АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Лариса Ишбулатова

Пушкин — это клёво. Рассказы


ВОДОПРОВОД

Ленточка яркая, завязанная замысловатым бантиком.
– Вот! – Я протянула ослепительную коробочку. – На работе с днем рождения поздравили!
– Ох, и молодцы ваши девочки – и внимание, и оформление, – мама протерла упаковку от невидимой пыли.
«Так-таки...» – простучала откинутая картонная крышка.
– Покажи! Покажи! – заскакал от радости мой Петька, – как все дети, он любил сюрпризы и подарки.
Из-под своих хрустяще-бумажных пеленок показались чайные чашки с беспечными летними цветами.
Я купила это в маленьком магазинчике на углу – самой себе. А день рождения у меня завтра...

Показалось, что мыши скребутся. Б-р-р! Была бы у меня шерсть на холке – встала бы дыбом. А это сыпалась штукатурка с потолка в коридоре. Потом закапала вода.

– Тряпку, тряпку возьми! Да уйди ты, простудишься! Я сама!
Я отошла по привычке – маме было бесполезно возражать.
– Что стоишь – звони им уже, а то это никогда не кончится!
Звоню новым соседям – длинные гудки. Над ухом слышу:
–Что за люди! Безобразие!
– Алло, – наконец ответил беспомощный сонный голос.
Я оттарабанила, что полагается в этих случаях, изо всех сил стараясь быть вежливой, бросила трубку и побежала в комнату к Пете. Сынишка раскинулся в своей кроватке, отбросив одеяло и крепко схватив за ухо странного синего зайца. В комнате все подчинялось детскому сонному дыханию. Я поправила одеяло и поскорее вышла, чтобы не нагнать в мирное сопение ненужного беспокойства.

– Алло, Марат Васильевич! Авария! Протечка у нас! – хриплый натруженный женский голос с потугой на сексуальность.
Это Алия, диспетчер, – фильмов насмотрелась про героинь с таким голосом. Опять напортачили! Теперь в неурочный час нужно бежать на работу. Господи, вскакивать, как в кино про сыщиков, прямо с двуспального дивана, от сонной жены, на ходу надевая брюки, и бежать.

«Сработанный еще рабами Рима». Кто это написал? Ну вот, это про тот самый дом и его сантехнику. Он на динозавра похож – большой, старый и страшный, и жильцы там друг друга не знают. Да, еще с сантехниками разбираться. Разбираться и, доходчиво матерясь, объяснять всем и каждому все.

Если потоп вселенский, средство одно – ковчег. Во всех остальных случаях возможны варианты, особенно после ночного звонка в дверь.
У визитерши, оказавшейся моей новой соседкой, на губах, несмотря на сонный вид, глубокую ночь и странные обстоятельства, была отличная защитная «офисная» улыбка. Эту улыбку можно было узнать отдельно от всего, как улыбку Чеширского кота.
– Ты? Привет!
Казалось, Инга совсем не удивилась. Только зеленые, как зелень тропических джунглей, глаза стали чуть шире и пару раз взлетели ресницы.
– Я. А ты как здесь? – я спросила и почувствовала себя так же странно, как нелепые слоны на длинных и тонких ногах с картины Дали.
Где-то совсем неподалеку от меня безвольным блином расплавилось время, и мы запросто, по-девчоночьи обнялись.
– Вот тебе и день рождения...
– Помнишь? Неужели?
– Помню. Поздравляю!
Она чмокнула меня в щеку, а я ее – в модно выстриженный височек. От ее волос пахнуло горьковатым парфюмом, и я вспомнила, что когда-то между нами пробежала кошка. У этой кошки, как и у Инги, была грация играющего котенка...

– Ты с ней дружишь? – осторожно спросила как-то наша литераторша.
Ее светлые брови поползли вверх от моего утвердительного ответа.
– Ничего. Хорошая девочка, – наконец взяла себя в руки тихая ленинградская старушка.
– Ну что же общего-то у вас? – отчаянно жестикулируя, вопрошала мама.
Тихой она никогда не была, а рукоприкладство было у нас в доме не принято.

