АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Михаил Чуклин

До минор. Сентиментальная история

1


Арина привыкла позировать обнажённой. Её самый первый парень был художником. Они учились на худграфе, и однажды ему дали задание нарисовать обнажённую натуру. И Арина разделась перед ним. Она решилась на это ещё до того, как впервые познала близость с ним. Её поразило, как легко было скинуть с себя одежду и встать, ни капли не смущаясь, прямо перед ним. А он не отрывал глаз от её фигуры, что-то там калякал на холсте... Арина замёрзла, её кожа стала гусиной, но она терпела.
А потом они разошлись. Причина была чисто художественной. Арина в какой-то момент поняла, что она интересует своего парня больше как модель, а не как женщина. Он быстро привык к её голому телу, мог нарисовать его довольно быстро и небрежно. Но главное было не это. Когда они смотрели картины, ходили по музеям, выставкам и так далее, он восхищался портретами точно так же – с теми же эмоциями и интонациями, как восхищался красотой её тела. Сначала это Арину не трогало, но в какой-то момент в разговоре с подружками она задумалась. И решила бросить своего художника.
Конечно, было всё: слёзы, истерика, валяние в ногах, угроза самоубийства... Но ничего. Парень пережил разрыв. Сейчас рисует какие-то абстракции и выставляется на выставках модных художников.
Арина вскоре бросила учёбу, походила в школу моделей, но и её не окончила. Она работала официанткой. В свободное время позировала в одетом виде начинающим портретистам одного своего профессора. Престарелого дядечку пленило лицо Арины. В нём было намешано столько черт. В предках девушки значились русские, узбеки, татары, немцы, цыгане и даже манчжурцы. От предков она унаследовала редкий разрез глаз, редкий пепельный цвет волос и зелёно-карие глаза. Профессор называл её «ходящим Вавилоном», намекая на огромное количество намешанных кровей.
Время от времени Арина выставляла своё тело на выставке «античного» боди-арта в салоне, организованном близкой подругой Викой. Она терпеливо стояла в венецианской маске, ожидая, что её покроют целым слоем краски, а потом часа три-четыре ходила в этой краске, изображая из себя то Галатею, то просто безымянную кариатиду. И хотя она получала за один такой вечер больше, чем за месяц в кафе, она не очень любила эту работу. Хоть она и ходила голая в компании таких же голых сатиров и наяд, ловила на себе восхищённые и поражённые взгляды мужчин и завистливые – женщин, она чувствовала себя не существом женского пола, а обычным арт-объектом, вроде яиц Фаберже.
Так она прожигала свою молодость, встречалась по выходным с подругами в кафе (не в том, где работала, а совсем на другом краю города), болтала с ними и иногда задумывалась: «А что же дальше?». Родители её давно умерли, оставили в наследство квартиру, но Арина совершенно не представляла, что с этим делать. Она даже в права наследования толком ещё не вступила.
Так бы и продолжалась её жизнь, пока однажды профессор (тот самый, называвший её «ходящим Вавилоном») не попросил её помочь одному своему старому другу, тоже художнику.
– Он ещё совсем не стар, но он слепнет. Он пишет портреты девушек. Я хочу, чтобы он тебя нарисовал, пока он ещё видит и пока ты такая красивая.
Аргументация показалась Арине убедительной, тем более что профессор обещал оплатить эту работу по двойному тарифу. В назначенное время она постучала в дверь мастерской этого самого слепнущего художника.2Художника звали Пётр Иванович Тропилов. Он был, как это принято говорить, широко известен в узких кругах. В основном он прославился как автор, пишущий обнажённую женскую натуру. Тропилова не особо жаловали в академиях по рисованию за его особую технику рисования, которая вобрала в себя что-то от реализма, что-то от экспрессионизма, а что-то – и от рококо... Но говорили, что есть с десяток коллекционеров, которые за безумные деньги скупали его полотна, едва что-то появлялось из-под его кисти. Ничего другого, кроме пары недостоверных слухов, Арина о нём не знала.
И вот она постучала в обитую красной кожей дверь мастерской художника. Никто не открыл – и это естественно, тихий стук не был слышен в обширном помещении. Арина постучала ещё раз для верности, затем решительно дёрнула на себя ручку. Дверь оказалась не заперта. Арина вошла в мастерскую.
Её глазам предстало полное запустение. Большая прихожая была завалена стоптанными туфлями и ботинками, в шкафу висело несколько костюмов, небрежно надетых на плечики. Слева от входа располагалась кухня (Арина увидела край обеденного стола и дверь холодильника), а справа была мастерская. В большие окна лился яркий солнечный свет, несмотря на вечернее время. Лицом к ней у холста стоял художник. Увидев, что девушка вошла в прихожую, он заковылял к ней.
Арина заворожённо смотрела, как он появляется в потоке света. Ей казалось, что он сходит с небес, постепенно обретая бренную плоть. И по мере обретения этой плоти Пётр Иванович Тропилов выглядел всё более прозаично. Одет он был в старую футболку и старое трико. На ногах болтались зелёные шлёпанцы, явно на два размера больше. На седеющей кудрявой голове покоился засаленный чёрный берет. Его футболка и трико были измазаны краской, а в нескольких местах через дыры просвечивала бледная кожа. Пётр Иванович придирчиво оглядел вошедшую девушку с ног до головы. Арина почувствовала себя неуютно под его суровыми выцветшими глазами, обрамлёнными морщинами и складками.
– Вы от Павловского? – спросил художник; его голос был сухой и резкий, как звук гонга.
– Да.
– Проходите, раздевайтесь. Вы когда-нибудь позировали обнажённой?
Вопрос застал Арину в тупик. Она скинула туфли и коснулась ступнями холодного бетонного пола.
– В студии у меня коврик, не замёрзнете, – бросил Пётр Иванович, заметив, как сморщилась Арина. – Так вы позировали обнажённой?
– Да.
– Сколько раз?
– Ну... Раза четыре...
– Значит, вам стесняться нечего. Тем более что сложены вы красиво.
Арина не поняла, комплимент ли это, поэтому никак не отреагировала. Художник отошёл в студию к холсту, Арина проследовала за ним. Первое, что ей бросилось в глаза, – портреты. Вся стена, обращённая к окну, была завешана портретами. Это были самые разные девушки – от томных бледных красавиц до смуглых цыганок, от юных девочек до вполне зрелых женщин...
– Это всё ваши картины?
– О да! – Пётр Иванович оживился. – Это всё мои шедевры. Это те картины, которые я не продам ни за какие коврижки! Это – мой поиск.
– В смысле, какой поиск?
– Поиск... – Пётр Иванович нетерпеливо щёлкнул пальцами. – Как у этого... как его... Бодлера!.. Поиск красоты. Моего идеала. Я ищу идеальную девушку. Идеальную красоту.
– А такая разве бывает?
– А вы думаете, что нет? – спросил Пётр Иванович сердито. – И что вы разглагольствуете тут? Раздевайтесь.
Арина стянула через голову платье, сняла бельё и аккуратно сложила свои вещи на реквизитный столик. Пётр Иванович в это время был занят. Он менял холст и подбирал палитру с красками. На реквизитном столике стояли пустая пепельница и старый глобус.
– Возьмите в руки земной шар, – пропыхтел художник из-за холста.
– Зачем?
– Я сказал, значит, возьмите! – раздражённо крикнул Пётр Иванович и выглянул из-за холста. Он на миг задержал взгляд на Арине, потом нырнул обратно.
Девушка взяла в руки земной шар (он легко отцепился от подставки) и спросила:
– Что дальше?
– Дальше возьмите и обнимите его, как младенца. Я хочу нарисовать картину «Мать Земли». Вы будете символизировать эту Мать. Возьмите Землю и убаюкивайте её, как ребёнка. У вас есть дети?
– Я и замужем-то не была.
– Но, наверно, имеете представление, как детей держат?
Арина даже обиделась.
– Конечно.
– Вот и славно. Обнимите глобус, как будто это ваш младенец. Вот так. Пониже, чтобы грудь было видно. Хорошо. Глобус поверните Америками. Сейчас займусь эскизами, полностью писать потом буду.
– Так может, мне не нужно вам позировать полностью? Сегодня голову зарисуйте, завтра...
– Молчать! – взбесился художник. – Вы не понимаете моего творческого метода! Я должен представлять полностью, как будет выглядеть моё полотно! Вы будете мне позировать так каждый день, пока я не закончу. Вам ясно?
– Ясно, – ответила Арина.
Она даже испугалась. «Какой-то он нервный», – подумала она. Пока Пётр Иванович занимался эскизом, она осматривала мастерскую. В большом зеркале сбоку от художника она видела себя, такую маленькую и немного испуганную, с глупым глобусом на руках, и картины. Вдоль свободных стен стояли незаконченные полотна. На всех были изображены обнажённые девушки. Так значит, он ищет идеал красоты? Арина набралась смелости и спросила:
– Вот вы ищите идеал женской красоты, рисуете обнажённую натуру... А у вас самого была когда-нибудь женщина?
Художник бросил на Арину короткий взгляд из-за холста.
– Была одна, – ответил он.
– Как её звали?
– Откуда я знаю?..
– Вы даже не знаете её имени? А как вы общались? Как вы к ней обращались?
– Да никак! – взорвался Пётр Иванович. – Какая вам разница? Это была проститутка, я подобрал её на улице, мы переспали, утром она ушла. Всё. Какое мне дело до её имени? Я что, должен у каждой девушки спрашивать, как её зовут? Я вот и вашего имени не знаю.
Арина стояла, слегка оторопевшая, и судорожно сжимала глобус руками.
– Меня зовут Арина, – пролепетала она.
Пётр Иванович опять коротко посмотрел на неё, но так, словно в первый раз увидел.
– Приятно познакомиться. Глобус поверните ко мне Америками, – тоном поспокойнее сказал он.
Арина развернула земной шар и, набравшись духу, опять полезла с вопросом:
– А как же вы в остальное время обходились? Ну, без женщины в постели...
– Обходился как-то, – буркнул художник.
– И у вас никого-никого, кроме этой девушки, не было?
– Не было... А, еще жена была. Она умерла десять лет назад.
– О! – Арина была в шоке. – Я вам соболезную. – А сама подумала: «Как так? О жене даже не вспомнил! Разве так бывает?!»
– Не стоит. Она сейчас с кем-то лучшим, чем я.
– Как она умерла? – И Арина сама задохнулась от нескромности. Но когда стоишь голая перед незнакомым человеком, нескромные вопросы сами слетают с языка.
– Я не знаю. Вы точно знаете, что она умерла?
– Вы же сами об этом сказали.
– А! – прокряхтел Пётр Иванович. – Я не уточнил. Она умерла для меня, а так она жива. Она ушла с каким-то мужчиной. Вот, кстати, её портрет.
Он кивнул на стену. Арина обернулась и встретилась глазами со жгучей смуглой брюнеткой с густыми бровями и толстыми, как у цыганки, губами.
– Смотрите на меня! – крикнул художник. – Картины потом посмотрите.
И Арина застыла, представив, что она Галатея, только её не превращают в человека, а наоборот, обращают в мрамор.3Наконец, Пётр Иванович объявил:
– На сегодня хватит.
Солнце уже начало скрываться и палить не так сильно. Арина только сейчас почувствовала, что замёрзла. Она с отвращением положила шар глобуса и поскорее оделась. Художник не отходил от холста. Он делал на нём какие-то пометки
– Когда вы сможете прийти ещё раз? – спросил он, не отрываясь от работы.
– Не раньше, чем через два дня.
– Хорошо, я жду вас в четверг. Прошу вас прийти на десять минут раньше и не опаздывать. Я не люблю, когда опаздывают.
– А зачем раньше? Я не успею с работы...
– Это ваше дело – успеть. А мне нужно успеть поработать, пока светит солнце. Иначе я ничего не увижу.
– Так можно же свет включить.
– Электричество? – взвизгнул Пётр Иванович. – Это же желтизна! Вы хоть представляете, какие будут оттенки? А тени? Нет и нет! Мне нужен только свет солнца! Это чистота искусства...
Арина пожала плечами.
– Ну хорошо, – согласилась она. – Как скажете.
Она надеялась, что художник напоит её чаем, но тот посмотрел на неё таким взглядом, словно она была предметом интерьера, а затем спросил:
– Почему вы ещё здесь? Скоро совсем стемнеет, вы не успеете дойти домой.
– А, я...
– Оплата через моего коллегу.
Арина покраснела.
– Я не об этом...
– Тогда о чём?
Пётр Иванович вышел из-за холста и подошёл к девушке. Она уловила запах давно не мытых волос и пота. Художник протягивал визитку. В глаза Арине бросились его пальцы – грязные, обляпанные то ли клеем, то ли жиром, и ногти – толстые, пожелтевшие, с чёрными полосками. Она вздрогнула, представив, что он притрагивается к ней руками. Б-р-р, откуда такие мысли?
– Это мой телефон. Позвоните, если не сможете прийти, чтобы я времени зря не терял. Спасибо. – Голос художника неожиданно потеплел. – Вы отличная натурщица.4С тех пор Арина еще четыре раза позировала Пётру Ивановичу. Он закончил серию эскизов и приступил к самой картине. Арина узнала окольными путями, что эта картина предназначалась одному из поклонников таланта Тропилова. Тот всегда платил художнику бешеные деньги – но только за те картины, автором сюжета которых он был сам.
Каждый раз Арине приходилось приходить всё раньше и раньше, так как световой день сокращался. Однажды она опоздала на целых пятнадцать минут, и Пётр Иванович устроил ей настоящую выволочку и даже не пустил дальше порога мастерской. Арине пришлось уйти. Она обещала себе, что больше никогда не придёт к нему, но в назначенный день наплевала на гордость и даже убежала с работы на полчаса раньше, чтобы успеть к сроку. Пётр Иванович встретил её как обычно холодно, словно ничего в прошлый раз не случилось. Что её тянуло сюда – раздеваться, мёрзнуть, выслушивать ворчливого старика? Она и сама не знала ответа на этот вопрос.
Наконец настал момент, когда она поняла, что перестанет успевать к художнику в назначенное время. Нужно было либо бросать работу, либо бросать позирование. И Арина приняла чисто соломоново решение – она ушла в отпуск. Начальница, конечно, была недовольна, что Арина уходит в разгар сезона, но девушка уже два года не была в отпуске, и против этого аргумента возразить было нечего.
И вот Арина в очередной раз стояла в лучах света, сжимая глобус как дитя. Сегодня она была в приподнятом настроении, ей хотелось поговорить. Она заметила, как художник близоруко щурится, склонившись над полотном, как он натыкается на ящики с краской и беззвучно ругается при этом.
– Почему бы вам не носить очки? – спросила она.
Пётр Иванович бросил на неё испепеляющий взгляд.
– Очки? – взвизгнул он, подняв руки. – Эти линзы, искажающие мир? Вы хоть представляете, что значат очки для художника? Это значит – предать истину, исказить реальность! Нет, не могу себе это позволить!
Он принялся яростно орудовать кистью, затем вдруг остановился и сник.
– Я не вижу. – Он провёл рукой перед глазами. – Ослепил блик.
Арина сошла с коврика, бросила глобус на реквизитный столик и подбежала к художнику. Пётр Иванович повернулся на табурете и слепо ткнулся головой девушке в живот. Её обожгло его дыхание.
– Вы сошли с ковра? – беспомощно спросил художник, тщетно пытаясь произнести это строго.
– Да. Вам нужна помощь?
– Нет, не нужна! Отойдите, я встану.
Пётр Иванович попытался встать, но сел обратно.
– Что с Вами?
– Дезориентация. – Художник принялся водить руками. – Где Вы?
– Я тут.
Арина подошла к Петру Ивановичу вплотную и прижала его голову к своей груди. Он попытался отстраниться, но Арина сказала:
– Т-с-с, всё в порядке. Успокойтесь. Вы не один. Я с вами. Я никуда не ушла.
Она почувствовала руки художника на своих голых бёдрах. Он обнимал её. Девушка стянула с головы Петра Ивановича беретку и бросила её на пол... Удивительно, но волосы художника были вымыты, да и привычного запаха пота не ощущалось. Потом художник коснулся губами её кожи, а та принялась остервенело расстёгивать его рубашку...5Наутро Арина пробудилась от гула холодильника. «Боже! Неужели это было?». Она села на кровати и схватилась за растрёпанную голову. Затем посмотрела на Петра Ивановича, мирно спавшего на соседней подушке. Его жилистая сухая рука с остриженными и вымытыми ногтями лежала поверх одеяла. Арина принялась целовать его пальцы. Художник пробудился.
– Что ты делаешь? – спросил он и погладил свободной рукой девушку по спине.
– Ничего. – Арина лукаво посмотрела на Петра Ивановича.
Вдруг она вскочила с кровати и принялась хаотично собираться. Её вещи были раскиданы по всей комнате, поэтому она долго ничего не могла найти.
– Ты куда? – спросил Пётр Иванович. Он тоже встал с кровати и принялся одеваться.
– Домой.
– Зачем?
– Ну как зачем? – Арине непонимающе уставилась на художника. – Я должна быть дома.
– Да нет, не должна. Оставайся здесь. Сейчас попьём чай...
Арина села на край кровати и, обхватив растрёпанную голову, произнесла:
– Но... Так быстро...
Пётр Иванович сел рядом и обнял Аринины ладони своими.
– Оставайся, – мягко произнёс он. – Самое время.
– Но, – беспомощно возразила Арина. – У меня здесь нет даже пасты и зубной щётки... И мне нужно вымыть волосы, да и вообще...
– Сейчас я схожу в магазин и куплю тебе всё, что нужно, – сказал художник.
Пока Арина собирала остатки вещей и застёгивала платье, Пётр Иванович надел мятую рубашку и извлёк из шкафа один из костюмов.
– Нет-нет, так не пойдёт! – запротестовала девушка. – Куда ты в таком виде?
– В каком?
– Как будто со свалки. Так, бегом в ванную, мыть голову и бриться.
Пётр Иванович покорно зашагал в ванную. Арина отыскала на заваленном всякими мелочами подоконнике утюг и привела в порядок рубашку, брюки и пиджак. Когда Пётр Иванович вернулся, чистый и благоухающий, Арина коротко приказала:
– Переодевайся.
В поглаженных вещах художник, на её взгляд, выглядел совсем иначе, гораздо презентабельнее.
– Так, теперь сушить волосы. С мокрой головой не пущу – простудишься. У тебя есть фен?
Оказалось, фен есть. Им художник время от времени подсушивал холсты. Ловко орудуя расчёской и горячей струёй фена, Арина уложила непослушные кудри художника и водрузила на его голову широкополую шляпу.
– Никаких береток! На улице холодно! Ты замечательно выглядишь! Словно настоящий лондонский денди! Смотри, чтобы тебя никто не увёл!6На завтрак Пётр Иванович принёс пиццу и бутылку пепси. Почему-то он решил, что это самая молодёжная еда и Арине будет приятно. Арина промолчала, что у неё застарелый гастрит и что ни пиццу, ни пепси она не любит. Но этот завтрак был особенный, и еда ей показалась не такой уж и противной.
После завтрака, проведённого по большей части в трепетном молчании (Пётр Иванович так и сидел при полном параде, только шляпу снял), Арина отправила художника работать, а сама продолжила прибираться на кухне. Она взяла большую коробку и покидала в неё всю пластиковую посуду, бутылки, какие-то пакетики и этикетки, выгребла старую крупу и макароны из верхних ящиков, заплесневелое варенье из холодильника. Под мойкой она обнаружила початую бутылку вина. Но оно явно забродило, а его запах больше походил на запах уксуса. «Так, романтический вечер при свечах и с вином отменяется», – подумала девушка.
