АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Вадим Молодый

И ты - хлопок одной ладони... Стихотворения


***
Добро и зло оставив за порогом,
я молча выбью запертую дверь,
и в добродетель, ставшую пороком,
вонзит клыки лежащий в склепе зверь.

Под мертвой лапой скрипнет половица,
расколет гром ночную тишину,
и взмоет в небо каменная птица,
неся в когтях безвинную вину.

Зашелестят страницы древней книги –
оживших букв возвышенная речь –
и захрипит под тяжестью квадриги
нелепый шут, несущий миру меч.

Мне не дано ломать себя в поклоне,
но наяву, в бреду, в мечте, во сне,
я не Отцу, не Сыну, не Мадонне –
молюсь тебе, как ты молилась мне.

И с губ моих твое слетает имя,
но перед тем как вызвать Смерть на бой,
добро и зло, и то, что между ними,
я на алтарь кладу перед тобой.

ПОСЛАНЕЦ

Я посланец чужих берегов,
вечный путник иных измерений,
сотрапезник забытых богов,
соучастник их бед и сомнений.

Кто меня пригласил в этот мир?
Почему я застыл над порогом,
чужестранцем на свадебный пир
проведенный по тайным дорогам?

Я поднялся к тебе из глубин
древней памяти, рвущей оковы,
в вечном поиске двух половин,
в изначальности вечной основы.

И, раскрыв пред тобой эту глубь,
я тебя охраняю незримо.
Пожалей, приласкай, приголубь,
помяни проходящего мимо.

ПРЕДНАЗНАЧЕНЬЕ


Открылось мне мое предназначенье,
я разгадал загадку бытия...
Судьбы моей неспешное теченье
несло меня. Казалось мне, что я

вовек не сотворю себе кумира,
в ловушку сам себя не заманю,
и ради всех сокровищ Джеганхира
ни перед кем колен не преклоню.

Казалось мне, что я обрел свободу
в покое моего небытия,
и никогда и никому в угоду
не поступлюсь свободой этой я,

и верил, что над жизнью и судьбой
я пронесусь, подобно легкой тени,
но грозный ангел, нежный ангел мой,
меня легко поставил на колени.

ПРОСТИ МЕНЯ

Прости меня. За все, что не сказал,
за все, что не сумел, не смог, не сделал.
Холодный ветер. Сумерки. Вокзал.
Перрон. Состава вздрогнувшее тело.

Лизнув колеса, лег на рельсы пар,
поникший дым к трубе прижался робко.
Угрюмый, красноглазый кочегар
куски моей души бросает в топку.

Туман промозглый, мокрая земля,
усталый Йорик дремлет, яму вырыв,
носильщики, губами шевеля,
разносят по вагонам пассажиров.

Редеет провожающих поток,
подписаны свидетельства и справки,
зажав в зубах обкусанный свисток,
кондуктор подает сигнал к отправке.

Ревет огонь, бушуя под котлом,
стучат по рельсам ржавые колеса,
и вечный старец на воде веслом
выписывает вечные вопросы.

Плывет в потоке темного огня
душа моя – беспечная транжира.
Проводники, стаканами звеня,
разносят чай безмолвным пассажирам.
_ __ __ __ __
Прости меня. За все, что говорил,
за нежных слов лукавую беспечность,
за то, что все на свете раздарил
и сел на поезд, уходящий в вечность.

ДРОЖИТ ОТРАЖЕНЬЕ

Дрожит отраженье усталого Бога
и медленно тонет в зеркальных глубинах,
а в воздухе торная тает дорога,
чужая дорога, ведущая мимо.
Последняя тайна незрячего мира,
как лист, опускается плавно на землю,
и, тихо уйдя с невеселого пира,
пророкам суровым я больше не внемлю.
Ведь снова ответил я силой на силу,
и вновь на удар я ответил ударом,
покуда по волнам забвенья носило
кораблик утрат, обернувшихся даром,
безгрешным грехом, добродетелью грешной,
свободой, распятой толпой обстоятельств,
бесплодной смоковницей, тенью кромешной,
веселой игрой шаловливых предательств.


Меня призывают неясные тени,
и ласковый шепот баюкает нежно,
тебе головою уткнувшись в колени,
я прошлого морок отброшу небрежно.

Ах, как мне найти это самое слово?
Ах, как мне поймать этой мысли значенье?
Ах, как мне бежать от разгневанных взоров
неистовых демонов воображенья?

А Бог утомленный присел на скамейку,
покашлял, вздохнул и уткнулся в газету.
А там, за стеклом, голосит канарейка
и фикус испуганно тянется к свету.

Холодный уют нелюбимого дома,
где призраки бродят, друг друга не видя,
где все позабыто и все незнакомо,
дотла растворившись в случайной обиде.

О, где ты, мираж пасторального рая?
Под поступью тяжкой скрипят половицы,
и молча танцуют в огне, не сгорая,
надменных пророков холодные лица.

Мы снова отведаем зрелищ и хлеба,
увядших цветов и ненужных объятий,
зарытых талантов и брошенных в небо
бесплодных молитв и бессильных проклятий.

По улице сонной промчат колесницы,
угаснет закат, а восход не начнется,
и сами собой шевельнутся страницы,
и каменный воздух неслышно качнется.

А Бог, дочитав, разрывает газету,
и медленно буквы сползают на землю,
и вновь я ищу у пророков ответа,
и вновь я ответу пророков не внемлю.

Прекрасные дамы князей и маркизов
в несвежем белье по бульвару проходят,
и падают голуби с грязных карнизов,
и нищие нищих на паперть выводят.

Рыдает над пеной морской Афродита –
откормленной плоти холодная груда,
и, молча на старое глядя корыто,
старуха сидит в ожидании чуда.

Под взглядом моим разлетаются скалы
и плавится воздух, стекая на землю.
Пророков на свете осталось немало,
но я, как и прежде, пророкам не внемлю.

Бездонное небо, пучина морская,
шуршат под ногами истлевшие кости,
но вечно бежит по песку Навсикая,
и вечно уходят спасенные гости.

А Бог пересел на другую скамейку,
ногой отодвинул пустую посуду,
движеньем бровей усмирил канарейку
и мирно уснул в ожидании чуда...

И пляшет иголка в невидимых пальцах,
мелькают обрывки разорванных нитей,
судьба вышивает на сломанных пяльцах
невнятный узор непонятных событий.

Бессмысленной веры тоскливую скуку
со вздохом придавит безверия камень,
и, холодом смертным лизнув мою руку,
бушует в кусте несжигающий пламень.

А в небе проплыло горящее слово,
трамвай прогремел в никуда ниоткуда,
и смотрит на мир беспощадно, сурово
гиены глава с Иоаннова блюда.

Течет надо мной непонятная сила,
танцуют вампиры под полной луною,
и, мордой уткнувшись в ночное светило,
я хвост подожму и негромко завою.

ЗАЗЕРКАЛЬЕ


Я ждал из зазеркалья знака
и вот, увидел в глубине,
как тень, возникшая из мрака,
безмолвно тянется ко мне.

Я сделал шаг навстречу тени,
и, расступившись предо мной,
стена мерцающих видений
сомкнулась за моей спиной.

И я спустился в мир фантомов,
где бродят души без одежд,
где воздух плавится от стонов
моих несбывшихся надежд,

где время движется по кругу,
ухмылки злобной не тая,
где тени смотрят друг на друга
в холодной мгле небытия,

где память оборотнем рыщет,
где ужас прячется в тиши,
где я стою на пепелище
среди руин моей души,
где дух во тьме рыдает глухо,
и где, несбывшимся маня,
судьба, как ласковая шлюха,
глядит с улыбкой на меня.
Благословенье ли, проклятье,
но в череде ночей и дней
тоски холодные объятья
меня сжимают все сильней.

И мне не вырваться из круга –
в дневном бреду, в кошмарном сне,
смерть, похотливая подруга,
бесстыдно ластится ко мне.

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

В моих зрачках ревет огонь,
струится плащ с плеча,
и бьет копытом черный конь,
и рукоять меча

сама ложится в руку мне,
и слышен лязг брони.
Я выезжаю на коне
туда, где ждут они.

Три гордых демона хотят
похитить жизнь мою,
их кони бешено хрипят
у бездны на краю.

Но ведь и я – один из них,
не зря мне верен конь,
не зря горит в зрачках моих
тот яростный огонь.

А буря бешено ревет,
и замер мир, дрожа,
но голос твой меня зовет
на битву, Госпожа,

и под копытами коня
земля качнулась вдруг,
потоки черного огня
сметают всё вокруг,

гремят подковы по камням,
клубится черный дым,
но их не устоять коням
перед конем моим,

но их мечам не устоять
перед моим мечом.
Мне предстоит сегодня стать
собратьев палачом.

Но что мне кровное родство,
когда в последний бой
меня послало волшебство,
сплетенное тобой!

Тебе одной принадлежа
до самого конца,
к твоим ногам я, Госпожа,
их положил сердца.

Закончен мой последний бой,
нагнись же, посмотри:
я положил перед тобой
четыре, а не три.

ЛЕДИ ГРЕГОРИ


To Lady Victoria Jane

Воет каменный зверь над разбитой улыбкой,
тает шорох шагов за незримой стеной,
леди Грегори, будет ли это ошибкой,
если вы полчаса посидите со мной?

Кто же я – ваш слуга или ваш повелитель,
назначающий цену любви королев,
на исходе блужданий забредший в обитель,
что дана только тем, кто сумел, умерев,

стать несбывшимся сном, безнадежной попыткой,
затихающим ветром, иссохшей рекой,
палачом, обретающим счастье под пыткой,
Эвридикой, нашедшей приют и покой,

легкой тенью, скользнувшей по стенам пещеры,
отраженьем, мелькнувшим в разломах судьбы,
исступленностью страсти, неистовством веры,
беззащитностью тела, упорством мольбы?
_ __ __ __ __
Леди Грегори, ломтем засохшего хлеба
кем-то пущен по водам кораблик долгов,
и сверкающим оком из гневного неба
грозно смотрит на Землю наместник богов.

***

To Lady Victoria Jane


Части речи и слова части –
мы играем с судьбой в лото,
задыхаясь под игом власти
двух – Эвтерпы и Эрато.

Выползает из тьмы измена.
Окрик гневный, тоскливый плач –
Каллиопа и Мельпомена.
Сапожок испанский. Палач.

Слово, вздернутое на дыбу,
слово, брошенное в костер,
слово, спрятанное под глыбу,
мысли плакальщик и суфлер.

Клио, Клио, твоим упорством
замыкается Мiр в кольцо.
Богоборством и стихотворством
переломанная берцо-

вая кость. Ножевая рана.
Опаленный порохом лоб.
Нет Урании без Урана.
Впрочем, Талия есть, но чтоб

Полигимния с Терпсихорой
оставались в ряду сестер,
пусть им будут всегда опорой
плаха, дыба, петля, костер.

Им не ведать стыда и срама,
не стесняйся и не перечь –
из комедии выйдет драма,
а из драмы – пустая речь.

Привлекая твое вниманье,
на костер возведут – и что ж?
Есть Вселенная. Мирозданье.
Есть перо. В просторечье – нож.

АЛЕНЕ

Когда же я вернусь с повинной,
Пройдя сквозь зеркало сухое,
Дай смерть мне легкою рукою,
Как в детстве блюдечко с малиной.
Алена Бабанская


Когда же я вернусь с повинной –
а как найти вины начало
и то, что болью беспричинной
меня со смертью обвенчало?

Пройдя сквозь зеркало сухое –
холодной мглы слепую стену,
шагнув в рычание глухое
зверей, заполнивших арену.

Дай смерть мне легкою рукою –
укрой от сумрака и света,
в усталом поиске покоя,
в бесплодном поиске ответа.

Как в детстве блюдечко с малиной –
напев мелодии простой.
Под шорох поступи совиной
замри, задумайся, постой.





***

Оле Кольцовой

Мысль, отпущенная на волю,
облачится в слова-одежды,
выбирая чужую долю
ожидания и надежды.

Ни застенчивостью унылой,
ни возвышенностью речей,
ни зачатием, ни могилой,
ни усердием палачей,

ни непрошенностью совета,
ни забвением, ни гульбой,
ни бессмысленностью ответа,
ни смирением, похвальбой,

целомудренностью блудницы,
недоказанностью вины,
святотатством пустой страницы,
неподвижностью тишины,

силой темного амулета
не отгонишь грядущих бед.
Задыхаясь, мелеет Лета
в полумраке истлевших лет.
_ __ __ __ __
Мысль, отпущенная на волю,
облачает себя в слова.
По сухому катится полю
поседевшая голова.

***
...и нагая проводница
наливает нам цикуту,
и билеты проверяет
несговорчивый Харон.
Даниэль Клугер


Несговорчивость Харона стала притчей во языцех,
раздражителен и злобен опустившийся старик,
ведь живых и мертвых держит он в ежовых рукавицах
и взимает с них оболы – по-иному не привык.

Что же, чокнемся цикутой, пусть нагая проводница –
то ли Гелла, то ли кто-то из бесчисленных Ксантипп,
но не пава и не лебедь, не журавль и не синица,
а какой-то героини надоевший архетип,

в общем, пусть она подаст нам подстаканники литые
со стаканами резными (ностальгическая муть),
и вздохнут, на нас не глядя, проходимцы и святые,
и под ржавые колеса рельсов выплеснется ртуть.

И запрыгают на стыках щели грязного вагона,
и за окнами забьются телеграфные столбы,
и помчатся нам вдогонку Морта, Децима и Нона,
и взметнется пес трехглавый перед нами на дыбы.

***

Евгению Кольчужкину


Страж пределов, безумный хранитель закона –
в подчинении правилам странной игры
обнаженная маха сбегает с балкона,
ищут девичье тело слепые багры.

Тает в воздухе вздох одинокого бога,
в потревоженной урне шевелится прах,
и струится под землю слепая дорога,
разбросав по камням несмываемый страх.

Хохот ангелов бьется во тьме подземелий,
хлещет дождь в опустевший небесный чертог,
и, зевая, на ложе увядших камелий
опускается мира печальный итог.

Мечут свиньи усталые бисер потертый,
прячет время в мешок вороватый старик,
и лежит у порога ковром распростертый,
чьей-то кровью пропитанный ржавый парик.

Отвернувшись от мира обыденной скуки,
ликантроп отправляется в лунный полет,
покрываются шерстью воздетые руки,
раздирают клыки перекошенный рот.

Избавляясь от плена земной оболочки,
там, где Эрос и Тартар сплетают тела,
где поставлены кем-то последние точки,
мчит галопом душа, закусив удила.

И хтонический бог, суетливый и грустный,
строит дом на песке, позабыв о скале,
и слагает легенду сказитель искусный,
затихающий мошкой в застывшей смоле.

Вырывается холст из ободранной рамы,
над болотом гнилым пролетает змея,
на безносом лице разливаются шрамы,
расползается ветхая ткань бытия.

***

И ты – хлопок одной ладони...
Илья Будницкий


Коан. Достиженье сатори.
Хлопок одинокой руки.
Высокой античности зори.
Налитые кровью белки,

вдохнувших дыхание Этны,
лизнувших обугленный лед...
Попытки забвения тщетны,
и тщетно движенье вперед.


***

Гене Зельдовичу


Архитектор смущенный склоняет над калькой лицо,
проплывает в туманном окне неудачное слово,
и выходит с ухмылкой нетрезвый творец на крыльцо,
отгоняя рукой суету наваждения злого.

Бестелесная нежить, воинственный пасынок сна,
как мне выразить то, что словами сказать невозможно?
Время года – весна, мысль ясна, и сверкает блесна,
и рыбарь тянет сеть, озираясь в тумане тревожно.

Там, где носится дух, где безвидна земля и пуста,
где вместилища душ не возникли до срока из праха,
там, где нет ничего, до предательства и до креста,
там, где замерло все, от бесплодной надежды и страха,

я стою. Но на чем? Нет не тверди, ни звезд, ни луны,
нет ни ада, ни рая, ни жизни, ни смерти, ни слова,
нет ни яви, ни света. Но есть ожиданья и сны,
и душа, что на плаху улечься с улыбкой готова.

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера