АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Анастасия Сойфер

Подходит к концу игра

Родилась в Одессе; филолог; преподавала литературу и эстетику. Стихи писала с ранней юности, печаталась в периодике, но, в основном, писала "в стол".  Щепка 3-й волны эмиграции – с 1979-го жила в Канаде. Первые годы переводила, редактировала и писала  для единственной тогда в стране русскоязычной газеты "Вестник". Получив новую специальность, 30 лет проработала в области компьютеров. После долгих лет молчания вернулись стихи. Финалист и призёр нескольких международных поэтических конкурсов; автор поэтического сборника "Чернобеловики". Последние публикации – в газете "Интеллигент", в поэтическом интернет-альманахе "45-я параллель", журналах "Крещатик", "Новый Свет", "Австралийская Мозаика". Полтора года назад переехала в Австралию, где живут мои сын и внуки – вот и ещё одна страна на карте моей жизни!


 


Прогулка


 


Сумерки ловят краски, глотают улов,


и разбегаются улицы от углов. 


Льёт с океана воздух, долой духота.


Мне до пустого дома ещё квартал.


 


Свет, настоявшийся в окнах, как чай душист,


он разговорчив, дружествен и смешлив.


Первые звёзды и четверть луны взошли,


небо в разводах, и тьма упасть не спешит.


 


Птицы утихли – пора летучих мышей;


низко, натужно летят они на прокорм.


... Камень изъеден, и низкий портал замшел,


колокол в старой церкви звонит – по ком?


 


Медлю, вдыхаю вечернюю  благодать.


Дом уже – вот он, осталось рукой подать.


Верные стены там, сдвинувшись, стерегут


мой тишины стакан и пустоты лоскут.


 


***


Подходит к концу игра.


Летучие дни темней.


Остра и блестит игла,


а я – экземпляр на ней,


что ёрзает, верещит


и лапками бьёт, пока


иглу в деревянный щит


вонзает Его рука –


творца, хитреца, ловца,


начальника всех начал,


что зренье дал – но не дал


увидеть его лица.


Зачем ты открыл глаза


минутной твари ночной?


Лаская, таясь, грозя –


зачем ты  играл со мной?


Стучалась в стекло крылом, 


дрожа от ветров, погонь,


и век манил за стеклом


твой свет и живой огонь…


Но скрыт источник огня –


посверкивает как антрацит.


А старость не бой: резня


без промаха – геноцид.


 


***


Были я и ты, ты и я:


в дымке райский сад, яблоко надкушено после…


Спят рыбы, птицы, люди, сны храня и тая –


мне же сон и короткий  опять не послан.


 


Залетает ветер –  вздул занавески подол.


Залетает ночная бабочка – кайф стоваттный обрящет.


Облака в чёрном небе регатой белых гондол,


ускоряясь, плывут вслед моим кораблям горящим.


 


Ни души во плоти – разве что в сети


временных поясов перекличка, зудят цикады...


Что же мне найти – ночь перейти, с ума не сойти? –


в паутине реклама, сенсации, лица, кадры...


 


Были ты и я, я и ты.


Смерть в яйце, яйцо в утке, утка – на небесах.


Небеса над облаками безоблачны и пусты –


ни Зевса, ни Яхве, и сердец не взвешивают на весах.


 


***


“Не умрёшь” – говорил – “но твои распахнутся глаза


на твою наготу, нищету, красоту,


через кущи, и реки, и звёздные заводи – за


слепоты и смиренья, неведенья, страха черту.


 


Ты увидишь процессию жизней на скорбной земле,


свою женскую суть познавая, как силу и боль.


Племена и народы волнами пойдут за тобой.


 


Так решайся, праматерь!


Вкушай же смелей!”


 


Кто он был, соблазнивший на грех первородный жену – 


гид, знаток, толкователь всерайских широт,


знавший лучше Творца первозданную эту страну,


угадавший грядущее, ведавший тайны сфирот?


 


Как прекрасен он был и силён, во весь рост, во всю стать,


как жестоко наказан, растоптан, но не побеждён –


антипод и двойник, пересмешник Творца, дерзкий тать –


дьявол, ангел мятежный?


 


Вторгается в сон,


век мерещится грешным её дочерям,


о несбыточном счастье пророчит, ввергает в беду...


Древо знанья зачахло в безлюдном эдемском саду.


На земле райским яблокам счёт садовод утерял.


 


***


Оркестр звучал нестройно, и одна


труба досадно издавала всхлипы...


В толпе мелькали лиц любимых клипы.


Потом остались только имена.


 


Чем дальше в лес, тем больше было дров,


и холодней, и продувнее ветры,


и – на парсеки, не на километры


не ожидался ни привал, ни кров.


 


Чем глубже в лес, тем в памяти темней


она была – цветущая долина,


которая их жизнью одарила,


и то, и те, что оставались в ней.


 


Вначале цель влекла, кровь будоража,


риск подгонял, надежда на успех.


Потом все смолкли. Первым умер смех.


Давила каждого его поклажа.


 


Стволы и корни их вели сквозь строй


и тут же за спиной смыкали своды.


Шли год? сто лет? сквозь световые годы...


Лес перешёл в дремучий сухостой.


 


Теперь они не помнили ни цели,


ни направленья, ни пути назад...


Приборы лгали, хоть и были целы,


и уводили в чащу наугад.


 


И в каждом теле съёжилась душа


и тело за себя решать просила –


поэтому им оставался шаг,


ещё один, ещё другой сверх сил, и –  


та музыка, застрявшая в ушах.


 


***


Ты! – как странно – не верится – столько лет


без тебя! Неприметный сырой рассвет,


вдруг с поличным пойманный странный сон –


как другие сны, не забылся он...


 


Вещи, стены, цветы на обоях – миг


отошедшего, окоченев как миф,


Атлантидой утраченной спал на дне –


и воскрес, всплыл, ворвался ко мне во сне.


 


Не в нетопленный памяти кинозал,


где истёртая рвётся лента, меня зазвал –


жгуче, молодо, больно всё было там –   


всё нетленно во мне вопреки годам...


 


И объятья распахнуты, как восток 


на заре... Та же нежность волной, восторг, 


тот же обморок крови, нервов и жил,


каждой клетки – как было, когда ты жил.


 


Если он святотатство, мой сон – прости...


Если весть мне принёс, раз уж навестил –


как, любимый, понять мне её? – темна... 


Если завтра проснусь – то одна, без сна.

К списку номеров журнала «ВИТРАЖИ» | К содержанию номера