АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Ирина Иванченко

Масленица. Стихотворения



Ирина Иванченко – поэт, способный воплощать в стихах сопряжение земного и горнего. Но земное не выступает в образе обыденной банальщины, сохраняя высоту помысла, а горнее избегает излишнего пафоса, что позволяет привлекать читателя доверительностью. Свежесть приёмов в рифмовке, диапазон метафорики делают крупицами истинной поэзии многие стихи автора.

Д. Ч.


МАСЛЕНИЦА


1

И прости нам долги наши,
как и мы прощаем должникам нашим…

Даже если Всевышний
Судный день упразднит,
я – себе, разлюбившей,
самый первый должник.

От тепла до Крещенья
втихомолку и вслух
я училась прощенью,
как рука – ремеслу,

как терпению – Лыбедь,
или почерк – руке,
отпуская обиды,
как венки по реке.

Свет весенний для тела,
что зерно – голубям.
На Прощёной неделе
я прощаю себя,

чтобы петь о хорошем
и к добру – хорошеть,
чтоб зима ненароком
не примёрзла к душе.

2

И паперти косил повальный март.

Борис Пастернак

Вот он, масляный, сырный
край озимых недель.
Звуковые посылки
шлёт февраль-свиристель:

переливистый щебет,
рьяный степ молотка.
Скоро месяц ущербный
округлится в боках.

Что ни день – то предтеча
златопевчей весны,
и в домах, что ни вечер,
затевают блины.

Пир горой – что в слободках,
что в высотках – грядёт.
И шумней маслобойни
март валит из ворот.

3

Снежный ворот отогнут
и распахнута ширь.
Вот он, час подготовки
к воздержанью души,

к молчаливому соло,
заполнению сот.
Удержи меня, совесть,
от словесных пустот,

от острот и злословья,
охраняя простор
между блинным застольем
и Великим постом.


* * *

Помилуй, боль, я правдой отслужу,
твои поля переберу руками,
расправлю стебель и разглажу камень,
и зёрнам о колосьях расскажу.

Спасибо, боль.
Спасибо за труды,
за продолженье и преображенье,
за то, что из оттаявшей воды
опять моё пробьётся отраженье,

за передышку между схваток, за
покой и плодотворные потуги,
за то, что годы зарева и зла
мы прожили, не зная друг о друге.


* * *

Невесомые, шёлковые слова –
в рядовой переписке.
Словно фокусник из рукава
вынимает платок рукописный,

и сугробы целует весна,
точно руки – покойнику.
Те слова – что отдушина сладкого сна
после сна беспокойного.

А по правде-то – всё, что хотели сказать,
проступает на белом
не в глаголах, а в складках меж ними, в пазах,
в неразрывных пробелах.


МОЛИТВА ЗА АНГЕЛА

Лесничий сна, обходчик сада –
он копит для меня прохладу,
а сам нуждается в тепле.
Храни, Господь, мою охрану,
как всё живое на земле…

1

В истоках, проблесках, притоках,
в богатстве, в бедности, в потёмках
ты рядом. Видимо, не зря
нас завязали, как тесёмки
набухшего календаря .

В болезни, в здравии – все тридцать
с излишком лет моих и зим
ты за плечом молчишь, как птица
над слабым птенчиком своим.

А я теряю страсть к полёту,
и я живу вполоборота,
тебя читая по губам,
но погляди, какое лето
накрыло нас, как ураган.

Вольноотпущенная радость –
цвести, расти не по часам.
Вновь из смирительной ограды
в пустой проулок рвётся сад.

И громогласен гул надземный,
и разбегается гроза –
ошеломительную зелень
как новость всем пересказать.

2

Смотритель, виноградарь, воин,
моя награда и вина…
Пора тебе на вкус освоить
простор за створками окна,

где свет един, а цвет разбросан
в неброской прорисовке дней,
где пламенеют абрикосы
в резных подсвечниках ветвей.

Тяни над опустевшей клетью,
над вымыслом и ремеслом
разгаром жизни, жаром лета
неопалимое крыло.

Но сколько б ни летал и где бы
ты ни был – к ночи жду домой.
Я всем должна – земле и небу,
и я в долгу перед тобой.

И в жаре, в жалобе, в разгаре
я помню – мы с тобою в паре,
как шаг и след, словарь и стих.
Я помню, значит, существую,
листаю книгу долговую
и отвечаю за двоих.


* * *

Все эти племена имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, каждое – свои обычаи. Поляне имеют обычай отцов своих тихий и кроткий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, и матерями; и снохи перед свекровями своими и перед деверями великую стыдливость имеют; соблюдают и брачный обычай…
Повесть временных лет

Похоже, прадеды-поляне
проснулись. Ближе к январю
с рябинами и тополями,
я, как с родными, говорю.

