АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Ирина Ремизова

Ладонка. Стихотворения

ЗАСТАНЬ МЕНЯ

 

Так начинают время – наугад.

 

Туман стоит, как яблоневый сад,

затылком подпирая потолок,

на горле неба – лунный узелок,

ворчание грача над головой…

 

Пожалуйста, застань меня живой.

 

Условных наклонений вышел срок –

отчаливает в море катерок,

и выкликают с тинистого дна

пока ещё не наши имена.

 

Издалека расслышится едва,

какие мотыльковые слова

летят на свет из нежности, пока

в гортани нет воздушного платка…

 

Законы не меняют – аз воздам.

Расселят по раздельным городам

в пространстве без дорог и без концов –

под крылышки любимых мертвецов,

и мир наступит, именно такой,

как и мечталось: воля и покой.

 

Не сводится баланс, провис итог…

От жизни остаётся лоскуток,

но по сусекам есть ещё мука

для пряничной избы и колобка –

полжмени ржи, полжмени ячменя…

 

Пока я на крыльце, застань меня.

 

СОЛЬВЕЙГ ТЕБЯ НЕ ПОМНИТ

 

сеяли деньги, а людям сказали – снег.

видишь, монетка за ободом решета?

сколько по свету не странствуй, ища ночлег – 

нет ничего, только вечная пустота.

там, где когда-то бранилась карга-река,

варит бузу из поганок бездомный тролль…

быть тебе оловом – золотом бедняка,

боталом бычьим – и знай себе, балаболь.

скучно под крышей, хотелось достать до дна –

а получилось никчемное посреди.

Сольвейг не помнит лица твоего, она

просто живёт с темнотой и теплом в груди,

как подобает искуснейшей из стряпух,

до окунька выбирающей невода.

косы её превратились в лебяжий пух –

скоро пора улетать, только жаль гнезда,

свитого из косматых ночных шерстей,

травок дневных и атласных полос зари.

Сольвейг тебя позабыла, но только ей

ведомо, кто ты, и что у тебя внутри.

РОЗЫ ДОЛЬНИЕ

 

Взяв из пешеходной готовальни

новый циркуль с лапкой нарезной,

По зиме, почти уже вокзальной,

бродишь, как по лавке зеленной.

Чуется – торговец толстогузый,

разбирая овощной развал,

то ли пополам разбил арбузы,

то ли огурцы нашинковал.

 

Голову лобастую понурив –

коли уж попался, так терпи –

мается февраль в овечьей шкуре

на короткой солнечной цепи,

слышит: в ясном воздухе, продетом

в непролазный хмарный бурелом,

потянуло яблоневым цветом

и густым вареньевым теплом.

 

Наверху забыли о метелях -

носят вербу, гладят сон-траву,

убирают зимние постели,

валиком свернув, за синеву,

знать не зная, как севцы и жницы

в никогда не виданной дали

подставляют варежки и лица

снегу, приходящему с земли.

 

ЧАСЫ СПЕШАТ

 

Не зима, не весна и не осень –

водяной поднимается чад,

и деревья из почвенных десён,

будто зубы кривые, торчат,

да грачи, причитая гортанно,

по намёткам незримых разног

посреди голубого майдана

завели многорядный танок.

 

Умножаются звуки в зимовье,

словно в зеркале, в час темноты…

То ли ветер кричит по-котовьи,

то ли хлещут хвостами коты:

настегают стоячую режу –

так, что взвизги повсюду и вой –

и клубками свернутся, понеже

заругает за шум домовой.

 

Зеленеют, болтая по-свойски,

можжевельник, сосна и самшит.

Вот и вышло из города войско –

а другое войти не спешит.

В антиподии прибыло лето,

а к зиме подобрали ключи,

и несут потайные брегеты

на помойку коты и грачи.

 

Сверху сыплется снежная манна –

стукотливой недолгой гурьбой.

Средизимний подснежник нежданный,

что нам делать, ничейным, с тобой?

 

КОТЫ СНЕЖНЫЕ

 

Черней январской темноты,

взрывая белое пространство,

попарно движутся коты

на бандитизм и хулиганство,

не помышляя о добре:

озарены разбоем лица

и снег в нечёсаной махре

пиратской шерсти серебрится.

 

Неотвратимые, плывут

что Танатос, что Гипнос – оба,

то руль, то ростру, то шкафут

вздымая над волной сугроба,

лениво становясь быстрей –

не цепью, а катамараном –

когда из вражеских дверей

в них целят веником поганым.

 

Известно им: по всем счетам

выходит – жить сытней и гуще,

сверяя время по котам,

на тайный промысел идущим,

а потому им быть всегда,

и, огрызаясь друг на друга,

цеплять когтями невода,

весной наполненные туго.

 

СВЕТ ОСЕННИЙ

 

Велики, смоляны, долгоноги,

в лапсердаках с лапшой бахромы,

по осенней бумажной дороге

ходят громкие птицы зимы –

поминая улов прошлогодний,

в ожидании свежих даров

по дворам обретаются сотни

ненасытных чумных докторов.

 

Забывая минувшее лето

день за днём – по цветку, по зерну,

во фланелевый пепел одеты,

сад и поле отходят ко сну,

земляную усталую кожу

от мышиной укрыв беготни –

и не радуют их, а тревожат

неурочные тёплые дни.

 

За забором – древесные мощи,

и не жизнь, и не смерть. Почему

ныне дышится слаще и проще

в синеватом вечернем дыму?

Вместо сгинувшей поросли тесной –

небывалый простор впереди,

будто кованый обруч железный

от натуги сломался в груди,

будто время дотла истончилось,

а пространство – хоть в руки возьми…

 

Будто всё уже с нами случилось,

что должно совершиться с людьми.

 

И отныне не верится: где-то

свищет вьюга и веет весной…

Только облако мягкого света –

и ни тени вокруг.

Ни одной.

 

 

ПАУТИНА

 

Спросишь о главном – а вместо ответа

звёздного ситом отмерят зерна.

Вьются последние сумерки лета

у не закрытого на ночь окна.

Не доверяя заброшенным хатам,

но для ночлега ища уголок,

месяц над полем бредёт полосатым,

будто от стада отставший телок.

 

Кто-то, в ушах поселившийся, шепчет:

путь, уходящий в полынь и кипрей, 

с каждой минутой становится легче –

вот потому и идётся быстрей,

и ускользает печаль о грядущем –

шёлковой нитью в стальное ушко –

и разрастаются в каждом идущем

воздух и свет – оттого и легко:

 

будто бежишь, возвращаясь из школы,

встречной собаке скормив бутерброд,

носятся иссиня-чёрные пчёлы,

ищут в цветах металлический мёд,

птицы и звери на пёстрой одежде,

сшитой из самого синего льна…

 

Лишь паутина, незримая прежде,

стала внезапно повсюду видна.

 

 

САДОВНИК

 

на жонглёрском крутится кинжале,

дребезжа, тарелочка земли…

 

не искали воли, а сбежали,

потому что нас не стерегли,

потому что для того, кто ныне

странствует по свету босиком,

обгорелый с краю лист пустыни

пересыпан сахарным песком.

небо заслоняется ладонью

облачной – от пыли и чертей.

не тревожься – нас никто не тронет:

мы для них похожи на детей.

не печалься – наша половина,

за чертой, не так уж и мала:

я тебе построю лес из глины,

камня и витражного стекла,

чтобы ты не слышал звуков бездны

из-под листопадных черепиц,

запущу в него зверей железных

и картонных бабочек и птиц,

чтобы отлегла твоя отрада –

пеленать совиную тоску

по однажды брошенному саду,

словно по бездомному щенку –

там уже остыло пепелище,

вместо роз и вишен –  граб да клён…

 

говорят, Он до сих пор нас ищет

и зовёт – но нет у нас имён.

 

ЛАДОНКА

 

Звери непраздны, недолги и хороши –

злом и добром не отравленный перегной.

Глину согрели в ладонях, шепнув: дыши,

четвероногим не будет земли иной.

 

Но иногда, поперёк вековой судьбы,

что-то случается – ведомо, не одну

душу звериную подняли на дыбы,

ростом переназвали хребта длину

и повелели распяленной ввысь – иди,

прямохождения одолевая боль...

 

Словно зашили мешочек тугой в груди –

смолка, боярышник, ладанник, гоноболь...

 

Так вот и ходится – странно и вопреки,

шествуя над травой, а не в ней ползя.

Медленны лапы, обутые в башмаки,

на четвереньках привычнее – да нельзя.

Люди, не знающие: иногда живой –

лишь на отмеренный срок, а не на века, -

не понимают молчание или вой

из-за пределов привычного языка

и попрекают: натешился, а теперь

в лес убирайся, и там на луну ори...

 

Только кровит она, если ты снова зверь –

ладонка человеческая внутри.

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера