АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Ирина Бирна

Капли правды на тоталитарной паутине

Александр Корчак, «Моя жизнь в тоталитарной паутине»,

«Литературный Европеец», Франкфурт (Майн), 2019, 419с.

 

Некоторые общие мысли о мемуарной литературе

и ее авторах

 

Писать мемуары тяжело. Это, пожалуй, самый трудный жанр. И все дело здесь в памяти. Память наша играет с нами злые игры по своим правилам в то время, когда мы надуваем щеки и изображаем писателей-мемуаристов. И в результате получается ложь.

Поясню.

Каждый из нас неоднократно попадал в ситуацию, когда кто-нибудь в вашем присутствии описывает некое событие, свидетелем которому и вам пришлось быть. Событие не обязательно историческое – какое-то. Тривиальное. Вы стоите рядом, слушаете и поражаетесь: ну ровно ничего такого там не происходило! И присутствовавших было меньше (больше), и говорили они не то, не в том порядке и не тем тоном, стояли не там и реагировали иначе, и вообще – а был ли рассказчик? Вы его что-то не можете припомнить! Наука давно описала этот феномен и описание его скучно и сухо, как пара туфель ушедшего сезона. Дело здесь в том, что памяти, в нашем, хомо сапиенском, понимании, в Природе нет. Не нужна она эволюционно. Трудно себе представить, скажем, волка, спорящего с собратом по стае, при каком вожаке лучше жилось: охота была обильнее, а бараны – жирнее. Память человека – явление социальное – суть эволюционный придаток к инстинкту выживания. Инстинкт этот вынуждает наш мозг выбирать, экстрагировать из каждого события лишь те детали, которые, по его мнению, важны для выживания. Процесс этот подсознательный, т. е. такой, на который мы повлиять не можем. Следовательно, от любого события в памяти каждого из нас остается только и исключительно то, что его мозг посчитал нужным выделить и сохранить. Более того, градация событий на «важные» и «неважные» у мозга совершенно иная, чем у сознания, иногда – прямо противоположная. Именно этим объясним тот факт, что в памяти часто всплывают события или детали, приводящие нас в недоумение: «И что здесь такого? Почему эта глупость застряла в голове и не дает покоя?!»

Отсюда вывод:

У каждого события столько версий, сколько присутствовало свидетелей.

Следовательно, и событий было столько же, и столько же «правды» в их изложениях.

 

Теперь давайте представим себе человека, севшего писать мемуары с целью доказать наличие неких «процессов» или «закономерностей», открывшихся ему с высоты прожитых лет. Сразу оговоримся: представлять станем честного человека, пусть немного, в извинительной степени подверженного греху хлестаковщины, но не сознательного лжеца, единственно и севшего за мемуары с целью прикрыть ложью мерзости, совершенные им по жизни. С одной стороны, мозг писателя, как мы показали выше, сделал свою собственную «вытяжку» из событий его жизни, перекрутил их так, как нашел нужным, исходя единственно из биологии, бессознательно. С другой стороны, писатель сознательно стремится доказать читателю правоту своих теорий, т. е. невольно выбирает факты и шлифует их – одни больше, иные меньше – для того, чтобы вошли они без зазоров в мозаику его теории. В результате подобного двойного искажения действительности, как и сказано было выше, получается ложь. Бессознательная, наивная, искренняя, но – ложь.

Так куда же она – эта Бирна – клонит, что сказать хочет – не писать мемуаров? Вообще? Не публиковать воспоминаний и дневников? Никогда?

Разумеется, нет! Но о простой истине биологической природы нашей памяти следует помнить каждому, решившему поразить мир «честным», «непредвзятым» или, – того страшнее, - «объективным» изложением событий, очевидцем каких ему посчастливилось быть. Об этом следует помнить каждому, берущему в руки очередные мемуары, воспоминания или дневники. Об этом следует помнить каждому, критикующему мемуарную литературу.

Хорошие мемуары, на мой взгляд, те, что дают максимум фактов и минимум «анализа», «синтеза», «моделей» и «закономерностей». Если мемуары содержат лишь личные воспоминания, пусть это будут цены на сахар, мыло и описание толчеи в трамвае – это бесценные свидетельства времени, места и менталитета, это свидетельства того, чем занят был человек, чем жил, в каких «повседневных мелочах» (А. Корчак) сложился как личность.

Хороший мемуарист тот, кто доверяет читателю и оставляет ему радость открытия «закономерностей», выявления «зависимостей» и выработку «теорий». Хороший мемуарист знает: читатель достаточно умный, он не подведет.

 

Ave Дневнику!

 

Для того, чтобы писать такие мемуары, следует вести дневник (дневник должен вообще вести любой homo если числит себя к sapienc). На основе записей не только легко донести до читателя через десятилетия неискаженными «повседневные мелочи», но и избежать опасности выставить себя посмешищем - стать в позу пророка, уже в юные годы предсказавшего или предвидевшего многие события, навалившиеся на страну и народ ее десятилетия спустя – мы все завтра будем умнее, чем сегодня. Это – тоже биология.

Именно такие воспоминания лежат перед читателем: «/…/пришлось сохранить дневниковую запись, так как только она способна передать этот кошмар «повседневных мелочей»» (стр. 239).

Мы, судя по всему, имеем дело с человеком феноменальной самодисциплины, целеустремленности и завидного мужества. Во всяком случае, мне не приходилось встречать людей, начавших вести дневник в школьном возрасте, и пронесших эту потребность через всю долгую жизнь, несмотря на прямую и реальную опасность, которой были подвержены все, пытающиеся фиксировать реальности тоталитарной паутины: «/…/из чемодана, хранящегося запертым в каптерке, исчезают дневники. Позже было смешно: в армии в военное время – и дневники! /…/ Потом допрос в первом отделе части» (стр. 58); «Из случайно сохранившихся полуистлевших моих записок видно, что они на 90% состоят из мелких личных переживаний, сетований, порывов к усовершенствованию и т. д.» (стр. 61); «Как, когда и почему я выбрал профессию ученого? Теперь установить это не просто. Дневников доуниверситетского периода нет. Школьные изъяты госбезопасностью в 1942 году при аресте отца, когда я был в армии, а армейские – в 1944 году при пересечении советско-монгольской границы» (стр. 66); «Дневников мы не вели, было не до них /…/ Многие события исчезли из моей памяти /…/» (стр. 223); «Тут-то я и увидел свои две тетрадки с дневниковой записью /…/» (стр. 237); «Жалко особенно – дневники, начало которых – 1943г» (стр. 268, курсив здесь и далее мой, иб).

Но радость встречи с хорошими мемуарами пришла не сразу. Сперва, каюсь, залило меня тоской, и желание закрыть книгу стало довлеющим, - первой же фразой автор вступил со мною в конфликт: «Мемуары, особенно не претендующие на художественность, представляют интерес только в том случае, если они иллюстрируют какую-то общую социально-историческую закономерность, какие-то глубокие социальные процессы. Недавно я попытался уяснить для себя эту закономерность и эти процессы в попытке понять «загадку русской души», о которой так много пишется в последнее время в русской и иностранной литературе. Тогда возникла у меня мысль написать историю моей жизни как иллюстрацию этой закономерности и этих процессов» (стр. 13). Но я книгу не отложила. Не знаю, что спасло меня - уважение ли к автору «Самоорганизации тотальной власти», упрямство ли или любопытство – а вдруг?! – а вдруг действительно получилось у него описать какую-то «эту закономерность» или вскрыть «эти процессы»? – только книгу я не закрыла, а перевернула страницу. За ней – еще одну… потом – еще и еще, и вдруг заметила, что страхи отпускают, я медленно и органично подпадаю под власть текста: автор честно материализовал лишь первую часть «возникшей у него мысли» - написал историю своей жизни. Никаких «закономерностей» не выводит, никаких «процессов» не вскрывает, но фактами дарит со щедростью мудрого ученого. С этого момента читала я свободно и легко, «купаясь» в фактах и «примеряя» их невольно на мой опыт, на мою жизнь.

 

Капли правды

 

Это избитый образ: мир, отраженный в капле воды, но он – образ, не мир, - к несчастью, удивительно подходит к тому, чем я хочу поделиться с читателями. Поэтому прошу воспринять его не литературно, а физически – просто оптический феномен. Если вам случалось подолгу любоваться каплей росы, то вы не только представите сейчас живо отраженную в ней действительность, но и согласитесь, что действительность эта уникальна для наблюдателя, и стоящий с рядом вами, и разделяющий ваш восторг, видит совершенно иную действительность. Потому что отражаемое зависит от точки наблюдения, а два наблюдателя в одной и той же точке в один и тот же момент времени находиться не могут. А теперь вообразите картину фантастическую: вы оказались с кем-то на одной и той же точке и наблюдаете совершенно ту же реальность, что и он. И не только наблюдаете, а во многом, почти во всем, с ним согласны. Нечто подобное испытывала я, читая жизнеописание А. Корчака.

За исключением некоторых событий описанных в главах «Школа», «Армия» и «Мое участие в правозащитном движении 1975-77», которые я, в силу различных обстоятельств, оценить не могу (школу я посещала много-много лет спустя и в большом городе, в армии не служила, а из живых диссидентов видела только Нельсона Манделу по телевизору), остальное предлагает поразительно большую поверхность соприкосновения, совпадения той самой точки наблюдения, о которой выше.

Мои предки по отцовской линии тоже выходцы из приграничного с Румынией района, только в годы лихие нашли они убежище не в Казахстане, а в Одессе. В социальном менталитете и моей семьи закрепилось «/…/ отсутствие ощущения крепостной зависимости, характерное для основного населения Российской империи» (стр. 15), и не только моей, но и в семьях всех моих друзей, родственников и соседей эти остатки ощущения свободы присутствовали явно. И мои прадедушки, и прабабушки «/…/ жили при румынах /…/ в достатке, имели крепкие хозяйства», а бабушка с мамой пережили румынскую оккупацию во Второй мировой войне, и знали истинный смысл популярной одесской поговорки: «Это вам не при румынах!» Судя по тому, что поговорка была в ходу до начала восьмидесятых, коммунистам так и не удалось поднять уровень жизни в городе до тех стандартов, что были «при румынах».

Расхождения с автором начинаются там, где он описывает линию матери. Факты, сообщаемые им, несут простые посольства: «Линия матери иллюстрирует те пути, которыми монгольская кровь вливалась в славянскую /…/» (стр. 31); «/…/ процесс «омонголивания» России происходил особенно интенсивно на ее восточных окраинах /…/ на Урале» (стр. 32); «/…/ избежать смешения (с башкирами, чувашами, татарами «и прочими осколками /…/ монгольских орд», иб), несмотря на запреты, было невозможно» (стр. 33); «/…/ само слово «казак» монгольского происхождения /…/» (стр. 34) и т. д. Но вдруг, совершенно неожиданно, охватывают автора эмоции: «Когда в 1973 году я проезжал на байдарке от Уральска до Гурьева, то был поражен /…/ вместо лошадей, коров и прочей обычной для казаков  живности – табуны верблюдов. А главное изменение было в том, что все население стало чернотелым, черноголовым и скуластым. И так по всему Уралу до Гурьева» (стр. 34), а далее (стр. 241) и того резче: «И только в одной из многочисленных станиц (Бударинская) мне указали на дом Чуреева (девичья фамилия матери А. Корчака, иб). Но он оказался (?! иб) казахом /…/». Что я здесь прочла? Автор описывает посещение родных мест. Находятся эти места - и сразу же уточню – испокон веков находились! - на территории казахских степей, Казахской ССР, Республики Казахстан: Приуральное (ныне Приурал), Илек, Чапаевск, Урал (Орал), Чапаев, Гурьев (Атырау) и т. д. Места эти

- там же, стр. 32). Так что «поразило» автора, что удивительного нашел он в том, что местное население, для которого это был ареал естественного расселения, постепенно вернулось в родные степи, к привычному образу жизни, и вытеснило мягкой силой оккупантов? Что удивительного в том, что человек с казахской фамилией считает себя казахом? И кого, наконец, надеялся автор там встретить – не «испанского гранда» ли (А. Ахматова об украинских корнях Н. Гоголя)?

Но это эмоционально объяснимое противоречие я готова простить за одну гениальную фразу: «/…/ никакой «гражданской» войны там (на южном Урале, иб) не было; было лишь внешнее нашествие и почти поголовное истребление казачества». Вот уже более пяти лет доказываю я очевидное: никакой «гражданской» войны в «России» не было. Была империалистическая война Московии против независимых государств. В 1917 году, сразу после Февральской революции начался распад империи. Ушли одна за другой: Финляндия, Польша, страны Балтии, Украина, Минская республика, Кавказ, Кубань, Сибирь, Дальний Восток… и Уральская республика! Да, был такой субъект международного права: Уральская республика. Большевики после переворота развязали войну против новых государств. Следовательно, была эта война никоим образом не «гражданская», а чистой воды империалистическая. Даже если в некоторых регионах воевали русские против русских (воевали же, и неоднократно, немцы против немцев - в Тридцатилетнюю войну, в Прусско-Австрийскую и в десятках других, кои никто «гражданскими» не называет). «Гражданскую» войну придумали большевики для того, чтобы скрыть истинный смысл восстановления тюрьмы народов. Точно так же и сегодня российское вторжение на Донбасс названо Москвой «гражданской» войной. И вот у меня появился однодумец! Располагая фактами семейных хроник, вероятнее всего даже не зная о существовании Уральской республики, он пришел точно к такому же выводу, пусть и не в глобальном масштабе бывшей Российской империи, а только для малой своей родины.

Совпадения наших позиций не исчерпываются приведенными примерами. Поразительно схожи наши пути в науку: «Занятие наукой давало единственную возможность отстоять свое «я». И я просто воспользовался такой возможностью» (стр. 63). От себя добавлю, что меня «бегство в науку» спасло еще и от распределения в глухой район севера Одесской области. Мне не пришлось вступать в фиктивный брак, как Лене, но ситуация мне близка и знакома: мой родной брат заключил фиктивный брак для того, чтобы спасти от распределения в какую-то дыру мою студенческую подругу, а родители мои пошли на фиктивный развод, чтобы вырвать из советов хоть какую жилплощадь и расселить семью, вернее, уже две семьи – девять человек, принадлежащих к четырем поколениям в двухкомнатной квартире.

До боли родной оказалась описанная атмосфера в науке. Мне знакома она по прикладной области, где я проработала тринадцать лет. Оказалось, что никакой «атмосферной» разницы между «высокой» теоретической наукой и «низкой» прикладной сестрой ее нет. Теоретически это понято: везде работает та же «среда», в которой «/…/подавляли и истребляли всякое проявление индивидуальности с тем, чтобы сделать эту «среду» более однородной и легче управляемой» (стр. 63), везде были свои терлецкие – «негласные сотрудники органов» (стр. 77), везде была грызня за бюджет, тематику, бумагу, «доступ в машбюро» (стр. 168). И все-таки приятно получить документальное подтверждение очевидца. Близка мне и мотивация автора, принявшего «Решение о форсировании диссертации /…/ Докторская степень давала удвоение зарплаты /…/ право и возможность свободного выбора тематики, обеспечивала определенную независимость и свободный режим посещения института /…/ Но от склок уйти не удалось» (стр. 232-233) – т. е. все то же понятное и естественное желание индивида если не убежать от липкой власти паутины, то хоть найти в ней менее удушливый уголок.

С поразительной искренностью, каким-то детским доверием к читателю, написаны статьи «Лена», «Мое участие в правозащитном движении 1975-77» и «Бегство» в пенсионеры», но я и так уже злоупотребила терпением читателя – нельзя же в самом деле так распуститься, чтобы восторги от книги сравнились по объему с самой книгой!

Поэтому –

 

Мораль

 

Пациент – врачу:

- Доктор, понимаете, все, что меня окружает – события, предметы, явления – все буквально – вызывает у меня эротические фантазии…

- Что вы говорите? Интересно… И что вы видите, например, здесь? – Доктор протягивает пациенту листок в клеточку из ученической тетради.

- Ну, доктор! Это же очевидно: это высотный дом, каждая клеточка – окно, за каждым окном – кровать, а на ней голая женщина…

- Интересно… А здесь? – В этот раз – чистый белый лист.

- Вы серьезно, доктор? Это же простыня, а на ней…

- Достаточно! Милый мой, вы серьезно больны…

- Ах, доктор, оставьте – вы же тоже такие картинки не просто так храните!

 

Так вот, друзья, хороший писатель-мемуарист должен быть врачом, показывающим картинки. Интерпретация их – дело читателей-па-циентов. Каждый из нас в каждой картинке увидит нечто свое - особенное, близкое и понятное. Увидит в зависимости от состояния души, ее «здоровья» и «баланса». Пытаясь же интерпретировать изображенное на картинках, мемуарист навязывает нам симптомы собственного «заболевания».

Перед нами – картинки-факты. А. Корчак блестяще справился со своей задачей – ему мы обязаны богатейшим материалом из разных срезов советской жизни, а дочери его – В. Корчак - тем, что поборола соблазн отредактировать, «смягчить» или «украсить» воспоминания отца, и донесла их до нас чистыми каплями правды, переливающимися на, такой хорошо знакомой нам всем, тоталитарной паутине. Кто-то, не исключено, даже найдет здесь и разгадку «русской души». Хорошо поступили бы эти нашедшие, если бы поделись находкой с читателями журнала.

А издательский дом «Литературный Европеец» следует поздравить с несомненной удачей: с воспоминаниями А. Корчака вам, друзья, в очередной раз, как говорят немцы, coupgelungen!

К списку номеров журнала «МОСТЫ» | К содержанию номера