АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Борис Григорин

Всё время громко радио играло

 Детский сад





Будто сосланы в сад на работы,


Все в слезах и соплях, и в тоске,


Утром строятся детские роты


И работают долго в песке.


 


И в игрушечном том Магадане,


Где судьба их с утра решена,


Хором «Мама!» кричат они маме,


Будто мама у роты одна.


 


Дети с гномами строили дамбы,


Помогали им птица и крот


… Я тебя в детский сад не отдал бы


Исправительных этих работ.


 


 ххх


 


Мир дует в щелочку, в какую-то прореху,


в зазор, оставленный меж прошлым и пустым,


не в пустоту – во всякую помеху,


не только в форточку, когда мы ночью спим.



Нужна акустика, нас изнутри продуло.


Наверно, боли скучно взаперти.


Дыханье трудное. Но ты уже заснула


с такою флейтой маленькой в груди.


 


Не ведаешь, а выдуешь обиду –


а музыка до завтра заживет.


И ты молчишь, не подавая вида,


но что болит, то хорошо поет.


 


 ххх


 


Наш двор состязается с Ветхим Заветом,


И «око за око» мы помним пока.


Но вот начинается новое лето,


Другие событья, иные века.


 


Яснее и проще становятся лица.


Темнее семьи родовые дела.


На ваши расспросы: «А дома блудница?» –


«На юге, – ответствуют, – отпуск взяла».


 


Дворовый народ на баяне играет,


Накрасил яиц, куличей прикупил.


А был ли ты, Господи, бог тебя знает!


… Мне жалко Иосифа, жалко Рахиль.


 


 ххх



А мы все в том же захолустье


На той же станции метельной,


Где так же царственно и грустно,


Как в государстве сопредельном.


И те же трещины в асфальте,


Такое же по вкусу пиво,


И заживает все до свадьбы,


И дует, дует от залива.


Мы слишком долго здесь стояли,


И в ожидании движенья,


Как будто лозы, прозябали,


И выясняли отношенья.


 


 ххх

 

Одежда ночью просыпается,

на время тело потеряв,

как будто души обнимаются, –

за ворот тянется рукав.

 

И как бывает в сказках Андерсена,

у нас без них свои дела:

любовь безрукая, безадресная,

крахмала больше в ней, чем зла.

 

В гостях, в шкафу, в фойе на вешалке –

ну не Набоков, так "Бобок"...

Не поправляй, не надо вмешиваться,

Ведь два пальто на номерок!

 

 ххх

 

О горе нечего рассказывать.

Так глубоко сидит, так тихо,

такими проникает лазами,

невидимыми, как кротиха.

 

Такое маленькое, хваткое,

настойчивое и простое.

Такое же слепое, с лапками –

все время роющее горе.

 

 ххх



Окажется важным на старости лет,


Чего никогда добровольно не делал, –


Отслеживать в ванной оставленный свет,


Наличие в сумочке дочери денег.


Газеты читать и мечтать о стране,


Лет двадцать назад затонувшей в болоте,


Решить на катушки смотать мулине, –


Полмесяца занятость, как на работе, –


И внуку рассказывать, как о себе,


О том человеке, которым ты не был…


И путать реальное с бывшим во сне.


И долго, подробно рассматривать небо.


 


 ххх



«Пустее стало…» – как сказал нам Плюшкин,


Повсюду смерть прошла, как вор,


Посредством паутины, а не пушки,


И дверь оставила открытой в коридор,


 


И души умерших почтительно скупая,


слывёт помещиком в неведомых краях…


Нет-нет, да и слеза скупая


Появится, как птичка на полях.


 


Умру, хочу, чтоб по-другому было.


Не возвращаться. Вряд ли это месть.


Хотелось бы, чтоб ты меня забыла.


Я весь умру, не продаваясь, весь.


 


 ххх


 


Всё время громко радио играло.


Оно в ушах эфир прилежно пашет.


Нам из Колонного транслировали зала


«Скажите, девушки, подружке вашей...»


 


И звали штурмовать далёко море.


Мы поднимались с пионерской зорькой.


Родителей ссылали в санаторий,


А деток - в лагерь, с аппаратом «Зоркий».


 


Порядок был из цéмента и стали,


И в мае на фасадах эти лица…


Им «сверху видно всё», мы это знали,


Но Моцарт был за нас, как говорится.


 

К списку номеров журнала «Семь искусств» | К содержанию номера