Время от времени она заходила в студию художника и наблюдала, как тот работает. Тихонько садилась на тумбу рядом с реквизитным столиком и наблюдала. Она видела внимательное, сосредоточенное и вдохновенное лицо Петра Ивановича, его то размашистые, то осторожные, едва уловимые движения кистью, и была счастлива.
Вечером ей пришлось выйти. Она должна была, как обычно, позировать студентам Павловского. И странное дело – сидя на стуле на подиуме, в ярком макияже, резко выделяющим её черты, в закрытом и застёгнутом наглухо на горле платье, Арина чувствовала себя абсолютно раздетой и беззащитной. Ей казалось, что она сидит в кругу дикарей связанная, а они тычут в неё копьями и смеются. Ей панически хотелось убежать, и даже привычная практика, когда она представляла себя Галатеей, превращающейся в мрамор, ей не помогала. Она с тоской вспоминала то чувство спокойствия и тишины, когда она позировала с глобусом обожаемому ею художнику. «Где ты, Петя?» – думала она. А студенты смотрели на неё, тыкали копьями... то есть, кистями... и не в неё, а в холсты. Каждый – в свой.7После занятий, когда студенты ушли, а Арина свела макияж над мойкой, к ней подошёл Павловский с конвертом в руках.
– Вот деньги, – сказал он.
– Какие деньги?
– Тропилов передал. За то, что Вы позируете ему. Просил ещё поблагодарить Вас за терпение. Не каждый выдержит его характер.
Арина вспыхнула до корней волос. «Да как он мог!» – подумала она со злостью. Она взяла конверт из рук профессора и, не пересчитывая, вышла из аудитории.
Она не помнила, как добралась до дома художника. В мастерской она швырнула конверт на реквизитный столик и прокричала:
– Это как понимать?
Пётр Иванович с непониманием уставился на неё, а затем, взяв себя в руки, тихо и зло сказал:
– Ты врываешься без стука и без предупреждения, проходишь прямо в обуви и ещё кричишь на меня! Это как понимать?!
– А так, как хочешь, так и понимай! Что это? – Арина указала на конверт.
– Деньги. – Пётр Иванович нахмурил лоб. Он ничего не понимал.
– Я вижу. Но зачем?
– Как зачем?
– Зачем мне деньги? После всего, что было? Или ты хочешь купить меня, как вещь, чтобы я навсегда осталась с тобой? Зачем ты отдал Павловскому деньги? Ещё и рассказал обо всём, да? Похвалился, что спал с молодой натурщицей?
– Так. – Художник остановил словесный поток Арины движением руки. – Во-первых, я никому ничего не рассказывал о нас. Даже если бы я и хотел, то не успел бы. Я сегодня целый день работал и носу не казал из студии. Во-вторых, эти деньги я передал Павловскому уже давно, когда попросил его найти подходящую натурщицу. Он должен был отдать тебе их сразу, а почему он сделал это сейчас – я не знаю. Спроси у него сама.
И Пётр Иванович улыбнулся. Эта улыбка была так неожиданна и так преобразила его. Он словно сказал Арине: «Все твои сомнения не стоят и выеденного лица, я с тобой!». И Арина не выдержала. Она бросилась на шею художнику и заплакала.
– Боже, какая я дура! Как я сама до всего этого не додумалась? Ну что я себе напридумывала?
– Ну, вот видишь! – Пётр Иванович поднял голову девушки за подбородок и поцеловал её в лоб. – Всё в порядке. Всё образуется. Главное – я люблю тебя.
Арина опустилась перед художником на колени и обняла его за бёдра, прижавшись головой к его животу.
– Ты просто замечательный, прости меня!8На ужин Арина сварила куриный суп. Пётр Иванович несколько раз во время работы заходил на кухню под разными предлогами – Арина поняла, что его манил запах, и таинственно улыбалась себе под нос.
А после ужина Пётр Иванович спросил:
– Как ты относишься к музыке?
– Замечательно. Я люблю музыку.
– А танцы?
– И танцы люблю. Особенно, смотреть, как другие танцуют.
– А сама?
– Что сама?
– Сама танцуешь?
– Немного.
– Сейчас я тебе кое-что покажу.
Пётр Иванович взял табурет и ушёл в спальню. Оттуда он прошёл в мастерскую с большим аппаратом в руках. Арина узнала его – это был старый патефон.
– Идём сюда, – позвал Пётр Иванович.
Арина вошла в студию. Художник примостил патефон на реквизитный столик. Подмышкой у него находилось несколько пластинок в квадратных обложках. Он принялся их рассматривать, приговаривая: «Не то, не то... А вот!». И он ловко поставил пластинку, завёл патефон... Из трубы полилась нежная мелодия, которую Арина никогда ранее не слышала. В мастерской словно пошёл дождь, а чувственная и таинственная мелодия фортепиано пронзительно вонзалась в самое сердце... Пётр Иванович танцующим шагом подошёл к девушке и предложил ей руку.
– Вы танцуете?
Арина подала ему руку. Художник обхватил ей за талию и увлек в танец. Арина кружилась, полностью отдавшись пьянящей музыке. Вначале она ещё думала, как наступить и куда пойти, но Пётр Иванович ей шепнул: «Расслабься, я веду», и она отпустила контроль. Она поплыла по течению, по волнам музыки, утонула в её нежных изгибах и сильных, уверенных движениях её партнёра.
– Боже! – сказала Арина, когда музыка стихла; у неё кружилась голова, а ноги её совсем не держали. – Чья это музыка? Она прекрасна.
– Это Шопен. Вальс до минор...
Пётр Иванович перезапустил пластинку и вновь увлёк девушку в танец... И Арина, уже не помня, кто она такая и зачем она здесь, вновь поплыла в неземном блаженстве...
А потом он писал её портрет, уже в сумерках, не зажигая свет, больше по памяти, чем полагаясь на собственное зрение. Холсты с эскизами он все разорвал. Сказал, что нарисует для заказчика другую девушку. Арину он не может отдать незнакомцу. А Арина сказала: «Больше никаких других девушек! Теперь перед тобой раздеваюсь только я!».9На выходные Арина вырвалась к подружкам в кафе. Она с утра предвкушала это событие, тщательно красилась и подбирала одежду. Поначалу она даже была рада увидеть старых подруг, но через пять минут словно пелена спала с её глаз. «Как это пошло! Прежние разговоры, слухи, сплетни! Боже мой, неужели я когда-то была такой же и меня интересовали такие вещи? Как это скучно, уныло!». Душа Арины жаждала большего – ей хотелось творчества, полёта. А эти подруги, обсуждавшие парней, модные тряпки, удаление груди Анжелины Джоли, новый каталог косметики и последний «шедевр» голливудской жвачки – всё это вызвало такой приступ тоски, что Арине захотелось завыть. Но она сидела, что-то говорила, дважды пыталась перевести разговор на что-то более высокое – на поэзию или живопись, но подружки каждый раз опошляли сказанное ей. Это продолжалось до тех пор, пока одна из подружек напрямую не обратилась к Арине:
– И как твой художник, которому ты позируешь?
– В смысле?
– Ну, про него ходит много разных слухов... Говорят, что он рисует голых девушек, потому что возбудиться по-другому не может.
Арина вспыхнула.
– Он вовсе не такой! Он очень тонко чувствующий человек, внимательный и...
– У! – захохотали девчонки. – Да ты влюбилась!
– Вовсе нет! – Арина чувствовала, что пол под ней горит. У неё возникло такое же ощущение своей раздетости, какое было в аудитории.
– Влюбилась, влюбилась! – заулюлюкала подруга, а потом сказала доверительным тоном: – Если он уже переспал с тобой, то ты пропала.
– Почему это?
– Да потому что ты – последняя любовь старого художника! О Арина, неужели ты не понимаешь, что это классический сюжет – старик и юная девушка?! Да он помрёт на тебе, но будет рад, что на старость лет завёл интрижку с молодой красавицей!
Арина не выдержала. Она встала из-за стола и сухо со всеми попрощалась. Вслед неслось: «Арин, да ты никак обиделась? Мы ж не со зла, мы ж помочь хотели!».
А Арина шла по темнеющему городу, размазывала слёзы и тушь по лицу, и думала: «Да они правы! Ну зачем я Тропилову? Последняя любовь слепнущего и умирающего гения! Арина, какая ты ещё наивная дурочка, веришь в чистую и светлую любовь... Да не бывает такой, глупая! Иди домой, спи, завтра – на работу».10И действительно, на следующий день, в воскресенье, Арина заявилась на работу. Хозяйка буркнула под нос что-то типа: «Нагулялась», поставила отметку в ведомости, и Арина приступила к исполнению своих обязанностей.
Она брала заказы, бегала с подносами, помогала девочкам на кухне, улыбалась клиентам... А в это время её телефон разрывался от звонков и сообщений Петра: «Ты где? Что случилось? Я с ума схожу без тебя? Ты в порядке? Ты жива? Если решила уйти, сообщи хотя бы, что ты жива? Ты жива? Ты где? Ты с кем? Прости, если я в чём-то виноват. Вернись! Ты обещала не уходить! Где ты? Где ты? Где ты?».
До конца дня Арина стала настолько издёрганной от звонков (а не отвечала принципиально: пусть пострадает, старый гений!), что, когда несла поднос с ужином, запнулась на пустом месте и рухнула прямо на столик, за которым сидел клиент. Клиент ругался, прибежали хозяйка и администратор зала... Арина вытирала тряпками суп с пиджака клиента, сгорая от стыда, шептала слова прощения, на неё орали, как будто она была последней неудачницей на свете.
И когда через пятнадцать минут Арина оказалась на улице, вся раскрасневшаяся и потная, даже без верхней одежде (в комнату персонала она уже не вернулась), она сразу пошла куда глаза глядят на полном автомате. Телефон разрывался на виброзвонке. Она вынула его и с наслаждением швырнула на асфальт и припечатала каблуком. Телефон хрустнул и затих. «Так тебе, стареющий гений!».
Арина осознала, что не помнит, как выскочила из кафе, куда пошла. Она огляделась. Оказалось, что она стояла прямо напротив дома художника. На десятом этаже горели все лампочки. Пётр Иванович был в своей мастерской. Арина заметила его силуэт на фоне светлых штор и поспешила скрыться в тени, чтобы он её не увидел.
Она оперлась спиной о шершавый камень и заплакала, беззвучно, без слёз. «Ну что я такого сделала, чтоб меня так? Зачем?». И сама себе ответила: «А потому что ты боишься его полюбить. Ты поверила ему и испугалась, что так будет всегда. Но, может быть, это не так уж и плохо?». – «Но он же и в самом деле старый. Сколько женщин у него было до меня? Я всего лишь очередная...». – «Нет, не очередная! Он же написал твой портрет! Он поступился своими принципами, которые для него важны... Даже не так – принципами, которые составляют суть его искусства, а значит, и жизни! Он изменился для тебя!». – «Может быть, но я не уверена в его чувствах! Он стар и капризен». – «Даже если это правда, ты не имеешь права его бросать так, не сказав ни слова. Хотя бы объяснись с ним! Он же может и из окна броситься, а это на тебе будет».11Арина долго колебалась, прежде чем отворить знакомую обитую кожей дверь. Но потом решила: раз уж пришла, то войду.
Мастерская была залита светом. Никогда здесь ещё не было так светло.
– Петя! – позвала тонким робким голосом Арина.
– Арина? – отозвался голос художника из студии. – Это действительно ты?
– Я, это я! – радостно крикнула Арина и бросилась в студию.
Пётр Иванович стоял к ней спиной у распахнутого окна. Он обернулся к ней. Он не видел её. Он смотрел мимо неё, куда-то вбок. Он был весь в краске, а в руках его нелепо смотрелся перочинный ножик.
Арина обернулась и ахнула. Художник посрывал со стены все картины и замазал их, какие-то разломал, и они беспомощной грудой лежали у ног Арины. Холсты были вырваны и изрезаны. Шаловливый ветер играл ими, как хотел.
– Что здесь было? – спросила Арина.
– Как что? – глухо отозвался художник. – Ты. Ты была здесь! Ты смотрела на меня со всех картин, во всех полотен, и я не мог ничего сделать! Ты меня бросила, и я хотел тебе отомстить! Я замазал все твои портреты – а ведь я тебя рисовал всю жизнь, я тебя искал всю жизнь! Ты – мой идеал, ты – моя красота, ты – мой поиск, ты – мой маяк в этой жизни! О Боже, как был глуп, что не разглядел тебя сразу! Но лицом к лицу лица не увидать, и только когда ты ушла, я понял, кого отпустил! Почему ты ушла? Куда ты делась? Я думал, я с ума сойду!
– Прости, прости, прости! – зачастила Арина.
– Не извиняйся. Ты думаешь, что я – старый, слепнущий, никому не нужный художник. Ты думаешь, что ты – моя последняя любовь. Да, так и есть. Я стар. Я ухожу. И ты – моя последняя женщина. Но ты – и первая. Я никогда никого не любил и никому никогда не говорил такие слова. Только тебе, мой ангел...
Арина не знала, что ответить. Сквозь пелену слёз она не видела лица художника.
– Петя, я виновата, прости меня. Теперь я здесь, я пришла к тебе и никогда не уйду!
– Правда?
– Правда, я тебе обещаю. Я никуда не уйду.
Пётр Иванович пошёл ей навстречу от окна, протягивая руки. Он зацепился за реквизитный столик и грузно повалился на пол. Арина подбежала к нему и помогла подняться. Пётр Иванович близоруко сощурился и принялся ощупывать её лицо.
– Это ты... – сказал он совершенно счастливым тоном. – Ты жива, ты со мной... Обещай, что больше никогда так не пропадёшь!
– Обещаю! – Из глаз Арины в очередной раз за день хлынули слёзы. И это были далеко не последние слёзы в её жизни. Дело в том, что в этот миг Пётр Иванович ослеп окончательно.12Портрет Арины он всё же дописал. По памяти, под чутким руководством Арины. А на следующий день слёг с пневмонией. Он болел долго и мучительно, несколько дней. Арина выхаживала его. Иногда к нему возвращалось зрение, и он любовался на девушку. Так на неё никто никогда не смотрел. Потом Петру Ивановичу полегчало. Он вернулся к рисованию, но, видимо, случился какой-то надлом. У него не писалась ни одна картина. В конце концов, он назвал портрет Арины своей последней работой, своим Magnum opus, величайшим шедевром.
Они провели с Ариной ещё несколько счастливейших дней в своей жизни. А потом всё же сказалась пневмония, и в одно утро Петра Ивановича разбил паралич. Врачи сказали, что он не жилец на белом свете и посоветовали «дочери» начать оформлять наследство, пока нотариус не признал «отца» недееспособным. Цинизм этого не достиг сознания Арины. Оно было всецело поглощено свалившимся на неё горем.
День ото дня Петру Ивановичу становилось хуже. Арина оставалась при нём, ухаживала, как за маленьким ребёнком. Он даже не способен был говорить, только дёрганьем век указывал: «да» или «нет». Но в один вечер он заговорил.
– Арина, – позвал он глухим чужим голосом.
– Да, Петенька... – Арина опустилась на колени перед художником и обняла его ладони своими – точно так же, как когда-то сделал он.
– Ангел мой, свет мой... Прости, что я так... – Он закашлялся, с шумом вдыхая воздух. Он тяжело дышал. Арина стряхнула слёзы. Впрочем, и слёз почти не осталось. – Ты ничем мне не обязана... Я знаю, что я ухожу. Всё моё останется тебе, там в шкафу завещание, найдёшь сама... Под пластинками, под Шопеном... – Снова протяжный вдох. – Нет, не возражай... Можешь продать всё, только не портрет... Пусть он будет всегда с тобой, это твой портрет, я писал его только для тебя. И ещё: ты молода, красива, не губи свою жизнь. Найди себе достойного человека и свяжи с ним судьбу... Это не будет изменой. Я же всегда буду рядом – в ветре, в солнце, в воде, я всегда буду тебя обнимать и целовать, а ночью буду приносить тебе сны... Милая, милая, не плачь, так лучше... Мы не бессмертны, но тем дороже время, которое мы провели вместе. Храни тебя Господь, Арина...
И вдруг голова художника свесилась с подушки, как-то слишком безвольно и противоестественно.
– Петр! Петя! – вскричала Арина и затрясла его. Но было уже поздно...ЭпилогТак закончилась эта история, история любви молодой натурщицы и пожилого художника. Светла ли, печальная ли эта повесть – не столь важно. Важно другое – перед чувством любви мы все бессильны. И сопротивляться ему – всё равно, что идти против самого себя.
А что Арина? Через три года она вышла замуж за молодого и подающего надежды фотографа-пейзажиста. Много лет спустя он стал знаменитым и модным. Родила от него двоих сыновей – Петра и Ивана. Распродала всю уцелевшую коллекцию Тропилова, но оставила себе мастерскую, хоть много лет туда не входила. Свой портрет, который все художественные критики признали величайшим шедевром чуть ли не наравне с Моной Лизой и Мадонной, хотя и видели только на репродукциях, Арина всегда хранила при себе. Он лежал, завёрнутый в ткань, в стенном шкафу, в дальнем ящике, всегда запертом на ключ. Там же лежал расплющенный глобус и ножка от какого-то стола. Муж Арины однажды предложил выбросить этот хлам и сложить туда свои работы, и Арина едва не огрела его этой самой ножкой. Больше он об этом не заикался.
Однажды 80-летняя Арина наедине с собой в сотый раз рассматривала портрет и вдруг заметила небольшой клочок бумаги в углу, между рамой и холстом. Она вынула его и развернула. Она была готова поклясться, что его никогда там не было. Она решила, что это розыгрыш... Но почерк был незабываем.
«Если ты это читаешь, меня уже нет. Прости, знаю: я не вечен. Помни меня, и я всегда буду рядом, никогда тебя не покину. И если я никогда уже больше ничего никогда не скажу, знай одно: хочу, чтобы ты была счастлива».
Арина проревела весь вечер, к ней всё вернулось: и этот глобус дурацкий, и коврик резиновый, и бутылка с вином, похожим на уксус, и пицца с пепси, и фен, и разломанный мобильник, и замазанные картины – и вальс, чудесный вальс чудесного Шопена в объятиях чудесного человека. Она помолодела на шестьдесят лет, и не было рядом ни мужа, ни детей, ни внуков – только он, художник в смешной засаленной беретке, которую она так и не постирала...
«Мой добрый гений», – думала она о художнике с нежностью.
В тот день она повесила портрет в изголовье над кроватью. «Я прожила счастливую жизнь, – сказала она, обращаясь к художнику. – Спасибо тебе за неё, спасибо».
Арина тихо и мирно уснула и больше никогда не проснулась. Хоронили ее в осенний солнечный день, единственный день после затяжных дождей, словно на миг вернулось лето. Через месяц после похорон муж выбросил из шкафа надоевший старый глобус и ножку стола и наконец-то сложил туда груду своих фотографий. Вот только чудесного портрета не нашел. Его вообще никто не видел. И по сей день среди художников ходят слухи, что его украли во время похорон и он находится где-то за рубежом в частной коллекции и стоит целое состояние.
И ещё не смог найти муж Арины ключей от студии Тропилова. Да и адрес куда-то потерялся, и даже юристы не нашли его в своих документах. В конце концов, фотограф плюнул на эту недвижимость и забыл про неё.
А жильцы того дома до сих пор рассказывают, что каждый вечер в студни слепого художника загорается свет. Они, конечно, боятся призраков и не ходят туда. Но соседи снизу утверждают, что, когда наверху загорается свет, они слышат женский смех и чудесную музыку вальса Шопена, вальса до минор.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера