АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Ксения Кошелева

Подруга Муми-Тролля. Повесть. Окончание

Начало в № 17

 

Опасное Лето                                                           

                           

                                    «Скажи мне, что есть счастье – тихая река,

                                                                пожатье лапы или мирный вечер?»

Туве Янссон                                                                         

 

Я жила предстоящей поездкой две недели. Если и было что-то, что я разделяла с населением Финляндии на все сто, без оглядки и раздумий, то это был культ мëкки1. Впервые я услышала это слово девять лет назад, когда поездка была организована студенческим обществом. Загрузив в ближайшей «Призме» три полные тележки сарделек, пива Lapin Kulta, горчицы, чипсов и невероятно дешевых макаронных изделий без названия, девятнадцать человек из шестнадцати стран мира отправились познавать глубину финской души в лес, куда-то в восточную часть страны. Коренных жителей, которые могли бы направить процесс познания в нужное русло, с нами не было. Может быть, поэтому ушли годы на то, чтобы понять, что таинство мëкки это нечто большее, чем танцы на дубовых столах, ничем не оправданный секс у лодочного сарая и следы лося, по которым, икая от вечернего тумана и дрожа от возбуждения, крадется группа искателей приключений во главе с китайцем в футболке с надписью «Я люблю Амстердам».

Именно оно, чувство вины за столь искаженное понимание, побуждало меня впоследствии не раз вступать в идеологические споры и доказывать, что мëкки и дача – не суть одно и то же. Взращенная на пригородных электричках с Балтийского вокзала, эмалированных тазах с клубничным вареньем и запахе сирени, я отчетливо понимала, что дача – это форма общения, социальной жизни, а мëкки – это форма отшельничества и самопознания. Йога для тех, кто ни черта не верит в йогу.

За день до поездки я нашла официальный сайт Саариярви и беспечно предавалась ни с чем несравнимому удовольствию представлять еще незнакомое место. Директор по туризму и развитию Саариярви улыбалась мне со страницы и призывала обязательно посетить северо-запад страны. Фотография с высоты птичьего полета демонстрировала солнечное шоссе, просвечивающее между зелеными копнами деревьев, и красно-белые домики в традиционном обрамлении озер, выплескивающихся далеко за пределы снимка. Я представила себя заднем сиденье машины, которая едет по этому шоссе: мягкий голос Норы Джонс, голова дремлющего Лео на моих коленях, Микаэль и Пяйви, обсуждающие вполголоса неважные и восхитительные детали, из которых я наверняка уловлю только слова «бензин» и «сосиски».

В пятницу вечером Мюмла, сама того не ведая, перешла в руки Кайсы, которая обещала заезжать кормить ее и развлекать. С Кайсой я была совершенно спокойна, мы с Лео даже поспорили, кто кого из них быстрее утомит. Я без колебаний ставила на кошку: в моменты вдохновения Мю была способна вынуть душу из всего живого.

Мы договорились, что Пяйви и Микаэль заедут за нами в пять часов вечера. За полчаса до выхода Лео наблюдал за моими метаниями по комнате и, очевидно, вносил коррективы в мой психологический портрет: не может выбрать между синим и розовым, практичным и непрактичным, теплым и коротким. Я прямо видела, как в его сознании, словно на экране, высвечивается результат обработки данных: объект плохо справляется с выбором в принципе.

Он взял только толстовку с капюшоном, колоду карт, плейер и фотоаппарат, я же собрала сумку, в которую, как у Мэри Поппинс, можно было запаковать все, включая семейство Бэнксов.

Когда последняя ненужная и нефункциональная вещь была упакована, я, прервав размышления о собственной неорганизованности, подняла глаза от сумки на Лео. Ужасно сутулясь, он сидел у письменного стола, крутил настройки камеры и исподтишка фотографировал в черно-белом режиме позирующую на подоконнике Мюмлу. Голубые вытертые джинсы, клетчатая рубашка с закатанными рукавами, ссадины на руках, темные волосы, торчащие во все стороны, две родинки одна над другой на шее. Механически я проговорила это про себя и вдруг почувствовала, как мысли отхлынули, и остался только он. Чувство, к которому я не была готова, буквально парализовало меня. Вот черт. Я никогда не понимала, когда, в какой момент люди становятся бесконечно близкими. Может быть и так: я отчетливо почувствовала, что мне больше уже не надо будет это понимать, потому что сильнее и ближе уже не будет.

Я не испугалась этой мысли… скорее удивилась.

Лео выключил фотоаппарат.

– Я сделал несколько эффектно смазанных снимков, пока ты носилась туда-сюда. Как ты любишь, – он протянул мне руку. – Tu tänne2.

Уверена, если бы все фразы финского языка можно было учить в таком контексте – я бы давно заговорила.

 

Дорога до Саариярви заняла у нас не меньше четырех часов.

Саариярви. Финская топонимика всегда вызывала у меня живое любопытство, но, увы, перевод «остров-озеро» был совершенно бесхитростен. Однажды мы с Кайсой нашли форум, на котором финны делились шедеврами отечественной лингвистическо-географической области, и вот тогда-то мы смеялись в голос, глупо толкаясь лбами перед экраном компьютера: Ломапаскатунтури – Гора отстойного отдыха, Персемяки – Задница-холм, Хевоненкаккаярви – Озеро лошадиной какашки. Да, так сейчас уже не называют...

Как я и предполагала, Лео дремал, Пяйви что-то увлеченно рассказывала Микаэлю, а я, прижав нос к стеклу, смотрела на бесконечную и потому успокаивающую смену полей, лесов и заправок ABC.

– Читала Рунеберга? – спросил, не поворачиваясь, но поймав мой взгляд в зеркале, Микаэль.

– Читала, в переводе. Он входил в обязательную программу на филфаке, моем первом факультете, ну и потом сама читала. Из любопытства. Его, кстати, наши критики называют «финским Пушкиным».

– Да? – ко мне повернулась Пяйви, она посмотрела на спящего Лео и закатила глаза, обменявшись со мной немым: «Ну что ты будешь делать?» – И что, обоснованно? Лео говорил, ты Пушкина любишь.

Вот уж правда, никогда не угадаешь, что он запоминает из всего непрекращающегося потока моих рассказов.

– Да, если честно, совсем необоснованно. Я вообще не люблю всех этих нелепых обобщений и сравнений: Петербург – Северная Венеция, Рига – маленький Париж, равиоли – это как пельмени… Нет у них ничего общего. Ну не у всего литературного, кулинарного и географического должны быть двойники.

Пяйви вполне удовлетворенно кивнула и отвернулась.

– Так вот, о Рунеберге, – продолжил Микаэль. – Он какое-то время сам жил в Саариярви, и один из его наиболее известных героев как раз родом оттуда. Пааво из Саариярви. Читала?

– Нет.

– Поверь, тут тоже не все читали. Но основная мысль, что он через этого героя, Пааво, раскрыл понятие «финскости» или, как мы говорим – «сису»3. Это такая крестьянская стойкость духа, бескомпромиссность, выносливость и сдержанность. В Саариярви они этим очень гордятся, – Микаэль не выдержал и начал обгонять неизвестно откуда взявшуюся на этом шоссе фуру.

– А у тебя как с этим? – не открывая глаз, спросил Лео.

– Если ты про сдержанность, то ноль. Чисто теоретические познания.

Кто ж живет в Финляндии и не знает про «сису»… Скатываясь до сравнений, которые только что отрицала, я определяла для себя «сису» как национальный вариант мачизма. С той существенной разницей, что у мачизма все-таки была немного негативная коннотация, в то время как сису окружал ореол молчаливой мужественности: есть только то, что есть, и оно неизменно, непоколебимо и непререкаемо. Да – значит да, нет – значит нет, никаких экивоков и двойных смыслов, молча взвалили на плечи и понесли. Или не понесли, в зависимости от внутренних убеждений и принципов. Правда в случае с самим Рунебергом, женские голоса, во главе с Кайсой, настойчиво заявляли, что собственная жена поэта, мать восьмерых детей и автор нескольких романов, Фредерика, была в семье гения единственным человеком со стойкостью духа. Во время таких дискуссий я предпочитала отмалчиваться: в конце концов, люди прожили в стране всю жизнь и до сих пор спорят, кто главный носитель национальной черты, мужчина или женщина? Куда уж мне со своим не до конца сформировавшимся мнением.