Что делать, если больше не с кем?
Зима протоптана на треть,
а гололед – как довод веский
молчать и под ноги смотреть.

С рябинами и тополями –
про всё, что за день обпекло.
И я, как прадеды-поляне,
ценю родимое тепло.

Но в одиночку по суглинку
теку, молочная река.
Где тот, которого согрею
заботой мягче молока?

Где тот, кому без искаженья
перескажу, когда пойму
сближенье слов, стихослуженье,
всё, что предшествует ему.


СВЕРЧКИ

1
Памяти Богдана Ступки

А те, кого гамак бессонниц
качал в раскатах тишины,
как колоколенки без звонниц
чужими звонами полны.

Усталость дня и старость ночи
легко ль проговоришь, пиит?
Ночь шерудит, сверчки стрекочут –
и кто кого перешумит?

Часов до трёх в охотку чтенье –
«Война и мир», опять война.
И переходит в наступленье
предутренняя тишина.

Ещё в потёмках, как слепая,
ночь шаркает, а к трем часам
сверчки на время засыпают,
им, как и нам, удача – сон.

Как будто в битве с тишиною
последний пал заградотряд.
И ночь стоит перед луною,
как перед образом стоят.

2

Что мне в приречной тишине?
От города отгородившись
сосновым частоколом, мне
уснуть – как заново родиться.

Во сне ты ближе. Так – вблизи –
давно тебя не различаю,
отгородившись от отчаянья
притоком вёсен, лет и зим.

Где б ни был, чувствую в ночи.
Так чутко полюс чует компас.
Всю ночь сверчки и светлячки
передают сигналы в космос.

И стрекот этих телеграмм
ясней смиренья и смятенья.
Читаю утро по слогам,
как те, кому в новинку чтенье.


* * *

В мой дом стиральная машина
вошла и встала у стены.
О, как мне дороги, мужчина,
реализованные сны!

Я стала женщиной твоей,
когда взвалила ей на плечи
тоску о чистоте вещей
(себе – о чистой русской речи).

Я стала женщиной опять.
Во мне легко скончалась прачка.
Но тянет Город постирать.
Гляди – весной Подол испачкан.


* * *

Любовной перекличкою начнем
обычный день – как будто бы суббота.
И будет лёгким круг: дом, путь, работа,
ещё работа, тот же путь и дом.

Божественна обыденность: за ней
жизнь прячется и словно замирает,
но в праздники, в один из редких дней,
где вместе мы, жизнь явственней, ясней
и зримее, и ближе подступает.

В том дне, когда забава и забота
неотличимы, сплетены в одном
рисунке,
жизнь священна, как суббота,
и в ней равны дорога и работа,
и небольшой, но наш, но тёплый дом.


* * *

Любовь навек прихлынула к лицу.
Ещё слова легки и руки ловки,
но сердце, как трамвайчик по кольцу,
уже летит до первой остановки.

Лицом к зиме и к осени спиной
стоит ноябрь, как домик ледяной,
и скользкая дорожка серебрится.
По всем приметам в ноябре со мной
хоть маленькое чудо, но случится.

И входишь в двери. Ты идёшь к столу,
приветливый в незнании беспечном,
что я в любви, как в облаке, стою,
я в ней живу, как в обмороке вечном.


ОТЕЦ АМФИБРАХИЙ


Сергею Якутовичу

А кто небезгрешен, пусть камень забросит во мглу.
Здесь, в N-ском уезде, церквушки на каждом углу,
а эта стоит на отшибе, народу немного.
Отец Амфибрахий крестом осеняет строку.
Он пожил изрядно, он счастья хлебнул на веку,
а дома не нажил, один квартирует убого.

– И что ж, Вы живете, скучаете?

– Некогда, что ж
у пастыря мало заботы в хромом городишке?
То вусмерть напьются, то сдуру нарвутся на нож.
Судьбы не хватает. Из бедствий страшнейшее – дождь.
Какие напасти, такими и будут людишки.

Из стольного града? Креститься? И большую блажь
встречали… Вот, помню, проезжий надумал топиться.
Разделся, заплакал, а местные сбили кураж –
толпились поодаль, галдели, что глупые птицы.

– И что ж, Вы живёте, не ропщете? Грязь, глухомань,
грядущее сладко, но прячется в горьких догадках…

– Да некогда, милая, скоро кукушка-зима
в подоле весну принесёт и сбежит без оглядки.
А мне – забавлять и баюкать, выхаживать, нежить.
Негоже роптать, если верую, словно дышу.
Прошу у Всевышнего слова душе отзвеневшей.
И в самой, что есть, разнужде у людей не прошу…


…грядущее сладко, как липовый чай с молоком.
Он завтра не вспомнит стихи, что крестили сегодня.
Отец Амфибрахий со мною почти не знаком,
но любит меня, как и всякое чадо Господне.

К списку номеров журнала «ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИРА» | К содержанию номера