, в тар-

тарары. И ноты три.

Хотя бы. Выслушать. По мине.

Поверить. Выдумать луч...ш-ша!

Уйти. «Где не ужиться (и не».

Узнать, душа.

Не ты ли? Нет? Зима на блюде.

 буде...

*

Это песни чужой луны.

Чужой нелюби... Между

двух голошарий - роздых

для боксера, песни сопят

в сопелку народов, впрыснутых в города.

 

Так человек вбирает в себя штаны,

всасывает одежду,

глотает забитый воздух,

выходит в себя

и теряется навсегда.

*

Закончились осмысленные даты

  Закончились осмысленные да-ты

     Закончились осмысленные да ты

 

                                   2007






1 Мино – плащ из соломы для защиты от дождя и снега.



2 Сёдзи – бумажные ширмы, заменяющие окна и двери в японском доме.



К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера