АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Ирина Ремизова

Стихотворения

Родилась и живет в Кишиневе. Окончила филологический факультет Молдавского государственного университета (специальность «Русский язык и литература»), работает там же, на кафедре русской филологии. Читает курсы истории русской литературы XVIII-XIX веков и теории литературы, а также спецкурсы по сравнительному стихосложению и анализу стихотворного текста. Автор книг стихов «Серебряное зеркало» (2000), «Прикосновения» (2003), «Неловкий ангел» (2010). Редактор-составитель альманаха «Как слово наше отзовётся» (Кишинев, 2003).


 


СНЕЖНЫЙ ШАР


 


Бывает, как заснёшь накоротке,


увидишь лавку в дальнем городке.


Игрушки расписные на витрине,


недолгие, как подобает глине:


избушка, белка, обезьянка, ёж,


щелкунчик, что на Фридриха похож,


и шут в заплатах итальянской штопки, –


ютятся в многокомнатной коробке.


 


Разглядываешь зайцев и слоних


в нарядных незатейливых узорах,


и кажется, что всё начнётся с них –


всё сбудется нечаянно и скоро:


рождественская ель, и светлый дом,


от мира заслонённый снегопадом,


и мурчаливый кот, и спящий рядом


теплолюбивый пёс, и на потом


отложено не будет ничего…


 


И ты проснёшься. Будет Рождество.


Ты в снежный шар посмотришь, не мигая:


там дом другой и женщина другая,


и пёс другой, и вовсе нет кота,


по ели – от подставки до верхушки –


гуляют незнакомые игрушки,


и за окном – иная высота…


 


И тихо по протоптанной воде


уйдёшь за снег – единственный везде.


 


БАРЫШНЯ ЕДЕТ


 


С первых шагов по садовой дорожке


ей неизменный порядок знаком:


барышни ездят в каретах и дрожках,


а не блуждают по свету пешком.


 


Вот потому, в самолётном ли кресле


или на заднем сиденье авто,


барышня ездит повсюду, а если


не на чем – то никуда ни за что.


 


Мимо готических замков и пагод,


где-то в гостях позабыв альпеншток,


барышня едет для вида на запад,


чтобы тайком повернуть на восток.


 


Тошно в болтанках чужих революций,


на недоигранной кем-то войне…


Барышня всё ещё может проснуться


на остановках дыханья во сне.


 


Кто-то дорогу качает, как зыбку.


На полосатые глядя года,


барышня едет, то тихо, то шибко,


и, как ей кажется, знает, куда.


 


Дом по бревну раскатали соседи,


ластиком с карт полустёрта страна…


По бездорожью, но барышня – едет,


и до тебя добёрется она.


 


ПРО ЧЕРТОПОЛОХ


 


«худо взаперти», –


скуча и ворча,


жалится в груди


сирота-волча.


сказано: молчи,


чай, не соловей.


лаются сычи


через тын ветвей.


 


каб не зверья стать,


не бирючья выть…


незачем гадать,


что могло бы быть –


из-за веретён


скалит зубы бес:


кто в лесу рождён,


убирайся в лес!


 


травку-резеду


съел чертополох.


в костяном саду


бродит волчий бог –


ясный лунный свет


над прогорклой тьмой…


из людских тенет


заберёт домой:


 


«отведи глаза –


в хате обжитой


тот, кто не сказал


вслед тебе: постой.


поперёк пути –


спелое жнитво…


как ко мне идти –


отпусти его».


 


РЕТИНУТО


 


идёшь-бредёшь по берегу реки,


до середины затканной туманом.


грачевником набитые дубки


бранятся на наречии гортанном,


посколь от темноты до темноты


под сению древес широкоротых


пасут мышей бывалые коты


в суконных разноцветных дафлкотах.


 


вокруг ни киселя, ни молока,


ни яблони, ни печки, полной пышек –


как жеребёнок, дышит в бок река,


веснушчатая летом от кубышек.


сквозь марево как будто виден свет,


и каждый шаг всё больше ретинуто,


но нет моста, и переправы нет,


и плавать не учили почему-то.


 


ЗВЕЗДА


 


Однажды, не жив, но ещё живуч,


подранок, злобарь, зверёк,


с разбега споткнёшься о тонкий луч,


натянутый поперёк,


 


как вкопанный, встанешь, задрав башку,


у вбитого в твердь гвоздя


и взгляда – впервые не начеку –


от света не отводя.


 


Свинцовеет воздух, стучат виски,


висит в пустоте ружьё –


а смотришь, бездумно и без тоски,


на маленькую неё.


 


Снуют пешеходы туда-сюда,


толкаются: мол, иди,


не зная ещё, что она, звезда,


намного важней пути.


 


БЕГУ-БЕГУ


 


бежком-бочком сходя с холма,


во все глаза смотри:


чем ближе тьма или зима,


тем ярче свет внутри.


 


кто тихим теплится огнём,


кто скачет по мостам…


ведь небо ближе с каждым днём,


ещё вот-вот – и там.


 


кто догорел – тот был таков,


умчался в вышину,


как письма счастья, паучков


подбрасывать к окну.


 


что намечталось на века,


то вышло – на веку,


и привезённая тоска


сверчком свербит в боку,


и на предутреннем лугу


цветет полынь-звезда…


 


а я ещё бегу-бегу,


как будто есть куда.


 


ОТСТУПАЕШЬ КАК МОРЕ


 


Отступаешь как дышишь – размеренно, по шажку.


 


Так, в замедленной съемке, расходятся прочь коты,


расхотевшие драться, – по-прежнему начеку,


но уже унимая встопорщенные хвосты.


 


Так к дверям подвигается боком усталый гость –


на хозяйские речи учтиво мычит в ответ,


а душа его дома, повесила плащ на гвоздь


и на маленькой кухне затеплила рыжий свет.


 


И спешить вроде некуда – а говорят, пора,


не вернуться навеки – так подзавести часы.


Там, откуда уходишь, заводится детвора,


длиннокрылые птицы, простые ничьи-то псы.


 


Твой разрозненный скарб им на растерзанье дан –


набегут и растащат, крича, вереща, грызя…


Будто собранный наживо фибровый чемодан


по дороге раскрылся – а вещи собрать нельзя:


их потом подберут и заставят лежать рядком,


унесут продавать отдыхающим за гроши –


и они задохнутся, стреноженные песком,


пассажиры в ракушках, отставшие от души.


 


Отступаешь как помнишь – в холодной твоей воде,


чем от берега дальше, тем ярче глубинный свет.


Поначалу возьмутся окликивать – эй, ты где? –


а потом попривыкнут, как будто тебя и нет,


привезут чернозём, понатыкают города,


именуя долиной твоё нежилое дно.


 


…Отступаешь как море: надолго – не навсегда,


потому что оно возвращается всё равно.


 


САД УЛЕТЕВШИХ ПТИЦ


 


птицы внутри тебя –


пёстрый крылатый люд –


тинькая и трубя,


разные гнёзда вьют.


 


зяблики и стрижи,


лебеди и сычи…


перепела во ржи,


колокола в ночи.


 


ведает чёрный мних,


времени брат меньшой:


только одна из них


станет твоей душой.


 


век её невелик,


песня её проста:


крестики – чик-чирик –


на тишине холста.


 


не закогтил бы кот,


не умыкнул бы тать…


сколько она живёт –


столько тебе летать.


 


и пропадут они,


как появились – враз…


докоротаешь дни


с вороном глаз-на-глаз, –


 


лествицами листвы,


тропами черепиц,


вместе войдёте вы


в сад улетевших птиц.


 


ПОВОДЫРЬ


 


Покуда тот, кто тянет нить,


уцепленную за


лопатки, вышел покурить –


гляди во все глаза,


кошачьи распахнув зрачки,


пока не встала тьма,


на виноградные полки,


сходящие с холма –


истёрты, но ещё белы,


упёрлись в синеву


шпалер ружейные стволы,


мерцая сквозь листву.


 


Кто знает, что увидишь ты


на следующий шаг,


сухие кости пустоты


припрятав для собак?


Какой дорогой поведёт


тебя – куда невесть –


твой безымянный пастырь, тот,


который просто есть,


на нелинованный пустырь,


не рассказав того,


что ты – глаза и поводырь


незрячего его.


 


ОН СЛУШАЕТ


 


Он слушает: совой из темноты,


кротом из-под земли – незримой кожей –


как складывают пёстрые зонты


забытых снов в предутренней прихожей,


как в жерновах пустопорожних фраз


на мелкие песчинки размололось


в уме проговорённое не раз,


но так и не рассказанное в голос,


как время подступает тяжело,


как бьётся в паутине будних мает


похожее на бабочку весло…


 


Он слышит всё – и всё запоминает.


 


Когда же замыкает мир уста


в усталой обескровленной истоме,


Он говорит – и речь его проста,


как тёплый хлеб и соль в крестьянском доме,


где в клеточке плетёной – певчий чиж,


а за столом сидит семья большая…


 


Но ты не отвечаешь – ты кричишь,

Его слова слепя и оглушая.

К списку номеров журнала «ЮЖНОЕ СИЯНИЕ» | К содержанию номера