Честно говоря, от собственных социологических изысканий я чуть не заснула. Кого-то феминизм распалял, меня, видимо, убаюкивал.

– Варя, Лео – подъем! – Микаэль свернул с главной дороги и сбавил скорость. На повороте я заметила синий почтовый ящик с белыми аккуратными буквами Mäkelä. В белых сумерках, в полной уважения тишине мы лавировали среди вековых деревьев, и даже мурчание Норы Джонс осталось лишь воспоминанием с автострады.

Как только машина остановилась, Лео, моментально проснувшись, выскочил наружу. Он был ужасно похож на огромного молодого сенбернара, нарезающего круги, разминающего лапы и пружинящего от возбуждения. Микаэль выгрузил из багажника пакеты с едой и четыре упаковки пива. Бодро взвалив на себя всю провизию, они с Лео зашагали к дому, и я очередной раз поймала себя на мысли, что, несмотря на то, что Лео на две головы выше отца, у них одинаковая пружинистая походка, ширина плеч, тембр голоса. И даже смеялись они совершенно идентичным глухим смехом, передавая короткие пасы сухой шишкой и толкаясь локтями.

 

Дом семейства Мякеля стоял почти у воды, игнорируя все современные финские законы о загородном строительстве. Я бы могла поклясться, что он существовал там всегда, что именно так и было задумано изначально не владельцами, а природой, – то ли дом выбросило на берег озерными водами, то ли волна соснового леса отступилась и обогнула его, как морской валун. Но главным, главным вопиющим и прекраснейшим нарушением негласных принципов был цвет дома. Не красновато-бурый, как на фотографиях в туристических буклетах и патриотической серии наволочек Маримекко, а глубокий синий с оттенком черничного: черничные перила крыльца и черничные стены, пусть и с классическими белыми прямоугольниками окон.

Я впитывала в себя каждую деталь ягодного дома. Одно за другим его окна распахивались настежь, и я следила, как в них поочередно мелькает клетчатая рубашка.

– Мы купили его, когда Лео исполнилось три года, – услышала я сзади голос Пяйви. Она стояла скрестив руки и оглядывалась вокруг. – Ты знаешь, Варя, финны часто говорят: мы все вышли из леса. Вот тут, не в Турку, наш настоящий дом. Только наш. Представляешь, когда Лео был маленьким, мы жили здесь почти все лето и весь сентябрь: ни телефонов, ни телевизора, ни электричества. Конечно, выбирались на машине в город, но в основном отшельничали. Я мастерила ему маленькие шлюпки, он приносил мне цветы из леса. Тогда я и начала их рисовать. Удивительно, но этим можно было занять целые дни, недели. Да и Микаэль всегда приезжал в пятницу вечером. – Она оглянулась, словно ища что-то глазами: – Мы втроем сделали настоящую лодку, представляешь, она до сих пор на плаву.

В белом свитере и голубых брюках, с неизменными браслетами на тонких кистях, Пяйви выглядела как хозяйка элитного трехэтажного коттеджа с обложки глянцевого издания «Наша мëкки», но мечтательность, с которой она говорила об отсутствие электричества и отопления, не оставляла у меня сомнений, что элитный коттедж ей даром не нужен.

– Пойду сварю кофе и приготовлю вам поесть. Чур, мне не помогать. Отдыхайте.

Она ушла, разминувшись в дверях с Лео. Они коснулись друг друга руками, как бы передавая эстафету общения со мной. Я представила ее двадцать пять лет назад, выходящую на крыльцо босиком, молодую, стройную, пахнущую кофе и ржаным хлебом, с выгоревшими на солнце распущенными волосами. Представила, как Лео обнимает ее за ноги и они смотрят на озеро, на лодки, на сосны, на то место, где сейчас довольно неуверенно переминаюсь я, пришедшая через столько лет в их жизнь.

Преследующий меня долгие годы образ китайского студента и лодочного сарая наконец-то лопнул, как мыльный пузырь.

Прежде чем подошедший Лео успел что-либо сказать, я уткнулась носом в пуговицы на голубой клетке, и, обвив его руками, сжала крепко-крепко. Так мама говорила мне в детстве: «Варенька, покажи, как ты меня любишь», и я, пыхтя и наморщив от усердия лоб, душила ее в трехлетних объятьях.

– СОС! Варя, откуда в тебе столько сил? – рассмеялся Лео, пытаясь высвободиться. Возможно, это как раз и было неизученное влияние воздуха Саариярви, пробуждающего в городских приезжих душевную стойкость и небывалую физическую мощь…

Теперь в окнах мелькала Пяйви, ее руки взлетали куда-то вверх к полкам, слышалось глухое хлопанье дверцы холодильника, и было очевидно, что процесс приготовления ужина идет полным ходом. Отстранившись от Лео, я оглянулась вокруг.

 

Очевидно, что ни Пяйви, ни Микаэль ни секунды не раздумывали о ландшафтном дизайне. Все вокруг было как будто аккуратно забыто хозяевами: железная лейка с длинным носиком у жасминового куста, садовая тачка, огромная плетеная корзина, доверху наполненная шишками, две пары резиновых сапог, желтые и красные, на ступеньках. Под окнами кухни высились почти двухметровые заросли Иван-чая волшебного фиолетового цвета. Над крыльцом висел круглый фонарь, и хотя он был выключен, я уже решила для себя, что он должен светиться только глубоким синим светом. На траве лежала та самая перевернутая лодка, сделанная семейством Мякеля, а от крыльца к озеру шла аккуратная дорожка, и я заметила среди песчинок маленькие белые и розовые ракушки. Это подтверждало первую спонтанную теорию происхождения дома, хотя и противоречило всем моим поверхностным знаниям озерной донной фауны.

– Родители привезли то ли из Египта, то ли со Средиземноморья, давно, еще лет десять назад. Кофе, чай и ракушки – два чемодана, представляешь? – Лео поддел одну ракушку носком кроссовка.

– Кофе-то я как раз могу понять.

Поразительно было другое: насколько финны, обладающие всеми возможными гастрономическими непереносимостями от лактозы до кайенского перца, наперекор природе и генетике упорно стремились к шуму, гомону, хаосу и опасно палящему солнцу южных стран. Несмотря на то, что ракушки водились и в Балтийском море, в июле офисы по всему Хельсинки и Турку пустовали, а с полок супермаркетов исчезали средства с защитным фактором более тридцати. Зато по улицам Таиланда, Дубая и Средиземноморья – излюбленных направлений – бродили девушки с почти невесомыми светлыми волосами и серо-голубыми глазами, достающие путеводители из тканевых сумок с национальными цикламеновыми маками. 

Я дала волю своему внутреннему фетишизму и провела ладонью по шершавому дереву лодки.

– Лео, это необыкновенное место. Дом необыкновенный. Как будто я уже была здесь, видела его во сне. Нет, не во сне... подожди... – я оттягивала мгновение, когда самое невероятное из моих бесчисленных предположений обретет форму. – Лео, это же Муми-дом!

Лео наблюдал за мной с нескрываемым восторгом. Возможно, его поражала моя способность моментально и безоговорочно поверить во что-то нелепое и неожиданное.

– Смотри: кусты, почтовый ящик, тропинка, выложенная ракушками, мостки! Фонарь! Ваша лодка! Цвет дома! – собственное предположение вызывало во мне все больше энтузиазма. – Может, у вас под лодкой живет Хомса? А может, у твоего папы и барометр есть?

Лео нашел в себе силы ответить только на последний вопрос.

– Барометр есть.

– Вот видишь!

– Да он у всех есть, смешная ты, Варя!

– Я не Варя, я твоя фрекен Снорк!

Осторожно подняв мое лицо за подбородок, Лео поцеловал меня в челку. Я заподозрила, что он совершенно не понял мой тонкий ассоциативный ряд, и в очередной раз просто согласился.

 

К одиннадцати часам вечера мы вчетвером выпили половину привезенного пива и, закутавшись в одинаковые пледы, сидели на открытой веранде. Я безвольно растворилась в лесных шорохах и глухих потрескиваниях: мне представлялось, как маленькие пищухи, черные дятлы, древесные жуки, диснеевские белки с мультипликационно-пушистыми хвостами и вездесущие зайцы, от которых не спрятаться даже в центре города, собрались вокруг дома и с любопытством слушают наше молчание. Пяйви с очками на носу отгадывала судоку, Микаэль в плетеном кресле тихо беседовал с ней. Потом он повернулся ко мне:

– Ну что, Варя, нравится тебе здесь?

Все во мне беззвучно повизгивало от радости, и поэтому я даже удивилась вопросу. Но, с другой стороны, разве это не пьянящее удовольствие – подтверждать очевидное, озвучивать, проговаривать и выплескивать понемножку внутреннюю радость, если кто-то готов выслушать?

– Микаэль, я так рада, что вы пригласили меня, – он продолжал пристально изучать мое лицо, как будто не засчитал ответ, и поэтому я продолжила. – Это совершенно особое место. Если бы мне сказали год назад, что я буду так счастлива, то я бы не поверила. С прошлой осени все было как-то сложно, но здесь и сейчас я действительно об этом даже не помню.

– Все было как-то сложно… – задумчиво повторил он. – Но ты же пишешь. Ты можешь в любой момент открыть новую страницу и переписать.

Я увидела, как он улыбается. Я тоже улыбнулась, потому что для вечера с пивом и судоку метафора с чистым листом была слишком надуманной.

– Если бы все, кто может писать, умели переписывать... На редкость утомительное занятие.

Лео подключился к разговору:

– Ну, когда происходит что-то противное, ты можешь просто представить, что произошел сбой. Вот ты работала над документом, а он взял и не сохранился. И надо начинать с нуля, хотя, конечно, ужасно не хочется. А главное, что в итоге может получиться даже лучше. Как бы тебе это объяснить... Вроде мы все так можем, но может, у тебя есть задаток? Профессиональный навык?

– Профессиональный навык начинать с нуля?

Теперь на меня смотрели все трое. Что это было: тест на беспечность? На ответственность? Просто спонтанный интерес к моей работе? Ведь спрашиваю же я у Лео всякую ерунду про древесные грибы и энергетику леса. На этот раз я уже аккуратно подбирала слова.

– Ну хорошо, письмо выравнивает мысли. Наверное, тем, кто пишет, легче анализировать происходящее, даже не наверное, а так оно и есть – scribo, ergo sum4. Но, понимаете, то, что я пишу, вытекает из моей жизни, но никак не влияет на нее. И, если честно, я очень-очень плохо начинаю с нуля, – тут на долю секунды я представила, что они исчезли. Не сохранились. Что я открыла чистую страницу и навела курсор на верхний левый угол. И мне стало страшно.

 

Если мысленно разделять все комнаты на те, в которые хочется войти и те, из которых хочется немедленно выйти, то Пяйви проводила меня на второй этаж, в комнату, в которой я могла бы, не раздумывая, провести целый день.

– Это комната Лео, – пояснила она. – Ну, впрочем, это и так очевидно.

Конечно, это не было очевидно. Уж я-то точно знала, как на самом деле выглядит комната Лео, когда он в ней живет. Аккуратно сложенные в деревянный ящик комиксы и спортивные журналы, открытый стеллаж с продуманно расставленными модельками гоночных автомобилей и собранными кубиками Рубика, каждый из которых повернут гранью определенного цвета, клетчатый мягкий плед без единой складки, – я бы скорее назвала это комнатой за пять минут до того, как Лео придет, поставит на журнал чашку, бросит в угол кроссовки и упадет плашмя на кровать.

Пяйви убедилась, что я в полном восторге от скошенного потолка, полотняных ковриков и окна в молочное небо центральной Финляндии, приобняла меня за плечи, пожелала спокойной ночи и быстрыми шагами спустилась вниз по лестнице, оставив за собой аромат пассифлоры и жасмина. Я распаковывала сумку и слушала, как они разговаривают внизу и желают друг другу спокойной ночи, как смеется глухим смехом Микаэль и как кто-то ловит залетевшего комара, звонко хлопая в ладоши. Минут через десять поднялся Лео. Под негромкое постукиванье ночных насекомых в стекло, мы без угрызений совести упали прямо на плед без единой складки.

 

Утро я провела в борьбе с двумя одинаково непреодолимыми желаниями: немедленно встать и начать новый день и как можно дольше оставаться в постели. Предчувствие того, что день будет непременно восхитительным, разливалось по мне от макушки до пяток, обволакивало и парализовывало. Совершенно обессилев от положительных эмоций, я бесконечно долго лежала с закрытыми глазами и слушала позвякивания из кухни: чем больше я вслушивалась, тем больше мне казалось, что я могу уловить бульканье кофеварки, плеск весел на озере, – все, вплоть до юго-западного ветра в соснах.

С другой стороны, нездоровая жадность до ультрафиолета, свойственная только рожденным в северном климате, просто вынуждала не пропускать ни одного солнечного луча и неустанно накапливать энергию для всех последующих октябрей, ноябрей и слякотных апрелей. Достаточно было представить, как через полгода я еду на велосипеде, со слезящимися от ветра глазами, глотая какую-то мокрую снежную пакость, которую местное население со смесью нежности и обреченности называет рянтя5, – как волевое решение было принято. Когда-то на курсах финского языка, ходившие со мной в одну группу камерунские студенты недоумевали, какая же все-таки разница между сатаа лунта6 (идет снег) и сатаа рянтя7. Стоит ли говорить, что к середине ноября даже они владели вопросом в совершенстве.

– Как ты спала? – спросили меня все трое чуть ли не одновременно, когда я спустилась.

Как будто эти люди не знают, что у них тут рай на земле.

– Я даже не помню, что мне снилось, а значит, я никогда не спала лучше, – с готовностью ответила я.

Хотя, конечно, я, как обычно, все помнила: мне снилось, что мы с Лео целуемся на ступеньках Музея этнографии народов СССР, а на нас с умилением смотрят мэр Саариярви и рунеберговский Пааво в жилете и валяной шляпе с отворотом.

– А мы уже порыбачили! – сообщил Лео, и Микаэль кивком подтвердил его слова, радуясь моему удивлению – на часах было семь тридцать утра.

Я осторожно огляделась, боясь увидеть где-нибудь рядом ведро, полное бьющихся в судорогах сигов, но Пяйви предвосхитила и мои вопросы, и опасения:

– Не вводите ее в заблуждение! Варя, они просто сидят в лодке и разговаривают – вот это и есть рыбалка. У них и удочек-то нет.

– Есть!

– Хорошо, есть. Древние такие, с поплавком. Только вы их почему-то вы с собой не берете, – жестом остановив возмущенные протесты, она приоткрыла духовку и объявила: – Завтрак будет вот-вот, через десять минут. Погуляйте пока. Не надо гипнотизировать плиту, это может свести с ума любую хозяйку!

Но, конечно, никто из нас даже не шелохнулся. Микаэль театрально вздохнул и раскрыл газету, а мы наполняли легкие волшебным запахом пекущихся сампюля8 и караулили противень.

После завтрака нам вздумалось побродить по лесу. Блуждая по оранжево-бурым подушкам мха между соснами в три обхвата, мы с Лео играли в любимую игру – удиви меня. Еще в январе, когда за время прогулок мы успевали обсудить все, от теоремы Ферма до содержания этилового спирта в кефире, возникла идея делиться фактами из серии тех, что печатают в журналах по краю страницы, когда уже не знают, чем занять место. Чем более шокирующей и бесполезной была информация, которую мы с Лео находили наперегонки, тем больше мы радовались, что не знали этого раньше, и тем скорее забывали о ней бесследно и без сожалений. Последние недели я лидировала с новостью о том, что у комаров есть зубы.

– Знаешь, что чихнуть с открытыми глазами невозможно?

– Это и так понятно, а вот что лосось – это хищная рыба с отвратительным оскалом?

– Тоже мне новость. А знала, что первое людское поселение в Саариярви датируется ледниковым периодом? Представляешь, сколько лет этому лесу?

– Конечно, не знала. А деревьям... лет триста? 

– Этим может и триста, но в округе есть несколько заповедников, там можно встретить те, которым по пятьсот, – Лео остановился и присел на поваленный ветром ствол. – Только послушай, как здесь тихо.

– У вас во всей стране тихо. Знал?

– Впервые слышу.

Какое-то время мы сидели рядом и слушали.

– Мы с Микке разбивали здесь палатку и ночевали. Совсем далеко уходить было как-то страшновато, а так вроде и в лесу, и дома. Родители никогда не подходили к палатке и ни во что не вмешивались, мама только делала бутерброды и наливала что-нибудь горячее в термос. Нам казалось, что это настоящее приключение.

Неожиданно Лео огляделся в поисках ровной поверхности, вскочил и, разбежавшись, в одну секунду сделал стойку на голове. И так же ловко вернулся в исходное положение.

– Удивлена?

– Ты победил.

– Знаешь про такую штуку, гипоталамус?

– Часто ты так?

– Нет, ты про гипоталамус знаешь? Это отдел головного мозга, который связан с эндокринной системой, эндорфинами и еще черт знает чем. В общем, в двух словах, я еще с детства любил стоять на голове, успокаивался на раз. Здесь и научился. А потом как-то вычитал про все эти перевернутые асаны, поговорил с Микке и понял – да тут попробуй не успокойся, это же вообще лучший способ контролировать эмоции! Иногда, не поверишь, просто сил нет – так подмывает встать на голову. Вот как сейчас.

– Я даже не буду тебе говорить, кто еще любил стоять на голове, потому что ты подумаешь, что я полный псих, – задумчиво сказала я.

Нет, ну надо же…В этом раунде «удиви меня» Лео выиграл на все сто процентов, ведь оказалось, что Муми-тролль знал про гипоталамус.

 

Через полтора часа спортивного ориентирования по папоротникам и муравейникам мы вернулись в дом и с новыми силами накинулись на еду. Пяйви и Микаэль одобрительно наблюдали за диким фуршетом: Лео, стоя, сметал сэндвичи и печенье, я макала сампюля прямо в йогурт и никакие круассаны западной Европы не шли в сравнение с сочетанием овсяной муки и Валио9.

– Замечательно! – радовалась Пяйви, как будто мы делали что-то сверхъестественное или гениальное. – Я как чувствовала и ничего не убирала! И кофе на конфорке еще горячий.

Мы, не сговариваясь, промычали в ответ что-то очень похожее на «кива»10.

 

Вечером Пяйви готовила запеканку из макарон, Лео с Микаэлем сражались в «Келтис»11, а я пила кофе и подсчитывала, сколько слов понимаю с одного разворота «Хельсингин саномат»12.

Преступно мало.

Зная, что я никого не удивлю своим поступком, я закрыла газету и выскользнула из дома прямо с чашкой. Неожиданное желание побыть в одиночестве не считалось в Финляндии из ряда вон выходящей блажью, скорее было чем-то повседневным, как поспать днем или перекусить бутербродом. А это как раз были те минуты острого, сиюминутного, внутривенного счастья, которое совершенно необязательно с кем-то делить.

Сидеть на крыльце было невозможно, неправильно, нельзя. Надо было двигаться, наглотаться этого белого вечера, выгулять себя и свои мысли, и поэтому, поеживаясь от вечерней прохлады, я уверенно пошла по тропинке, пока пар от кофе не смешался с паром, поднимающимся от озера. Не раздумывая ни секунды, я поставила чашку на деревянные мостки и уверенно подошла к плоскодонке, на которой утром Микаэль и Лео плавали на рыбалку. Того факта, что я пару раз гребла в ЦПКиО, мне показалось достаточным, чтобы решительно отвязать веревку. Лишь затем я немного помедлила, подивившись собственному бытовому невежеству: надо ли сперва отвязывать лодку, а потом залезать в нее или наоборот, – подвохов тут могло быть не меньше, чем в загадке про козу, капусту и волка. Конечно, лучше бы они соригинальничали и соорудили катамаран.

Потыкавшись носом в берег, лодка, напоминающая по конструкции трогательные корытца, которые я видела в Этнографическом музее Савонлинны, наконец-то поняла, что я от нее хочу, и мы взяли курс на середину озера. Оставалось надеяться, что судно, пусть и ручной работы, все равно олицетворяло настоящее финское качество.

Озеро было поймано в кольцо хвойного леса. И тишина внутри этого кольца оглушала. Я могла бы поверить, что я одна на целом свете, но самое прекрасное было в том, что я знала – это не так. Даже отсюда я могла уловить запах скрытых от глаз земляничных полян, смолы и кислицы. Запах Лео. Очевидно, я упустила момент, когда знание того, что он рядом, из приобретенного вдруг стало врожденным.

Я положила весла и наконец-то разрешила себе думать. Думай, Варя. Скажи себе все.

Признать то, что я люблю, его было сложно. Я любила быть с ним, но убедила себя, что это не одно и то же. Убедила, что должно быть обязательно через тернии к звездам, – непонятно, неясно, немного на грани. А у всего, что со мной происходило с того момента, как я встретила Лео не было обратной стороны. Ни одно предложение о нем я не могла начать с «но». И может быть, впервые в моей жизни все было так, как я это видела, а не как я это придумала. Да какая вообще разница, что я видела, какая разница, что я думала, какая разница, что я говорила? Я была просто счастлива. И признаться себе в этом было еще волнительней, чем чувствовать. Я любила его. Они, сами того не зная, помогли мне это понять.

О «них» я в последнее время думала все чаще и чаще. С того самого момента, как зашла на Рантакату и пожала протянутую мне руку. Лео теперь никогда не представлялся мне один, где-то за ним всегда были Пяйви и Микаэль, но от этого не возникало ощущения, что у меня его отнимают. Наоборот, мне давалось больше, чем я просила в своих самых смелых мечтах. Я сняла босоножки, вытянула ноги и, обхватив руками щиколотки и ступни, склонилась почти к самому дну лодки. Так мне всегда лучше думалось.

А ведь то, что я сказала Лео про Муми-дол, не было настолько безумным. 

Более того, в череде самых невероятных совпадений, фраз, привычек и поступков, которые заставляли меня поверить практически в невероятное, в чудо, было очень много смысла. Настолько много, что не укладывалось в голове. Семейство Мякеля, со своей вопиющей открытостью, сплоченностью, терпимостью, разговорами в унисон, полным отсутствием предрассудков и привязанностей к вещам, все эти кофейники, кексы, стояния на голове, лодки, шлюпки, черничный дом, свобода выбора заставляли меня поверить в существование того, что в реальности существовать не могло. Не у всего географического, кулинарного и литературного должны быть двойники… я же сама говорила это только вчера.

Не знаю, сколько я просидела, уткнувшись лицом в колени, загипнотизированная собственными открытиями. То, что показалось мне вечностью, не могло длиться дольше, чем десять-пятнадцать минут, хотя в стране, где каждый имеет право на упоительное одиночество, гости вполне могут выйти с чашкой кофе на крыльцо и пропасть на пару часов.

Подняв голову, я заметила на берегу Пяйви. Я не видела выражения ее лица, но мне кажется, что она нисколько не удивилась, обнаружив, что мне вздумалось изобразить Покахонтас – в лодке, посреди озера. Она радостно помахала рукой и изобразила языком жестов что-то вроде: «А не пора ли нам подкрепиться?» Я беззвучно захлопала в ладоши и закивала головой. Пяйви рассмеялась и тоже захлопала в ладоши. На какое-то мгновение мы стали двумя мимами в лесном театре.

– Ты мне очень нравишься, Варя! – вдруг крикнула Пяйви через озеро. Ее голос полетел по воде и домчался до меня на блестящих спинках окуней, сигов и хищно оскалившихся лососей. Я ошалело поймала его в ладони и, не зная, что мне делать с этим признанием, тут же поверила в него окончательно и бесповоротно.

– Мы счастливы, что вы вместе! – крикнула она еще раз и, развернувшись, быстро пошла по тропинке из белых и розовых ракушек к дому. До конца неуверенная в том, что не ослышалась, я налегла на весла. 

 

 

                                                   «Все очень неопределенно, это и успокаивает».

                                                                      Туве Янссон

 

Конечно, я ничего не сказала Лео, привычно полагая, что он все поймет сам, так же, как понимал до этого. Наступивший удушливо жаркий июль продолжал медленно плавить нас и непривыкший к жаре город, меняя его форму, играя с очертаниями и нагревая мутную воду Ауры до бурлящих пузырей. Старая финская шутка «лето у нас короткое, зато малоснежное» в этом году совершенно утратила свою ироничность.

