АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Алевтина Петрова-Гурская

Урок танца. Рассказ

Она устала от танго. Его напряжённость изматывала.

На пластинке четыре танго подряд. За ними – два венских вальса. Первый вальс успевал начаться и вовлечь в водоворот приятной, почти бездумной лёгкости. Многие уже снимались с места и неслись по залу.

Но каждый раз он подходил к проигрывателю и переставлял звукосниматель на танго: у ведущей пары что-то не ладилось.

Приходилось начинать всё сначала.

Замирать во вступлении, предчувствуя необыкновенное. И потом отзываться каждым своим движением на требования музыки, на её обещания.

Когда случались перерывы в тренировках (а теперь это происходило с ней довольно часто, иногда она вообще подумывала, а не бросить ли) и она жила нормальной жизнью, «как все» - не на пределе, не наспех, не кое-как, - то эта жизнь ей казалась и насыщенной, и интересной. И без тренировок в ней были радости, достижения, красота. Тренировки, наоборот, вспоминались как мучительно трудная обыденная работа.

Но стоило ей побывать на конкурсе или даже на показательных выступлениях – неважно, участницей или только зрительницей – и она вдруг осознавала, что эта «нормальная» жизнь – совсем не то. Что есть ещё какая-то. Или, вернее, что есть ещё что-то в жизни, что не вмещается в обыденную размеренность. Что так же не похоже на привычную жизнь, как настоящие танцы на то, во что их превращают танцевальные вечера и площадки. И ради чего всегда можно жить наспех и быть на пределе.

Она уже знала, что танго – это только обещание, только предвкушение. И никогда – осуществление. Кульминация танго – его вступление.

Один раз, правда, необыкновенное случилось.

Был выпускной вечер школы танцев. Он объявил, что замечаний делать не будет, что все танцуют только для удовольствия.

Началось вступление к танго, призывное и требовательное. Она стояла спиной к залу, разговаривала с подругой. И вдруг почувствовала, что что-то произойдёт.

По напряженному лицу подруги, по смолкнувшему внезапно гулу голосов поняла, что не ошиблась.

Потом было его властное: «Вы разрешите?» Потом пятна лиц вдоль стен – она-то знала, как все, затаив дыхание, следили за каждым шагом своего повелителя. И была музыка, а они вдвоём в ней. А ещё потом, когда она уже вернулась на место, было отчаянное подруги: «Как он летел! Как спешил, чтобы не перехватили!» Самым мучительным было сейчас вспоминать этот отчаянный шёпот подруги. Боже мой! Тогда всё только начиналось, тогда всё было ещё впереди.

Но уже тогда, на последних тактах, подкралась догадка: а ведь это всё, больше ничего не будет. Потом были ещё долгие часы, когда они оставались наедине с музыкой, когда экспрессия и обещание танго перерастали в томительное, напряжённое ожидание ча-ча-ча, взрывались фейерверком в самбе, превращались в пьянящий полёт венского вальса… Но большего, чем в этом их первом танго, не было. Уже тогда всё было сказано.

Сейчас музыка не позволяла думать об этом, сейчас опять всё должно было только начаться.

И она покорно застыла в привычном положении, диагонально спиной к стене.

А когда кончилось вступление, начала привычную цепочку: прогрессивный шаг, линк, променад. Она не думала об элементах, просто выполняла послушно то, что требовала музыка. Она знала, что сегодня он не подойдёт, ведь она без партнёра. Впрочем, теперь он вообще подходил редко. Только командовал с другого конца зала: «Выше руку!», «Разверни корпус!» Или выдавал карикатурой – издали же – неправильное движение, неточный поворот. Как всем.

Каждому казалось, что именно с него он ни на секунду не спускает взгляда, что переживает с ними их танец. Ведь стоило чуть ниже опустить локоть или немного не так повернуть голову, как тут же раздавался его окрик: «Локти!» или «Подбородок!»

Но она знала, что он почти не смотрит ни на кого. Его опытный глаз автоматически отмечает малейшее несоответствие движения – музыки и позы – индивидуальности танцующего. Он просто воспринимает людей через танец. Идёт по улице, смотрит на прохожих и машинально прикидывает, кому какой танец пойдёт. Какие движения, в какой манере исполнить, чтобы человек раскрылся. В танце люди подают себя, в сущности, такими, какими хотели бы быть и какими так редко удается быть в жизни. И он нутром чует, кто каким смог бы быть.

Ведущая пара поглощала его внимание целиком. Он почти не отходил от них. Нервничал, показывал, убеждал.

- Да пойми, Лена! Танго – это недосказанность, потрясающая многозначительность! Быстрый ход, и вдруг – замерла. На какую-то долю мгновения. Но остановка полная. Душа переполнена, смятенна. Быстрая, взволнованная фраза. И – внезапная пауза. Прозрение. Снова несёшься в шаге, и опять остановка – чувство не умещается в словах. Им переполнены паузы!

Она старалась держаться в другом конце зала и не смотреть в их сторону – слишком хорошо знала, что там сейчас происходит, слишком хорошо помнила, как он посвящал в танго её.

Ничего не объяснял, не разучивал цепочку, не показывал элементы. Просто танцевал.

И не отрывал нетерпеливого, требовательного взгляда. Увлекал за собой в музыку, заставлял верить, что только та жизнь, о которой говорит музыка, имеет смысл.

И она верила ему, верила музыке. Полностью повиновалась. Её ноги, руки, корпус сами послушно выполняли за ним нужные движения. Он чутко следил за тем, как она переживает каждый такт.

И оставался доволен.

На конкурсах он напряжённо следил за публикой: доходит ли? Понимают ли, каким должен быть этот привычный, захватанный пошляками, танец? И когда видел, что доходит, радовался больше неё. Он видел, что восторги вызваны не только её красотой, изящной фигуркой и музыкой. В лицах зрителей было больше, чем просто возбуждение зрелищем. Была одухотворённость, проникновение в напряженный танец.

В танго ей не было равных. Хороши были и остальные её танцы, и за них она тоже получала высшие оценки. Но на танго приходили специально. Со всего города.

Сейчас его нежные властные руки вели другую. Так же, как когда-то на неё, он смотрел на эту другую, так же увлекал за собой. Отставлял партнера и танцевал с ней сам.

-  Ну же, Лена… Ты хочешь что-то сказать… Очень важное… Ты решилась. Ты – вся порыв! – Шаги фостепа. Стремительнее! Больше чувства – ведь порыв! Идёшь на партнёра. Шаг на партнёра. В диагональ. Против линии танца. Ещё порыв! Акцент на раскрытии! Раскрылась. Да нет же! Всей душой раскрылась! Вся – вверх! Подбородок! Нет. Жёстче корпус. Ноги мягче. Нет!

Ей пришлось проходить мимо них. Секунду колебалась: с внешней стороны обойти или с  внутренней? Решила с внешней, возле дверей. Двери стеклянные, к ним всегда приклеены лица зрителей. К лицам привыкли, их не замечали, их даже не хватало.

Но сейчас они испугали её. Они были так близко. Прильнули к самой душе. Наверное, видели и слышали всё. И всё поняли. Она шарахнулась.

И споткнулась. У дверей паркет покоробился, и танцоры обходили это место. Но сейчас она забыла об этом и едва удержала равновесие, почти налетев на него с Леной. Он обернулся, глянул невидящим взглядом и, не поняв, отвернулся снова к той. А та прыснула и весело подмигнула ей. Потом перевела взгляд на него и, с видимым усилием, стала вникать, о чем он толкует.

-  Лена, не отвлекайся… Лена… Сейчас волчок. Так. Аккуратней. Носок к носку. Топ. Точка. Ещё точка. Хорошо. Только больше чувства… Понимаешь, ты взволнована, выпаливаешь несколько слов… Топ. Пауза. Тебе мучительно трудно говорить… Переполняют чувства. Еще фраза! Корпусом вращайся, корпусом. Топ. Снова пауза! Да нет же. Это очень темпераментно, прямо-таки пламенно. Ведь паузы – от избытка чувств. Это самая характерная фигура танго: быстрое движение и частые остановки…

Музыка кончилась, и эти слова были слышны всем. Их слушали как откровение, хотя от танго устали все. Рядом с Леной уже стоял её партнёр и тоже во все глаза смотрел на него. Лена задумчиво растирала носком туфли кусочек парафина, которым посыпали паркет, чтобы не было скользко.

Началось новое танго, последнее из четырёх на этой пластинке. Он проверил исходное положение Лены с партнёром. Они начали прогрессивный шаг…

Она тоже развернулась вполоборота к стене. Вступление снова подхлестнуло и вовлекло в жёсткий требовательный ритм.

Но уже не было никаких сил на новое переживание танго. Хотелось другого ритма, другого настроения, других движений.

 Ну, что он так бьется над её танго? Сам же говорил, что у каждого человека есть свой танец, полностью созвучный душе. И у каждого – такой, с которым не справиться.

Она, например, так и не одолела его «Современные ритмы».

Движения освоила быстро. Были  и чистота исполнения, и изящество. Но он хотел другого.

- Резче! Резче поворот! А теперь змеиная гибкость. Хорошо. Снова рывок! Резкий, неожиданный. Как поворот судьбы! И завертелась! Нет! Слишком изящно. Ты – смята, изломана, понимаешь? Не приукрашивай. Слушайся музыки. Слышишь, какой ритм? Дерганый, конвульсивный. Теперь взмах руками. Мягкость, полет. Через весь зал, в диагональ! Так. И опять рывок. Взмах ногой. Руку резко в сторону. Ну нет! При чём здесь изящество, нежность? Жёстче! Ещё жёстче!

Сколько вечеров они потратили, прежде чем он сказал ей с сожалением:

- Нет. Не твой это танец. Слишком ты лиричная и чувствительная.

Лене удавалась и торжественная строгость медленного вальса, и дразнящая мечтательность румбы, и легкомыслие венского; она находила себя в жёстком тореадорском ритме пасодобля и заманивающей чувственности самбы. А его «Современные ритмы» были её стихией. Будто для неё он создал этот неистовый танец. Ей подходили его бешеный темп, головокружительные выверты и неожиданные переходы к классической мягкости. И танец, казалось, требовал именно такой длинноногой мальчишечьей фигуры, такой пластики, гибкости и стремительности броска.

Даже сам он не выразил бы лучше – мешала излишняя отточенность. Резковатая небрежность Лены соответствовала больше. О, эта её царственная небрежность! Публика, как заворожённая, следила только за ней, кто бы ни танцевал рядом.

Лена пришла в студию год назад. На первом же конкурсе её заметили судьи. Казалось, для её длинных ног и тренированного тела не существует никаких трудностей. Любой сложности движение она схватывала на лету. И тем не менее ещё часами отрабатывала его. Она не имела понятия об усталости. Казалось, любая возможность работы мышцами доставляла ей удовольствие. Они с партнером приходили раньше, уходили позже всех. И даже когда партнер, махнув рукой, в изнеможении садился, она продолжала крутить волчок или двойной спин.

И, несмотря на эту лошадиную работу, на многочасовую отделанность, всегда казалось, что любое её движение родилось только сейчас, что только неистовство музыки вызвало его. Движения возникали неизбежные, необходимо обусловленные. Так вода обрушивается со склонов – потому, что не может не обрушиваться. А что при этом возникают ещё переливы струй, радужный туман и толпы восхищенных зевак – до этого ей нет дела. Была какая-то неумолимость в этой неизбежности. Она затягивала, как водоворот.

Конечно, Лене повезло с партнером. Без него она бы не выскочила так быстро в «звёзды». Он был самый талантливый из ребят и занимался три года. Его прежняя партнёрша закончила институт и уехала по распределению в другой город. Он остался один и долго не мог найти ей замену.

Когда появилась Лена, сразу обнаружилось, что у них примерно один стиль, одинаковое чувство ритма – им не приходилось спорить и отсчитывать доли – словом, что они превосходная пара.

И это подтверждалось на каждом конкурсе: всегда первые места, всегда восхищение судей и зрителей.

Да, Лена была единственной, кто воплотил душу этого танца.

Раньше он никому не собирался отдавать этот танец. Делал его для себя. Но в городе больше не было партнерши такого высокого класса.

Сколько он сменил их! Ни с кем не получалось: танцевали о разном. Даже в обязательной программе не выходило об одном и том же. А о «Современных ритмах» и мечтать не приходилось!

С движениями-то справлялись многие.

Не было души танца.

А у Лены было всё.

Но Лена не подходила ему по росту.

И в конце концов он решил отдать танец им.

Они превзошли всё, что он ожидал. Это были, действительно, ритмы современности: контрастные, как бешеная скорость на автострадах и неторопливое поскрипывание арбы где-то на дорогах Средней Азии, головокружительные, как мелькание рекламы, неожиданные, как завоевание мира битлами.

Танго у Лены не шло. Правда, на конкурсах ей давали за него всего лишь на десятые балла меньше, чем за остальные танцы, и всё равно она неизменно занимала первое место. Но он был недоволен.

И каждое занятие он бился над ними.

- Ну нет у тебя танго! Нет! Ход есть, техника есть – танца нет!

Лена стояла в небрежной, как всегда, позе и насмешливо смотрела, как он исполняет её партию с партнёром. Лена не понимала, чего он кипятится.

Лучше было не смотреть на них, унестись стремительными шагами волчка и форстепа в другой конец зала.

Но всё равно видела долговязую, вызывающе элегантную фигуру Лены, рядом с которой её собственная, слишком женственная, казалась широкой и приземистой. Видела его горячность, отчаяние. И спокойный взгляд Лены.

Она не выдержала и отошла к стене. Сходить с дистанции не разрешалось. Но не было сил.

Вдруг он подскочил к ней. Ничего не сказал. Она почувствовала на себе его уверенные руки и привычно заняла нужное положение. Через её плечо приказал кому-то: «Поставьте сначала!» - и крикнул: «Смотри, Лена!»

И снова вступление безжалостно пришпоривало душу. Снова занимало, как его взгляды, обещало, как его руки, требовало всю её душу, потому что только в музыке настоящая жизнь.

И уже не было горечи потери. Было опять ожидание счастья и пьянящее чувство успеха. Было её танго, которое всегда вызывало неистовые восторги зрителей и судей – единственный танец, в котором Лена так и не смогла превзойти её.

К списку номеров журнала «ОСОБНЯК» | К содержанию номера