Может быть, Инга была слишком улыбчива, а может быть, слишком подвижна и раскованна. Она воспринимала мир, как лист бумаги, на котором ей предстоит нарисовать себя. Она шила из вчерашних лоскутков наряды по завтрашней моде и несла высоко взбитую челку, как флаг современного искусства. Лицо было главным объектом боди-арта . О, это был вызов общественности, испытание местных пенсионеров на толерантность. Тогда и слова-то такого не знали, поэтому если даже высказывались по поводу терпимости, то только в сочетании со словом «дом».
Вечерами она рассказывала, как ей удалось удрать от навязчивых ухажеров. Обе мы громко смеялись. Она при этом выглядела, как человек, побывавший в джунглях.

Мы тогда еще читали про джунгли и играли в куклы, правда, бумажные куклы были забавой девочек после лет десяти и ценились на манер теперешних Барби. Ее красавицы были в смелых нарядах, мои – почти в монашеских.
«Ты проживешь долго и умрешь своей смертью в своей постели», – говорила она мне с нежностью. Идеальная фраза для психологического триллера. Тогда мы об этом не думали – просто не смотрели триллеров. Сама она собиралась умереть красиво – не иначе как разбившись на красивом мотоцикле или самолете, ну или в джунглях, в пасти у льва, за секунду до спасения...
«Она ненормальная, – пилили меня, – она испорченная». И я удивленно представляла себе Ингу в виде испорченного яблока с червяком. Когда мы читали одни и те же книги, она выбирала в любимчики отчаянных героев, а я правильных, слегка занудных. Мы вместе слушали «Аквариум». Мы слушали его и сейчас, вытерев насухо пол в ожидании «специалиста». На столе стояли мои «летние» чашки. Мама удивленно сидела рядом.
Не стоило вспоминать того, кто нарушил когда-то нашу идиллию. Он наяривал на гитаре длинными пальцами и выдавал чужие песни за свои. В качестве моего мужа он не прижился...

– Ну что, Игорек, долго Васильич орал?
Нет, изнеженная в спа-салонах и соляриях спинка в сочетании с эротической хрипоцой в голосе действует, как фруктово-алкогольный коктейль. Правда, до любимого Игорем «Нью-Йоркского яблока» Алия не дотягивала. Не хватало чего-то: то ли крепости кальвадоса, то ли изысканности.
– Ох, орал. Я могу даже смысл передать.
– Ой, не надо, – устало попросила она, и ее маленький пальчик задумчиво обвел его губы и спустился к подбородку.

Игорь промолчал. Да и Васильич не догадается, что при установке смесителя он нарочно перетянул гайку. Студент заочного отделения психологического факультета, он писал дипломную работу «Влияние стрессовой ситуации на коммуникативные способности человека» и принципиально ни у кого не списывал. Вскоре он защитил ее на «отлично»…

Какая рыба в океане
плавает быстрее всех?
Какая рыба в океане
Плавает быстрее всех?

Динамик магнитолы вопрошал голосом Гребенщикова. За окном был солнечный декабрьский день. Мы пили чай из «летних» чашек. Между нами бегал Петька. Он был толерантен...


ПУШКИН – ЭТО КЛЕВО

«Отец А. С. Пушкина Сергей Львович,
как-то выходя утром из спальни матери
А. С. Пушкина, радостно потирая руки,
сказал: “До дня рождения Александра
Сергеевича Пушкина осталось девять
Месяцев”».
                  (Дурацкий анекдот).


Мяч влетел в окно – и трещины мгновенно разбежались изящной паутиной, которая со звоном осыпалась на асфальт. Красивая, в прошлом стройная женщина Земфира Гарибальдовна вздрогнула у себя в кабинете, в результате чего пролила чай на белые льняные брюки, добавив на них еще одно трудновыводимое пятно. Как женщина Земфира Гарибальдовна тут же подумала о пятновыводителе. Как директор подросткового клуба – о том, что давно пора сменить старые рамы на пластиковые. Как человек ответственный она выскочила из дверей старенького неуютного здания, чтобы узнать, с кого причитается за выбитое стекло.

Как всегда, было непонятно, как все случилось, поэтому пятачок перед клубом быстро опустел.
«Черт бы тебя побрал, спортсмен эдакий! Остальных как ветром сдуло. Нет, брат, смываться не умеешь – и в футбол тоже играть нечего! Сиди себе за монитором, кукуй! Готовься, виртуальный хохмач “Сверкающий фиолетово”! Щас тебе сверканут...» – Ден грыз ногти с досады.

Земфира Гарибальдовна распахнула свои синие очи – единственное, что осталось от стройной фигуры, набрала воздух в легкие для обвинительной речи и остановилась. Она уже где-то видела это лицо. Юный шутник часто бывал в молодежных форумах в сети. Земфира Гарибальдовна заходила туда по долгу службы узнать, чем дышит подрастающее поколение. Его ник... Кажется, что-то такое фиолетовое, ну или светящееся... памяти нет совсем...

Тихим и не очень ранним утром шестого июня было уже достаточно жарко. Стрижи чертили в синем небе замысловатые геометрические фигуры, обещая дикую жару с запахом расплавленного асфальта, когда на улице нашего города вдруг появился Пушкин.
– Буря мглою небо кроет... – совершенно не по погоде бормоталось ему, а солнце нещадно нагревало накрахмаленный воротник.
– Пушкин? – деловито осведомился короткий лысоватый дядька.
У него на красном лбу, поближе к начинающейся лысине, выпукло блестело две капельки пота.
– Ага, – почему-то виновато ответил персонаж и поежился.
Апоплексический тип что-то чиркнул у себя в блокноте и бережно вытер капельки со лба.

Дену снова вспомнились противный звук бьющегося стекла, увеличенные до размеров чайных блюдец глаза Земфиры Гарибальдовны, смутный запах поддельных французских духов и обиженный всплеск ее округлых ручек. «Красивая была, наверно, в молодости», – мелькнуло у него в голове.

Потом он согласился участвовать в городском проекте «Живой Пушкин» от клуба с диким названием «Отважный скутер» вместо заболевшего активиста – за это обещали замять скандал. Так началось празднование двухсот десятой годовщины со дня рождения поэта.

– Вот так-то, милая Жанна, – задумчиво-грустно произнес он, постукивая изящным длинным ногтем на мизинце, похоже накладным.
Мы стояли у барной стойки в кафе «Онегин» и пили замысловатый коктейль. От коктейля пахло карамелью и становилось сладко в голове. Трудно было себе представить, что невысокого франта в костюме позапрошлого века зовут Женя и он просто мальчишка. Глупая кликуха «Ден» была ни к селу ни к городу и отклеивалась на ходу. Несколько случайных веснушек напрочь портили благородство профиля и придавали серьезной миссии юморной оттенок. Захотелось его поддеть.
– Ну и как оно, Пушкиным подрабатывать?
– Что?
Я, как всегда, переборщила со своим дурацким юмором, и он обиделся. Тряхнул головой, как скрипач перед игрой, и залился соловьем, точнее стихами Пушкина.
Он читал одно за другим, намешав из разных времен, то про «шестикрылого серафима», то «Я Вас люблю, хоть я бешусь», то вдруг «Прощай, письмо любви», то из «Онегина», то из «Маленьких трагедий» кусок. Так в деревенских плясках в кругу парни отплясывают отчаянного трепака, а в городских – нижний брейк...

Глотнул карамельного коктейля.
– Знаешь анекдот?
– Давай!
– Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, пришел к Пушкину, позвонил. Пушкин открыл ему и кричит: «Смотри-ка, Арина Родионовна, я пришел!»
– Ну и что?
– Ну, вот я и пришел!
Тут он наконец коснулся меня. Он то ли приобнял меня за плечи, то ли отряхнул с меня пыль. Выглядело это ребячливо и почему-то очень смешно...

Я, конечно, люблю интеллектуальные тусовки, и Пушкина, и поэзию вообще – не зря же я принеслась к этому хилому памятнику – у них камня хватило только по грудь поэта изобразить, и называется он странно – «бюст Пушкина». А тут Женя. Молчит, не хвастается, откуда взялся. Не актер на заработках. Абсолютно непонятно, двинутый он или просто очень сильно выпендривается. Стихи читали все – и свои, и Пушкина. Но Женя читал его стихи так, будто сам их сочинил. В этом была какая-то странная несправедливость, и я просто не удержалась:
– Ты мне чем-то Пушкина напоминаешь...
– Чем?
– Застрелить хочется...

...Очнулся он в ослепительно-белом коридоре, на стремительно несущейся каталке.

Долго ль мне гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком...

Это промчалось в голове со скоростью, примерно равной скорости движения. Сказать не получилось. Что-то неразборчивое вышло, после чего рот открылся и закрылся, как у задохнувшейся рыбины.

– Что он говорит?
– Да бредит.
– У нас городок-то тихий. Откуда отморозки взялись – стрелять?
– Скинхеды.
– Он-то им что сделал?
– А Пушкин, говорят, ниггер, и нечего у нас в России его изображать...
– Стреляли из обреза дробью. Хорошо, что стрелять не умеют...

Тут Ден почувствовал прибывающую волнами боль. Бедро. Живот. И застонал.
– Потерпи. Сейчас наркоз. Не уйдешь от нас, – у хирурга было доброе широкое лицо, глаза спокойные, даже веселые. – Поспи чуток, Пушкин.

– Вот так-то, милая Жанна, – сказала она неровным голосом, судорожно комкая пухлыми барскими пальчиками яркую легкую летнюю юбку.

Меня вообще-то бесит, что со мной часто говорят в таком тоне, непременно добавляя «милая Жанна». Но раненый Женя лежал в палате после операции, и к нему никого не пускали. Он лежал и дышал размеренно: вдох – выдох, вдох – выдох, а умные аппараты следили за тем, чтобы он делал это правильно. «Назови хоть горшком, только в печку не ставь», – подумала я.

Взолнованная, расплывшаяся дама Земфира Гарибальдовна (что за имя, блин!) сидела на больничном табурете, похожая на живую обширную садовую клумбу, которая к тому же постоянно вздыхает, всхлипывает и сморкается.
– Понимаете, – снова начала она, – в этой истории целиком и полностью виновата я. Я пишу диссертацию, в которой доказываю необходимость ненавязчивой работы с подсознанием для углубленного изучения литературы.
Слово «литература» она произнесла с особым придыханием, и на букве «у» губы ее сложились в красивый красный бутон.

Как-то не вязалась у меня эта пышная барышня со словом «диссертация». И потом, во всем, что случилось с Женей, я считала виноватой себя и свою глупую шутку со словами «застрелить хочется». Именно эти слова притянули несчастье. Было странно, что кто-то в этом еще сомневался и претендовал на роль виновника, точнее виновницы.

Однако она продолжала говорить про костюм, про дюполь, вмонтированный в пушкинский парик. При слове «дюполь» ее лицо приобрело особенно виноватое выражение, а губы плаксиво скривились. При попытке объяснить механизм действия костюма она окончательно запуталась, и я так ничего и не поняла.

Во-первых, совершенно непонятно, зачем же дюполь, когда есть всякие там микрочипы. Во-вторых, не собирался Женя предъявлять претензии, поскольку влез в эту историю добровольно. В третьих, виновата все-таки моя шутка, а не их дурацкий дюполь. Ведь Женю ранили в тот же вечер, когда он возвращался домой, проводив меня.

Вышел Пушкин в Летний сад.
Там скинхеды. Он назад.
Неуютно смуглолицым
Нынче в северной столице.

– Что, заговорил? – хирург с добрым веселым лицом был доволен.
– Да вспомнил тут белиберду из Интернета, – улыбнулся Ден.

Раненого в числе прочих навещали две разные женщины – одна хрупкая и мечтательная, другая – пестрая картина Гогена, такая же обширная, как его полотно. Ее огромные глаза часто были на мокром месте.

На дворе была уже почти осень, когда все наконец улеглось. Местные отморозки приходили с извинениями и кучей денег в больницу. На суде категорически отказались признавать себя скинхедами и отделались условным наказанием.

Электронная почта. Кафе «Онегин»... Поцелуй в зону роста волос возле уха – от него мурашки по всему затылку. Здесь уже точно не стоит об этом.
В «Отважном скутере» установили пластиковые окна.
Земфира Гарибальдовна избавилась от чайного пятна на белых льняных брюках с помощью чудесного пятновыводителя...

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера