АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Лидия Левченко

Дом Батюшкова на Казанской 26, или Когда растает снег

 

В молодости (зрелости и старости) она была инженером-конструктором в "секретном" НИИ, рисовала на миллиметровке таинственные стратегические "изделия", которые ни в коем случае нельзя было называть вслух. Рассказывает, что однажды перед Новым годом кто-то легкомысленно украсил вход в НИИ светящеи?ся ракетои? из гирлянды фонариков. Скандал был страшныи?! Вся жизнь ее прошла под грифом "совершенно секретно". Но она так долго и добросовестно работала, что ее до сих пор помнят и к 9 мая непременно приносят подарки и открытки.

Живет Лидия Александровна одна, сама о себе заботится, готовит, прибирает. Ее? борщи (обязательно с мясом!) очень любит собачка Дуся. Примерно раз в неделю к неи? приходит с продуктами соцработник. Иногда – сын, которыи? кажется почти ровесником. Раз в день, в хорошую погоду, Лидия Александровна с Дусеи? выходят на прогулку. И долго сидят на скамеи?ке, глядя в одну сторону, как пожилые супруги.

Лидия Александровна владеет компьютером, пользуется интернетом и почтои?. И состоит в переписке с Динои? Рубинои?, которая не только очень высоко оценила свежии? рассказ Л.А., но и прислала свою новую книжку.

Мы тоже обменялись электронными адресами и договорились, что я как-нибудь обязательно приду в гости. Пообщаться, почитать рассказы Лидии Александровны и посмотреть ее картины. Только, говорит, приходите в солнечныи? день. В пасмурныи? мои картины не так выигрышно смотрятся.

Она в свои 99 лет в здравом уме и тве?рдои? памяти, только... медленная в речах и движениях. Она как древнии? валун посреди бурнои? и бестолковои? реки жизни. Воды реки его задевают, но не в силах сдвинуть с места или изменить.

Юлия Коновалова 

 

Когда растает снег, мне будет шесть лет, сестре одиннадцать, она для меня нянька и подруга, я её так люблю! А она заявила: «Сиди дома, не цепляйся за мою юбку! Наказанье мое!» – и опять убежала. Мне так хотелось пойти вместе с ней к её подругам.

 На улице мороз, больше сорока градусов, птички-синички замертво падают от этих «градусов», я же не птичка. Не взяла сестра! Мама сказала: «Не горюй, сегодня Сочельник, завтра праздник». Вчера она в русской печи запекла окорок, обмазала его тестом, вкусным запахом наполнился наш дом. Она дала нам с сестрой погрызть это пропитанное жиром тесто, а мясо спрятала: «Ждите. Вотпоявится первая звездочка и родится Христос, тогда…», – сказала она.

Я сижу у окна, жду. В окно видны только ноги (живем в полуподвале), ноги обуты в сапоги и валенки, снег хрустит под ними. Смеркается, ноги бегут быстрее. Я тяну шею и стараюсь звездочку не прозевать, в окно плохо видно, оно разрисовано морозным узором и в тот кружочек, что я отогрела своим дыханием, ничего не разглядеть. Так хочется, чтобы вернулась сестра, да и Христос уж пусть поскорее родится!

В комнате наряжена ёлка, почему-то её зовут «сосна». Елка увешена игрушками, яблоками и карамельками. Игрушки мастерили мама и сестра. Я тоже хотела делать игрушки, сестра опять заявила: «Не лезь, мешаешь только. Вот вырастешь, тогда», мама о чем-то задумалась, промолчала. Когда же я вырасту?

Если мама, уходя из дома, поручает сестре помыть пол, она тут же заставляет меня сделать это, а если я не хочу, она пугает меня, охватывает свою тонкую шейку ниткой и говорит:

– Футы-нуты! Не будешь пол мыть? Пусть будет грязно, а я сейчас удушусь, будешь плакать, и мама с папой тоже, – и она берется за нитку.

– Ой! Не надо, не душись, я буду слушаться, все-все сделаю, – реву я.

– Ну, то-то, бери тряпку и айда! Плакса.

Вот так я соглашаюсь делать за нее всю грязную работу. Бывает, даже варю манную кашу. Я лезу «пятерней» в пакет и сыплю крупу сквозь пальцы в горячую воду, вместо каши выходят одни комки, мы их вместе съедаем, но эта работа мне даже нравится. Маме не жалуюсь, я не ябеда.

Сестрица пугает меня еще: удочкой с драконами, пузырьком от уксуса, паленой коровьей ногой. Ох, и выдумщица моя сестричка!

Душиться же она собирается не так уж часто, больше поет и танцует. Голос у неё сильный и звонкий, хохочет она часто и оглушительно. Я пока не учусь в школе, но умею читать, люблю тишину и свои книги.

 

В нашей квартирке живут еще гости: старшая сестра мамы, мне тетя Маня, с мужем и двумя дочками. Третья дочка тети, тоже мамина младшая сестра и воспитанница у тети Мани.

Гости живут в крошечной темной комнатке-чуланчике, где раньше спали мы с сестрой, вторая комнатенка с окном, там стоит мамина-папина кровать, точно большой белый пароход, высокий комод под кружевной салфеткой. В третьей комнате, которую почему-то называют «зала», мы все едва умещаемся, когда садимся пить «вечерний чай», так называет тетя Маня. И тут сестра шепчет мне:

– Тетя Маня – барыня, и они были помещики, сейчас бегут от Советской власти.

– Бегут? Они же сидят! Были помещики? А мы кто были? – отвечаю я, тоже шепотом.

– Никто! Просто ты дурочка. – Я обижаюсь на Вальку, больше не разговариваю с ней, молча пью «вечерний чай».

Скоро появится звездочка, придет Рождество, все сядут у самовара, мне снимут с елки румяное яблочко, может быть, и конфетку в блестящей обертке. Зашумят, заговорят все разом и громче всех моя сестрица Валька. Тетя Маня вспомнит о прежней жизни, а то вдруг заплачет, мама скажет: «Будет тебе, Маня, все живы, здоровы!».

Муж тети Мани, дядя Ефим, все больше молчит, мне кажется, что он чего-то боится, все смотрит в угол, где ничего нет. Что он там видит?

Папа с дядей выпивают по рюмке водки, закусывают розовым окороком, дядя краснеет и опять молчит. У меня слипаются глаза, тут уж ничего не поделаешь, глаза закрываются сами. Сестра отводит меня на мамин, прохладный пароход-кровать. А мне так еще хотелось побыть с ними, послушать, как тетя Маня будет вспоминать свою любимую корову, чайный сервиз и маленький хуторок в степи. Сквозь сон я еще слышу, как тетя со слезами говорит: «Наследство было худое, земли мало, дом обветшал, денег совсем не было, сам и пахал и сеял, какие мы помещики?». Потом мамин голос: « Будет тебе, Маня, живите у нас, в тесноте, да не в обиде».

 

Утром я просыпаюсь, все куда-то ушли. Сестра в школу, тетя в церковь. Мы с мамой дома, на моих молочных зубах хрустит подсохшее тесто.

В нашем городе Самаре каждая улица названа по близ стоящей церкви, наша – Воскресенская. Иногда тетя Маня берет меня в Казанский собор, где так красиво, что захватывает дух. Золотом горят иконы, много свечей, строго смотрят на меня лики святых. Батюшка-поп, закрыв мою головенку покрывалом, спрашивает о чем-то непонятном, тетя Маня подсказывает: «Скажи, грешная, батюшка», я повторяю за ней. Потом мне дают выпить из ложечки сладкого вина, священник не больно щиплет меня за щеку и отпускает. Тетя все крестится и что-то бормочет, я ей подражаю и тоже бормочу, что придет в голову, молитв я не знаю. Мы идем домой, я вижу, как тетя первый раз улыбается.

Церкви нашего города стоят на месте, украшают город. Никто пока не знает

своей судьбы, папа и мама молодые, сестра мудрует надо мной, пугает и учит жить, я мечтаю о старости, а жизнь течет потихоньку.

Зима прошла, сестра привела меня на Волгу. Там небо такое светлое и голубое, как платье у моей сестрицы. Облака белые, воздушные, словно оборочки на моем платье. Как хорошо здесь!

А на нашей улице все ребята радуются, что зима ушла, скоро можно будет ходить купаться на Самарку, она рядом с домом. Меня иногда туда берет с собой сестра.

Ребята возятся, обливают водой друг друга, надувают пузыри из наволочек, а мне с ними нельзя, я еще мала. Сестра строго следит, чтобы я не зашла в воду, не замочила, словно курица, свои пятки.

– Сиди, сиди, Толстопятка, скоро домой пойдем! – кричит она мне, а сама и не

думает выходить из воды.

– Валька, мне жарко, идем же, – кричу я в ответ, стараюсь перекричать ребят, они горланят вовсю.

–Сейчас! – отвечает сестра и продолжает купаться.

«Господи! Хоть бы состариться поскорее», – мечтаю я, и сижу, пригорюнившись, на песке. Солнце нещадно печет мою русую головенку, красит загаром плечики и руки, а сестра все никак не насладится теплой водой и веселой компанией орущих детей.

Это было прошлым летом, мне прибавился год, может быть, теперь будет не так?

 

Скоро Пасха, мама готовится основательно. Побелена огромная русская печка, ее часто топили зимой, пекли плюшки и пироги с картошкой. Перетрясли все тюфяки и одеяла, накрахмалили кисейные занавески. Начистили медные украшения на стенных часах, и они засверкали, точно золотые. До блеска вымыли полы. Мы с сестрой опять спим в темной комнатенке, а тетя Маня с семьей переехали на новую квартиру, в огромный дом у Волги на Казанской улице.

Сестра сообщила мне, что там живут бывшие буржуи Батюшковы, их пароходы раньше плавали по Волге. И все-то она знает...

Мама испекла высокие куличи, посыпала их разноцветным пшеном, оно мне кажется волшебным, так и хочется отколупнуть хоть одну «волшебнинку». Зеленая травка с крашеными яичками на столе. Скатерть сильно накрахмалена, тарелки с голубой каемкой хитро улыбаются. Как же весело и хорошо на душе!

Пасха, мы с сестрой шагаем по нашим горбатым улицам, счастье так и плещет из Валиных зеленых глаз. Крестная мать дарит нам цветастые чашки и яички из шоколада, с сюрпризом. Сюрприз шуршит в середке, а я гадаю, что это может быть? Неужели колечко с красным камушком?!

Очень тепло. На подсохшем дворе собралась детвора катать яйца. Ребята, очумелые от обильной еды, весеннего солнца и свободы, галдят. Здесь верховодит моя сестра, она сажает меня в сторонке,  и говорит:

– Не мешайся под ногами!

– Валь, и я хочу, – пытаюсь я возразить.

– Сиди, сиди, тебе еще рано, ненароком зашибут, – строго, по-взрослому говорит сестра, и на одной ножке скачет к ребятам.

Я сижу и жду старости. Вот уж тогда набегаюсь досыта, проносится в моей глупой головенке успокоительная мысль. Сидеть неудобно, скамейка дряхлая, развалится скоро. Смотрю, как играют ребята, считаю, сколько Валька выиграла яиц. В другом углу двора мальчики играют в «козны»,  кто-то сказал – «бабки», благо, матери к Пасхе наварили густого студня, все ребята высасывали мозги из косточек, мы с Валькой тоже. Нам «козны» не нужны, мальчишек в нашей семье нет.

А, вон там парочка неудачников, проигравших крашеные яйца, – играет в чижика.

А я все сижу, так хочется побегать с ними. Тут раздается крик моей сестры:

– Айда, пацаны, в лапту! – видно, Валька выиграла много яиц, надоело.

Все гурьбой высыпали из ворот на проезжую дорогу, она пуста, даже богомолки вернулись из Троицкой церкви, писатель (Неверов) еще не выходил из маленького домика. Я все дворы знаю, там живет Надя, а в том доме – Нюрка, у нее еще мать портниха, «Эх, лоскутиков у Нюрки! Полно!» Мяч для лапты из тряпок, летает недалеко. Опять голос Вальки:

– Лидка, поди сюда! – я обрадовалась, возьмет играть, – посиди тут у ворот, за тобой ведь глаз да глаз. Наказанье!

 

К вечеру мы всей семьей идем в гости. Я немного опечалена, испортила новое платье самодельными духами. Тополя такие зеленые, нарядные, хорошо пахнут, а духи из них получились никудышные, платья из сарпинки сшиты нам мамой, специально к Пасхе. Сестра меня за платье ругала:

– Ну, толстопяха ты, неряха, дура набитая, – прошипела сестра, миг помолчала, после прибавила еще несколько «добрых» слов:

– Духи ей, дурехе, понадобились! Из тополей духи не делают.

– Валь, из чего делают? – робко спросила я. Валька на миг задумалась, наморщила белесые бровки,

– Из сирени, из чего же еще, балда!

Мама нашу «беседу» не слышала, её трогательно, под руку, вел папа.

Мы идем долго. Папа в вышитой рубашке, у мамы белое платье. Сестра держит меня за руку, а самаскачет поступенькам, идущим вниз,  и дергает меня. Ступеньки неровные, старые, спускаемся все ближе и ближе к Волге.

Дом, где поселились наши родные, буржуйский, огромный, с лепными украшениями, массивной дубовой дверью у парадного  входа, с балконом на втором этаже. Какой красивый дом! Точно замок из моей книжки.

У тети Мани две большущие комнаты, бывший зал, куда раньше хозяева приглашали гостей, пароходчик Батюшков был богач. Зал украшен двумя зеркалами-трюмо, в них я вижу натертый паркет и кареглазую небольшую девочку в платье с оборочками. Неужели, это я?

Дядя Ефим нашел работу, ему помог НЭП, говорили за столом, не поняла, кто такой. У них много вкусного на столе. Младшая дочка тети сидит в уголочке у камина, как всегда с книгой, камин холодный. Старшие, Зина с подругой, теткойЛёлей, ушли на охоту за «нэпманом», они в книги не играют, я поняла, что зверь тот ценный.

Дядя ухитрился на Сухой Самарке поймать судаков, тетя этим хвастается, а дядя скромно молчит. Я опять тереблю сестру, не понимаю, как без воды в сухой речке живут судаки.

– Эх ты, дурочка, – говорит она мне, – это сухопутные рыбки, им воды не надо. Они там под кустиком сидят, – при этом она хитро улыбается.

– Валь, Сухая Самарка –это не наша Самарка, в ней не купаются? – сестра чуть задумывается, потом говорит:

– В сухой речке только судаки живут, друг к другу ходят в гости, чай пить, – я ахнула.

– У них и самовар есть? А где они берут воду? – не унимаюсь я, сестра чуть хмурит брови, задумывается на секунду.

– Они доят божьих коровок, дурочка.

– Ты видела? – задаю новый вопрос.

– Угу, – невнятномычит она и откусывает кусок сладкого пирога.

Я верю, ведь моя сестра все знает.

Мы долго сидим за столом. Очень понравились конфеты «крем-брюле», как шахматная доска, на которой умная тетина дочка учит меня играть. Терпеливо показывает, как прыгает по клеточкам конь, другие фигуры. А король-то чуть-чуть переступает. Экий лентяй! Моя Валька в шахматы не умеет, ее авторитет в моих глазах шатается, зато она громко поет, утешаюсь я. Эта, умная, тоже мне сестра (двоюродная), и зовут ее Валя. Две эти Вали совсем разные.

Я раздумываю: ««Крем» – это белые клетки, а «брюле» – выходит черные клетки, лучше бы их назвать просто – «черные»», – слово это мне не понравилось.

В окно видно, как солнце катится за Волгу, от судака остались одни кости, живот отяжелел от «брюле», нам пора домой.

Вскоре и мы переехали в дом к тете Мани, опять все мамины сестры вместе.

 

Время идет.

Праздники Пасха и Рождество кем-то отменяются, куличей у нас больше не пекут. В дом на Казанской улице самовольно вселяются все новые и новые люди, они занимают столовую, кладовки, все комнатки, все приспособили для жилья. У хозяйки осталась одна комната, туда свезли мебель со всего дома, в ней от мебели нечем дышать, хозяйка и не дышит, боится грозного «керосинщика» – жильца около кухни.

Он разъезжает на телеге с громадной бочкой керосина и дудит в дудочку или кричит: «Киросин, киросин!». Керосинщик часто бывает пьяный, зло ругает буржуев, винит их в своей пропащей жизни и обещает показать Кузькину мать. Я эту мать тоже не видела, но нам он её не покажет, мы не буржуи.

В ванной комнате, в которой давно нет воды, живет старая знакомая хозяйки, ненормальная нищенка Верочка, она часто стучит в нашу, первую от лестницы, дверь и причитает:

– Хозява! Просыпайтесь! Мороз-то, ужас! Сегодня родительское. А коровы мерзнут! Бедные, бедные! Идите, идите в Храм, подают сегодня хорошо, вам тоже дадут. Ох, и мороз! Жуть! Левченки, не спите. А, коровы-то мерзнут. Жуть! Подают хорошо! Родительское сегодня. В Храме – народу! Подают много, всем-всем! А, коровы бедные мерзнут, холодно коровкам, – потом она пойдет по коридору, захохочет громко-громко и напугает Вальку,  сестра Верочку боится.

Мы сидим у себя в комнате, Валька с ногами залезла на кровать, мама качает головой и вздыхает, ей жаль Верочку, и мне её жаль.

Керосинщик в доме командует, распоряжается, называет себя Домкомом и пролетарием. Вскоре ненормальную Верочку, он отвез в Томашев, говорили, это психбольница. Так он, освободив ванную комнату,  занял её сам.

К нам иногда заходит муж хозяйки, он стучит в нашу дверь.

– Пше проше, пани Антония, день добрый.

– Заходите, заходите, – радушно говорит мама.

Входит старый господин в засаленном грязном халате, подпоясанный веревкой, я удивляюсь, а мама потом сказала мне: «Это шнур, а не веревка». На тарелочке мужчина несет маме какое-то кушанье, он сам готовит, его жена работает.

– Прошу пане, то наш польский «бигус».

– Спасибо, пан Юзеф, – говорит мама.

Я навострила ушки, жадно слушаю их разговор, знаю, что мама есть это не будет, она боится, у него всегда насморк. Угощение он приносил не раз, мама потом говорила:

– Ах, этот пан Юзеф! Ну, куда же мне деть его «фляки», вдруг он в них накапал?!

Старый пан сморкается и продолжает:

– Ох, кохана пани, как трудно стало жить. Керосинщик совсем распоясался, стучит в стену, матерно ругается, грозится и нас, как бедную Верочку, отвезти в сумасшедший дом. Да разве мы виноваты, что у Таточки отец был богатый, у нас ничего нет, все забрали. Ах, пани Антония, что делать! – мне, кажется, он сейчас заплачет.

Мама вздыхает, жалеет поляка, мне его тоже жалко, и я вылезаю с советом:

– А вы, пан-дядя, тоже стучите к нему в стену, и так же ругайтесь, – говорю я, Валька учит меня «давать сдачи». Старый поляк разводит руками, восклицая:

– Слично! Бардзо дзенкую, паненочка! (Великолепно! Спасибо, девочка.)

Я не понимаю, хвалит он меня или ругает.

– Да как ты, бесстыдница, смеешь вступать в разговор взрослых, – закричала мама, – отправляйся спать, советчица!

Было девять вечера, я уж собиралась спать, когда пан поляк пришел.

 

Катится время.

Сестра сообщает мне, что тетю Маню, дядю, и, даже умную Валю, лишили голоса, превратили в «лишенцев», а вот Зина и Лёля спаслись, нашли мужей и уехали. Голоса лишили лишь Ефима и умную Валю, они  и раньше молчали, а сейчас–ни гу-гу. Дядя лишился работы, Валя не ходит в школу, тетя Маня пуще прежнего ругает дядю, его степной хутор и свою проклятую жизнь. Может быть, врет моя Валька, тетю не лишали голоса? Она же кричит?

От таких вопросов просто голова идет кругом.

– Валь, а как их лишили голоса? – спрашиваю сестру.

–Как? – она на миг задумывается. – Все просто, – говорит она. – Язык отрезали, вот как! – онапоказывает языки быстро его прячет, я холодею от жалости и ужаса.

Валька ушла к подруге, я захожу в комнаты тети Мани, там одна Валя, она сидит в своем уголочке, в руках держит книгу.

– У тебя есть язык, Валя? – спрашиваю умную Валю.

– Язык? – удивляется она. – Зачем тебе?

– Нужно, покажи, пожалуйста, – жалобно прошу её.

Она высовывает язык, он на месте, я потрясена.

– Валька сказала, что тебе язык отрезали.

– Она пошутила, – успокаивает меня старшая сестра, – мне не язык, а школу отрезали, – грустно говорит Валя.

– Школу разрезали? – ужасаюсь от Валиных слов, я так мечтаю о школе.

– Школа на месте, только я там теперь не учусь, иди ж домой, не до тебя сейчас, – со слезами говорит Валя, мне так её жалко, и я, смахивая свои слезинки, ухожу.

И опять я не понимаю, как это лишили голоса?

Стали рушить церкви. Валька бегала смотреть, как ломали Троицкую церковь, где меня крестили и назвали Лидой. У нас во дворе было слышно, как там взрывали. Ух, страшно! Мне показалось, что сестра пришла испуганной, не смеялась весь день.

Суховиловы, уехали в Среднюю Азию, на стройку канала, там и «лишенцев» принимают. «Ох, и снег стает, не вернутся!» – говорила мама пану Юзефу, когда он опять, на красивой тарелочке, принес ей попробовать «зимняки по-польску». Валька мне уже успела шепнуть, что и пан Юзеф «лишенец».

В этот раз я была хитрее, дождалась, когда старый пан пожаловался и ушел, задала мучивший меня вопрос:

– Мам, почему они все уехали, мне так нужна Валя!

– Там можно работать, – коротко сказала она.

– Но ведь там жарко.

– Там жарко, а здесь им было холодно, – нахмурясь, произнесла она.

– Они вернутся?

– Вернутся. После дождика в четверг, – совсем непонятно сказала мама и строго добавила: – Иди спать! Кажется, мама сердилась.

 

Время бежит.

Вот и я учусь в школе, пионерка. В отряде мы ходим строем, поем веселые песни, играем в военные игры. Хорошо живем! Вожатая сказала: «Бога нет! Религия–опиум народа. Весь мир насилья мы разрушим!». Кто такой «опиум», я не поняла, но пионервожатая зря говорить не будет. Мы громко поем: «Залезем мы на небо, разгоним всех богов!». Здорово! Когда растает снег, я перейду в пятый класс.

 

Идут годы.

Я стою у развалин на улице Обороны. От дома Батюшкова остался лишь фасад. Когда-то парадная, лестница висит на одной петле, завалена щебнем. Грустно смотрят разбитые маски оконных глазниц. От наших комнат остался лишь обломок стены, там у нас стоял мой топчан, между горячей печкой и ледяной стеной. Сладко я спала на тех досках! В подвале, где папа хранил свои инструменты - «железки», называла их мама, полно воды. В комнатенку, где бушевал пьяный керосинщик, смотрит небо. Там, где читала книжку умная Валя, нет ни пола, ни потолка, пусто.

Неужели здесь была когда – тожизнь? Нарядные экипажи привозили гостей на бал, и по паркету скользили пары, отражаясь в тех зеркалах.

Моя «мечта» сбылась, я состарилась, давно не живу в Самаре, а дом на улице Казанской разрушили до основания, как обещала моя пионервожатая.

Эти развалины воскресили во мне те далекие дни.

 

P. S.

Опять я в Самаре, по Волге плывут льдины, тает снег, весна. На улице Казанской 26 нет развалин, стоит новый двухэтажный  дом.

Боже мой! Те же маски над окнами, тот же балкончик на втором этаже, та же лепка по стенам. Или мне это кажется? Если я поднимусь по лестнице, может быть, я опять встречу старого пана, бедную Верочку, грозного керосинщика, тетю Маню, умную Валю, дядю Ефима с сухопутными судаками, и даже меня, в платье с оборочками?

 

7 июля 2008 год

 

 

             .              .

К списку номеров журнала «Русское вымя» | К содержанию номера