– Мир сошел с ума, – бубнила Кайса, вливая в себя полбутылки колы, но при этом с удовольствием жарилась на солнце, как какая-нибудь огненная саламандра.

Невероятным усилием воли Лео написал больше половины теоретической части диссертации про тропические торфяники. Во второй половине дня он работал за письменным столом, я же, распахнув балконную дверь, садилась на пороге и листала книги, собранные с русскоязычных полок городской библиотеки. Вдохновения во мне было не больше, чем в Мюмле совести – писать не получалось совершенно, мысли не складывались в слова, и я, не сохраняя никаких изменений, в отчаянии сворачивала и разворачивала на экране белые страницы, а затем и вовсе выключала компьютер. После девяти, когда жара оседала на мощеные мостовые, мы выходили в кино или просто ходили вдоль реки, считая понравившихся собак и растворяясь в городе-в-котором-ничего-не-случается. Хотя нет: в один из таких вечеров где-то вдалеке загорелось пустое складское помещение, принадлежавшее городской тюрьме, – искры и всполохи пламени на неспешно темнеющем небе были видны даже с нашего балкона, и Микке позвонил три раза с вопросом «Неужели мы действительно не хотим пойти посмотреть на пожар?» Таких как он, изможденных летним бездельем, по обе стороны реки набралось несколько сотен человек.

Иногда, и даже с удовольствием, я гуляла одна, потому что болезнь беспокойных ног стала непредвиденным побочным эффектом моего нового состояния. В эти дни во мне будто включили прибор ночного видения – во всем, на что я смотрела, что слышала или беспорядочно проглатывала с листа, мне виделись параллели с нашими отношениями, и поиск этих параллелей и знаков стал моим главным летним занятием.

Не без интереса, как будто немного со стороны, я наблюдала за тем, как мой окружающий мир постепенно становился одной непрекращающейся ассоциацией с Лео и его семьей.

 

Страна уходила в отпуск. Разлеталась, разъезжалась, рассредоточивалась по лесам и бесчисленным островам архипелагов. Моя редакция и Кайсин детский сад закрылись до середины августа, и мы валялись в парке Самппалинна носом в траве, читали и ели картофельные чипсы. В конце месяца температура уже не опускалась ниже плюс тридцати, и мы, закрыв глаза, безвольно ожидали, что вот-вот впитаемся в землю и прорастем листьями одуванчиков и неблагородным ползучим клевером. К четырем подтягивался Лео, иногда вместе с Микке, и тогда мы запускали фрисби, играли в петанк или в карты. Микке продолжал рассказывать о своих зимних странствиях, и я думала о его беспроигрышной жизненной позиции – кормить с руки лазоревых попугаев на Гоа, вяло размышляя о карме, пока мы обреченно месим ноябрьско-апрельскую грязь, а потом возвращаться переполненным вселенской мудрости, когда плечи уже оголены, Лапин Култа охлаждена, и все в радиусе центра города поросло тюльпанами и ирисами. У Лео я выяснила, что отец Микке работает в Министерстве транспорта и коммуникаций, и это хотя бы немного объяснило мобильность сына.

В августе произошло сразу несколько событий.

Во-первых, Пяйви и Микаэль спонтанно собрались в отпуск. Как выяснилось, отчасти спонтанность была обусловлена тем, что у Микаэля осталось три недели до начала нового проекта, но решение все равно было принято за один вечер.

– Куда?.. – одновременно вырвалось и у меня, и у Лео, когда родители, как бы между прочим, сообщили, что летят на остров Маврикий.

Пяйви и Микаэля очевидно позабавила наша реакция.

– Август какой-то грустный месяц, – объяснила Пяйви. – А твой папа, когда не работает, чувствует себя совершенно неприкаянно – как представлю, что он три недели бродит по квартире без дела, переставляет вещи, покрывает все свободные поверхности газетами... Наводит панику рассуждениями об экологических катастрофах… Нет уж, спасибо, – она накрыла руку мужа своей. – Ну и потом мы оба любим воду, хотя, конечно, забираться так далеко и так дорого было необязательно.

– А какое там море? – спросил Лео, и глаза его загорелись.

– Море? Хо-хо! – Микаэль выглядел беспредельно счастливым. – Море! Лео, там Индийский океан! Я все узнал, мы можем пойти под парусом по океану, а может, даже вглубь океана. Я не ходил под парусом двадцать лет. Нет, больше…

– Больше, – Лео не отрывал взгляда от карты течений, которую Микаэль тут же раскрыл у него на коленях.  – Ты просто все время возвращаешься к этому, но я уже лет с семи помню только твои рассказы, значит, какое там двадцать?!

– Такие вещи не забываются. Я даже не сомневаюсь, что ты все вспомнишь, – заявила Пяйви с полной уверенностью и гордостью. – Единственное, что меня смущает, так это сколько нам придется лететь…

– Милая, у нас ночной перелет, – напомнил Микаэль.

– Да? Ну вот и чудесно.

Я не выдержала:

– Как говорила Муми-мама, как раз, когда они отправились на лодке в открытое море: «Поездку совершают днем, а в путешествие отправляются ночью».

– Мне очень стыдно, но я не читала… Хотя полностью согласна, – вздохнула Пяйви.

 

– Меня поражает, нет, меня прямо восхищает спонтанность твоих родителей, – поделилась я с Лео уже вечером. – Легкость. Принять решение за один вечер! Я не такая. Да и ты ведь не такой?

– Очень даже такой. Просто мне нужен повод, чтобы проявить спонтанность, – ответил Лео, подняв голову от компьютера. – Что-то, чего бы я захотел настолько, что не осталось бы сил даже думать.

Захоти жениться на мне. Я настолько отчетливо это подумала, что даже испугалась, что произнесла вслух, не разжимая губ, как ярмарочный чревовещатель.

– Но сейчас я ничего не хочу настолько сильно, – простодушно продолжил он и вернулся к работе.

 

Во-вторых, Кайса сообщила, что их с Микке связывает нечто больше, чем петанк. В течение первых недель после именин я невольно замечала, как на экране ее телефона высвечивается ретроспектива мужских имен за последние три года. Готова поклясться, что пару раз я даже видела «Тиммо». Было очевидно, что отчаяние побудило Кайсу пойти на крайние меры: как герои приключенческих фильмов студии Дисней или Уорнер Бразерс, вынужденные воскрешать в решающей битве армию призраков, она, чтобы поверить в собственные силы, вызывала неприкаянные души из прошлого. При этом Кайса ходила в Кинопалатси13 достаточно регулярно, чтобы самой вспомнить, что подобные опрометчивые решения редко обходились в мировом кинематографе без последствий. Поэтому в конце июня она поменяла оператора и телефонный номер. А в начале августа, в очереди на кассу в супермаркете, сообщила, что спит с Микке.

– Да когда же вы успели? – я точно помнила, что мы познакомились с Микке одновременно. Лео представил нас друг другу в марте, когда последний вернулся из Дубаи после четырехмесячного отсутствия. По моим подсчетам, после этого они пересекались с Кайсой три раза плюс череда июльских вечеров в Самппалинна, во время которых я ничего не заметила. Хотя… после поездки в Саариярви я вообще мало что замечала.

Кайса расписалась на чеке, смела с ленты странное сочетание черных конфет, простокваши и трех банок горохового супа, и, запихав все это почему-то в мою сумку, не менее удивленно возразила:

– Варя, вообще-то это было несложно.

– Но… я не знаю… ты никогда не говорила о нем.

– Тоже мне показатель.

– Конечно… но это скорее как секс или как отношения? Черт, Кайса. Ты же понимаешь, о чем я! Ты не можешь вот так заявить мне, что встречаешься с Микке и ожидать, что я скажу: «Как мило, а почему, кстати, ты не взяла четвертую банку супа, они ведь со скидкой?»

– Просто я не знаю, что сказать, – мы вышли из супермаркета и, как по команде, надели солнечные очки. – Мы оказались очень похожи. Но, умоляю, не начинай эту песню про будущее – когда есть такое настоящее, будущее совершенно неважно.

– Я не верю тебе.

– Вполне достаточно того, что я себе верю.

В отличие от меня, Кайсе было совершенно необязательно проговаривать чувства вслух. У меня же лопалась голова от того, что мы с Лео упорно продолжали жить по грамматическим правилам финского языка – только настоящим.

 

Третьим событием августа стал мой день рождения, выпавший в этом году на субботу.

Последние время, а точнее примерно лет с десяти, этот праздник могло описать только одно словосочетание, не раз слышанное мной в стенах филфака: «эффект обманутого ожидания». Без ложной скромности – мой день рождения был его словарным синонимом. Массовое отравление подружек-третьеклашек масляным кремом с торта, одиннадцать разных объяснений отсутствия подарка на совершеннолетие, шторм во время пикника, отмененный рейс, вселенская депрессия, искусственные розы с густо посеребренными лепестками в подарок от одного, надрывное расставание за пять минут до прихода гостей с другим, – было, что вспомнить, и не было преград для новых рекордов. Конечно, с философской точки зрения все это считалось опытом. Но эмпирические пути познания жизни, выпадающие аккурат на одиннадцатое августа, меня уже порядком утомили, более того, у меня начало вырабатываться стойкое отрицание праздника. Поэтому я, стиснув зубы, пообещала себе гнать мысли о предстоящем дне рождения прочь. Гнать мысли прочь... Было бы неплохо в действительности хоть немного обладать этим уникальным даром.

Накануне мы с Лео заключили пакт о том, что этот день будет обычной субботой.

– Но я приглашу тебя поужинать.

– Заметано.

– Или позавтракать?

– Даже лучше, – завтрак всегда был моим любимым приемом пищи. Хороший завтрак – это как удачный эпиграф к предстоящему дню.

В субботу перед завтраком Лео все же затащил меня на площадь и заставил выбрать цветы. Я ткнула пальцем в еще нераскрывшиеся белые тюльпаны с нежно сиреневыми штрихами по верхнему краю, поймав себя на мысли, что уже не впадаю в суеверный транс от мысли, что их продают связками исключительно по десять штук. Ассимиляция. Уровень Intermediate14.

– С днем рождения, Варя! – Лео галантно вручил мне бумажный конус, похожий на гигантскую хлопушку.

– Стоп, мы же договаривались! Ты купил мне цветы не потому что день рождения, а потому что сегодня прекрасное субботнее утро!

– Варя, поздравляю тебя с одиннадцатым августа! Да, сегодня прекрасное субботнее утро, и я веду свою девушку со странностями выпить кофе.

Я обожала тот факт, что он считал меня со странностями.

В десять утра мы уже сидели в Кафе Арте и упивались лимонным пирогом и трюфельным тортом. Девушка за стойкой вызволила тюльпаны из конуса и поставила их в воду. Краем глаза я видела, что она постоянно смотрит на нас, как будто не может поверить ни в такое вопиющее утреннее проявление романтики, ни в такие высокие каблуки, ни в то, что можно заказать четыре куска торта за шесть евро каждый. За соседним столиком у окна трое итальянских туристов громко обсуждали, чем заняться в субботу. Судя по дискуссии и по тому, что на все перечисленные в путеводителе достопримечательности, которые озвучивал вслух мужчина, его спутницы с нарастающим отчаянием отвечали «Si! Si! Si!»15, они побывали уже везде. Мы с Лео обменялись взглядами. Хитрость как раз и была в том, что с первого раза Турку вызывал недоумение и туристическую неудовлетворенность – в отличие от итальянского оливкового масла он становился ценнее и раскрывал все свои свойства со второго отжима.

На последнем тающем куске шоколада позвонил Микаэль и попросил заехать забрать ключи от квартиры. В четыре часа дня они уезжали на автобусе в Хельсинки, откуда начинался их путь к Индийскому океану.

– Прогуляемся? – спросил Лео, допив кофе.

– Конечно! Только, прошу, не говори им ничего про день рождения, это наш с тобой секрет, – я посмотрела, как телефон на столе зажужжал, получив сообщение. – Ну и Кайсин тоже.

«Onnea!»16 – очень лаконично.

Мы дошли до дома родителей, ежась от утренней прохлады. Жара отступила, и хотя солнце еще светило, но холодный ветер уже довольно бестактно напоминал об осени, всю дорогу толкая нас в спину и завязывая из моих волос морские узлы.

Пяйви открыла дверь. В руках у нее были блокнотный лист со списком, карандаш, очки, пачка ибупрофена и чашка, а за спиной распахнутый чемодан и две дорожные сумки.

– Кофе?

– С удовольствием.

В комнате Микаэль, подняв голову от путеводителя, поприветствовал нас словами: «Остров лежит на пути тропических циклонов, зарождающихся над просторами Индийского океана, а его берега окаймлены коралловыми рифами». Мы уважительно промолчали, почувствовав, что его мысли уже покинули пределы Северной Европы.

Пяйви принесла кофейник и коробку с печеньем. Какая-то неведомая сила не давала ей присесть ни на секунду, перемещая из кухни в спальню, из спальни на балкон, откуда она продолжала рассказывать мне, какие цветы надо поливать дважды, а какие раз в неделю, и что нужно на всякий случай перекрывать кран в ванной, если наберешь оттуда воду. Я кивала, следуя взглядом за ее передвижениями. На данный момент мы с Лео успешно ухаживали только за одним растением – Рождественской звездой, которую Кайса подкинула мне под дверь на праздники, – но звезду невозможно было загубить. Пуансеттия в пластмассовом горшке обладала жизненной стойкостью открывших ее в незапамятные времена ацтеков.

Через полчаса я сделала Лео знак, что надо бы идти и не мешать сборам, и тут Микаэль, отвлекшись от чтения, кашлянул, привлекая наше внимание.

– Мне кажется, что момент достаточно торжественный, вся семья в сборе и пребывает в состоянии сытости и умиротворения, – с этими словами, вопросительно взглянув на жену, он исчез на кухне и вернулся, держа что-то за спиной.

Пяйви, наконец прекратив движение, встала рядом с Лео, который не выразил никаких признаков удивления или недоумения.

– Варя, милая, – по торжественности ее голоса я сразу поняла, к чему все идет, и почему-то тоже вскочила с дивана. – Варя, мы поздравляем тебя с днем рождения.

Вообще-то я помнила золотое правило страны, в которой жила: свечка – лучший подарок. А еще лучше – отсутствие подарка, потому что, во-первых, любую вещь можно превратно истолковать, а во-вторых, практически все может поставить виновника торжества в двусмысленное положение. Но меня ждал сюрприз.

Робея, как будто она собирается делать предложение, Пяйви протянула мне коробочку. Не надо было иметь семь пядей во лбу, надо было провести всего шесть лет в Финляндии, чтобы понять, что в эту самую секунду меня принимают в драгоценное сообщество «Калевала»17. Когда-то в справочнике по финскому дизайну я с интересом прочла, что первые украшения бренда были созданы по инициативе Эльзы Хепораута18, чтобы собрать средства на памятник финской Женщине. Прочла и нимало не удивилась: где, как не в Финляндии, идея подчеркнуть женскую красоту могла родиться из феминистической идеи прославить женскую силу духа?

Я открыла подарок – на синем бархате лежали и не таяли хрупкие серебряные снежинки, асимметрично нанизанные на тонкую, почти невидимую цепочку. Вожделенная мечта любого гляциолога.

– Спасибо, спасибо вам, – почти шепотом сказала я. Что уж там говорить, я была ошарашена и взята врасплох.

Слегка дрожащей от волнения рукой Пяйви застегнула замочек мне на шее, и золотой медведь на ее браслете качнулся прямо перед моими глазами. Я осторожно дотронулась пальцами до снежинок. Искрящиеся и прозрачные одновременно, они могли бы растаять на загорелой коже и превратиться в серебряные капли.

– Только не ешь их, пожалуйста. По крайней мере, не сразу.

Когда Лео это сказал, я закрыла глаза. Вдруг вспомнила каток, медленный снег и тихую музыку из динамиков в правом углу. И почувствовала, что могу заплакать, потому что это был как раз тот момент, когда думаешь: а что если бы этого не было? А что если бы я не пошла тогда с Кайсой? А что если бы не начался снегопад? Бесконечное «а что если», упирающееся в одно важнейшее и самое настоящее «сейчас».

– Так-так, а что у нас есть выпить? – Микаэль хитро улыбнулся и, как фокусник из шоу Cirque du Soleil, продемонстрировал бутылку игристого вина, которую держал за спиной. Пяйви сходила за четырьмя нежно-голубыми иитталовскими19 бокалами и, взяв у мужа бутылку, сама с невообразимым изяществом откупорила ее меньше чем за пятнадцать секунд.

– Хо-хо-хо…не рановато? – спросил Лео, посмотрев на часы.

– Полдень. Будем считать, что мы очень богемная семья, – отмахнулась от него Пяйви, наполняя бокалы. – Шампанское надо пить не когда надо, а когда повод.

Лео установил на стеллажной полке фотоаппарат и подтолкнул нас всех в поле видимости.

– Как у вас говорят? – спросил Микаэль, когда у каждого в руках был бокал. – У нас «киппис»20.

В свое время, это слово я как раз и выучила вторым после «приятно познакомиться».

– Боюсь, что наша версия будет немного сложнее, – засмеялась я, так как еще ни одному иностранцу не удавалось произнести «на здоровье» без мучительных клокочущих спазмов.

– Тогда просто за тебя, Варя! – объявила Пяйви и подняла бокал вверх. – Пусть твои заветные мечты сбываются.

Лео торжественно обвел меня и Пяйви жестом руки:

– Мама, ты сейчас сказала, как настоящая русская! Они просто не могут без загадываний желаний и тостов. У Вари целый церемониал в запасе. Вот сейчас она будет полчаса думать, что ей пожелать, потому что это ужасно серьезно и с этим не шутят!

– Балбес, – смеясь, громко сказала я на чистом русском, но Лео понял без перевода. Блажен тот, кто не знает, что можно даже съесть счастливый трамвайный билет с полного одобрения кондуктора.

Щелк.

 

 

В конце Ноября

 

      «Мне очень грустно, – промолвила фрекен Снорк

                                                  и с мольбой взглянула на него из-под челки».

                                                                       Туве Янссон

 

Четвертую осень подряд я наблюдала, как листья на набережной у Або Ветус превращаются в скользкую массу, прилипающую к велосипедным шинам, и чувствовала, как ощупывает лицо идущий справа налево и слева направо дождь, наобум регулируемый морским ветром. В параллельном мире радостная агония в статусах друзей по поводу кленовых венков в Павловске и первого льда на лужах также неизбежно сменилась лаконичным: «Верните лето».

Мы с Лео по-прежнему просыпались вместе. По субботам покупали на рынке овощи. Воспитывали Мюмлу. Готовили пасту и брали в прокате фильмы. День за днем я проживала свой собственный восхитительный день сурка, с той разницей, что постоянный иррациональный страх все это потерять, появившийся в августе, к ноябрю достиг наивысшей точки. По крайней мере, в финском танго все хорошее в итоге всегда оставалось в прошлом.

Лео и сам выглядел немного потерянным – вот только я не строила иллюзий насчет того, что у нас были на то одни и те же причины, из которых бы следовали одни и те же решения.

 

В начале ноября он укатил на пару дней в Йоэнсуу на одну из очных ставок с Лассе. Вдохновленная его летними успехами, я тоже подумывала подать документы на диссертацию в Хельсинки – что-нибудь в рамках программы «Информационные средства и глобальные коммуникации в контексте», – одно ее название звучало для меня так же маняще, как «ягненок по-аландски с артишоками». Выяснив, что мой диплом может быть засчитан, я развернула не по-осеннему бурную деятельность, написала пару писем и провела около трех недель в томительном, но неизбежном ожидании – эпистолярный жанр как средство получения информации в Финляндии не был популярен. «А скажите-ка мне, зачем писать, когда можно звонить? – заметил как-то раз Микке в одной из своих идеологических речей, которые он заводил, когда истощались накопленные в Индии запасы дзен-мудрости и спокойствия. – Зря что ли китайские рабочие теперь с утра до ночи собирают Нокиа21?» Но в конце концов и я получила заветный ответ и карт-бланш на то, чтобы прислать план предполагаемой диссертационной работы. В мыслях я уже представила, как мы с Лео образуем новую научно-исследовательскую ячейку общества.

В пятницу утром Лео прислал сообщение, что поедет в Хельсинки поездом на 15:12. Я проверила расписание Йоэнсуу-Хельсинки, Хельсинки-Турку, прикинула время прибытия и решила, несмотря на погоду, съездить на вокзал. Все равно для меня это был один из тех бездеятельных и бесконечных дней, когда испытываешь радостное волнение даже от того, что в дверную щель с грохотом падает каталог из супермаркета или ежемесячный религиозный вестник на шведском языке. Мюмла, седьмой час подряд спящая на подоконнике, даже не повернула головы, когда я зазвенела ключами и захлопнула дверь.

Лео искренне обрадовался, увидев меня на мокрой платформе, и пока мы отстегивали сначала его, а потом мой велосипед под мягким невесомым дождем, наши волосы и лица тут же стали влажными. Турку уже давно вернулся к своему любимому и единственно естественному образу города-аквариума: все, что пару месяцев назад плавилось, теперь расплывалось и растекалось по тротуарам. Все краски были смыты, и единственными яркими пятнами горели красные буквы и синие путеводные звезды Хезбургера.

– Ты прямо как почувствовала, – сказал он, когда мы свернули на Коулукату.

– Почувствовала что?

– Что у меня есть новости.

Я замедлила шаг. Действительно, есть кое-что, что чувствуешь безошибочно.

– Помнишь, я говорил про партнерский университет в Англии, куда регулярно ездит Лассе?

– Ты же знаешь, хорошая память – это мое проклятье при рождении.

– Я тоже поеду туда. До следующей зимы. Может, до весны.

– В Англию? На год? На полтора года?!

Стало трудно дышать, как будто в городе-аквариуме перекрыли искусственный доступ кислорода.

– Да, Лейстер в Лейстершире. Представляешь, лучший ВУЗ прошлого года по мнению «Tаймс»! Но, конечно, не это главное, а то, что они проводят совместный проект с нашим факультетом и отделением в Хельсинки по изучению влажных тропических лесов на полуострове Кампар в Индонезии, – мы оба остановились. Он говорил, я, намертво вцепившись в велосипедный руль, слушала. – Очень значимый проект, с какой стороны не посмотри. Международный. Вложены большие деньги. Там же, по сути, целое экологическое преступление! Варя, когда Лассе сказал, что есть шанс поехать туда стажером при группе, получить грант и потом использовать полученное в диссертации… я чуть не умер. Правда.

Вот совпадение. В эту самую минуту я тоже чуть не умерла. Правда.

– Что ты думаешь? – в его вопросе слышался страх услышать ответ.

В голове пронеслось тысяча мыслей, но все они звучали совершенно одинаково: «Нет, нет, нет, только не это».

– Варя, ты что-нибудь скажешь?

Мы дошли до Мюллюсилта и свернули на Лянтинен Рантакату.

– Ты уже дал согласие?

– Да.

– Когда ехать?

– Через месяц.

– Тогда поздравляю.

Господи, да что я еще могла сказать, если единственное, чего мне хотелось – это проснуться.

 

Собственно, в этот же день мне первый раз приснился кошмар.

Я стояла в темной, очень маленькой комнате. Руки вспотели, и я вытерла их о платье, чувствуя, как покалывает ладони от плохого предчувствия. Неожиданно выплывшая из-за облаков луна пролила вязкий сметанный свет в маленькие окошечки из зеленых и красных стеклышек, и стало видно, что комната необычной формы. Восьмиугольная. Я знала это так же отчетливо, как и то, что по правую руку будет трехногая железная печка, а за спиной – шкаф, в котором висят купальные халаты муми-троллей. Раздался скрип, и, обернувшись, я увидела, как деревянная створка за моей спиной стала медленно приоткрываться.

Я бросилась из купальни, нелепо выставив перед собой руки, и побежала по узкому деревянному мостику – бесконечно долго, медленно и очень неуклюже, с трудом перебирая ватными ногами. Следуя зловещему сценарию сновидений, проклятый мостик отдалял от меня берег, извиваясь ужом, а затем незаметно превратился в дом, и растворяющаяся в воде луна стала светом от хрустальной люстры под потолком гостиной.

– Кофе? – Спросила Муми-мама, поднявшись из зачехленного кресла.

– С удовольствием.

– Бутерброд с сардинами или брусничным вареньем?

– С сардинами.

– Как глупо, что ты отвечаешь, – заметила Муми-мама. – Неужели непонятно, что на самом деле у тебя нет совершенно никакого выбора?

С этими словами она вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Меня потряхивало от сквозняков и какой-то ужасающей внутренней тоски.

На покачивающейся люстре тихо зазвенели хрустальные подвески, и плотно задернутые шторы зашевелились от порыва ветра. Заставив себя обернуться на распахнутую входную дверь, я увидела, как со стороны леса через поляну к дому приближается что-то странное и бесформенное – очевидно, оно шло за мной из купальни. Я беспомощно оглянулась вокруг в поисках укрытия, но все, что я видела, было закрыто, зашито, запаяно, зачехлено, занавешено или заколочено.

– Да уходи же уже! – ухнул чей-то голос из печной трубы.

Не противясь предопределенности действий во сне, я вышла на крыльцо. Морра, терпеливо ждущая меня у опавшего жасминового куста, была похожа на огромную кучу сухих осенних листьев, она стояла неподвижно и смотрела, прожигая насквозь пустым холодным взглядом.

– Почему ты не видишь очевидного?

– Ты же не умеешь говорить, – вяло запротестовала я. С первым звуком ее слов страх стал отпускать меня, сменившись огромной усталостью.

– Почему ты не видишь очевидного? – упрямо повторила Морра, выпуская изо рта плотные облака ледяного воздуха.

Она шагнула вплотную ко мне и почти заговорщически прошептала на ухо:

– Осенью гостям пора уезжать.

– Я не гостья, – я вцепилась в ее длинную жесткую шерсть. – Я не гостья! Я не гостья, и я не хочу никуда уезжать!

– Как будто у тебя есть выбор.

И тут пошел снег.

 

Я резко села, как персонаж правительственного ролика о ночных кошмарах, мучающих забывших подать декларацию о доходах в срок. Лео вздрогнул, но не проснулся.

Какое-то время я лежала с открытыми глазами. Мне хотелось разбудить его, но вместо этого я подошла к письменному столу, открыла папку «Тексты» и начала бездумно стирать букву за буквой на первой открывшейся странице, как будто распускала петли того, над чем так долго работала.

 

Через два дня я все-таки позвонила Пяйви. Пока ее телефон вибрировал где-то на эстетически безупречных поверхностях квартиры на западном берегу Ауры, я лихорадочно наглаживала Мюмлу и пыталась успокоиться.

– Да?

– Пяйви, это Варя. Я хотела спросить, если у вас есть время, можно я заеду к вам? Мне очень надо поговорить…Сегодня, завтра, в любой день, какой вам удобно.

Через пару секунд я осознала, что она не ответила сразу, а подбирала слова.

– Варя, милая, на этой неделе мы с Микаэлем очень заняты. Оба.

– Но вы же знаете, о чем я хотела поговорить? – молчание. – Я очень переживаю из-за отъезда Лео. Очень.

– Почему?

Почему? Потому что не смогу быть с ним рядом. Потому что он не позвал меня с собой. Потому что мне для самореализации не надо уезжать от него на другой континент. Потому что мне кажется, что я больше никогда его не увижу. Потому что мы все знаем, что просто так на год не уезжают.

– Потому что я люблю его.

Абсурдность ситуации была в том, что я не могла поверить ни в ее реакцию, ни в то, что этот разговор действительно происходит. В моем идеальном мире она носила передник в красно-белую полоску и всегда чувствовала, когда кому-то становилось невыносимо грустно. Она как никто другой знала, что нет ничего страшней расстояний между близкими людьми.

Пяйви собралась с мыслями.

– Варя, послушай. Боюсь, что ни я, ни Микаэль не сможем ничего изменить. Когда Лео заехал к нам позавчера и рассказал, мы очень обрадовались за него. Это его выбор, а его выбор – это то, к чему мы всегда старались прислушиваться. 

– Но я… какой выбор есть меня?

– Варя, ты хочешь, чтобы он отказался?

Я не находила слов, и она продолжила:

– Если ты любишь его, как говоришь, то ты будешь рада за него. Так же, как рады мы. А сейчас извини, Микаэль ждет меня внизу. До свидания.

Как будто плотно закрыла за собой дверь.

Положив телефон на стол, я ошарашенно стояла посередине комнаты целую вечность. Несколько вечностей. Я стояла на одном месте, пока от усталости не стали подкашиваться ноги. Тогда я села на пол и замерла, боясь пошевелиться и начать что-нибудь чувствовать.

Мюмла сидела на окне, пристально вглядываясь в чернильную темноту, а Мюмлин хвост, как маленький независимый маятник Фуко, мерно раскачивался, демонстрируя суточное вращение Земли. Темп то ускорялся, то замедлялся, как будто нужны были лишние доказательства того, что мир ненадолго сошел с ума.

 

 

                                               «Внезапно Муми-троллю стало так радостно,

                                                                      что захотелось побыть одному».

                                                                      Туве Янссон

 

Последующие несколько дней мы с Лео из рук вон плохо изображали, что все в полном порядке – с такой напускной, почти истерической беспечностью нас не приняли бы ни в один летний самодеятельный театр, даже в массовку.

«Родители обещали платить ренту, – сказал он про квартиру на Ууденманкату, – оставайся здесь, пока не найдешь ничего в Хельсинки. Но я думаю, тебе все равно надо будет туда переехать. Согласна?» Конечно, услышав такое, я обзвонила всех своих знакомых, и нашла тех, кто немедленно приютит меня и мои вещи до середины января. Ровно до того, как начнется контракт с факультетом, и у меня появится своя комната. Лео не удивился и не настаивал.

Он собрал целый чемодан запоминающих устройств и аккумуляторов, несколько раз съездил на Рантакату, часами разговаривал по скайпу с Лассе и советовался со мной по любому поводу: спрашивал про лекарства, рубашки и даже про погоду, как будто я провела все свое босоногое детство в Англии, а бурную юность на Суматре. Улыбался, начесывал Мю, но ни разу не изменил своим правилам и не произнес фразу «когда я приеду» или «когда ты приедешь». И я не спрашивала, понимая, что для первой истерики было уже поздно. Хуже всего было то, что я знала, что даже если стажировка отменится, остров затопит, а университет Лейстера поглотит разверзнувшаяся земля графства Лейстершир – самое непоправимое и невыносимое между нами уже произошло.

 

За четыре дня до его отъезда я не выдержала и купила билет домой – придумала совершенно нелепый предлог, а Лео сделал вид, что поверил. Ни Пяйви, ни Микаэль мне так и не позвонили.

Родители обрадовались новостям о диссертации и о переезде на сто шестьдесят километров ближе к Петербургу. Дочь, учащаяся в аспирантуре, звучала на порядок лучше и понятней, чем дочь – фрилансер. Но, конечно, спросили о Лео. Я соврала: «Мы еще не решили, но постараемся надолго не расставаться». Они обрадовались и этому тоже.

В воскресенье утром он улетел.

В воскресенье вечером я вернулась в квартиру, открыла дверь, прошла в комнату и застала там только Мюмлу, охраняющую огромное ведро еще нераспустившихся тюльпанов на столе.

Пожалуй, это был первый раз в жизни, когда я взмолилась о полной потери памяти.

 

Частично мое желание было исполнено – я плохо помню последующие несколько дней, но уже к четвергу я сама была готова к отъезду – находиться в нашей квартире, которая за считанные дни стала опять только его квартирой, было невозможно. С семи утра Мю самозабвенно точила когти об упакованный с вечера чемодан – ее честолюбивые мечты сбывались, – через пять лет кинотеатр «Спартак» должен был обернуться европейской столицей. Ровно в девять раздался звонок, и впервые за две недели я услышала голос Кайсы. Все это время я даже не пыталась спрашивать себя, куда она пропала. Возможно, хотела, чтобы я прошла свое испытание без посторонней помощи, с гордо поднятой головой. А возможно, она просто не знала, что сказать.

– Как ты считаешь, это нормально разучивать Jingle bells22? – спросила она как ни в чем не бывало. – В группе, где те немногие, кто не отмечает Дива?ли23, встречает китайский Новый год или Навруз?

– Ты уже спрашивала об этом в прошлом году, – напомнила я, радуясь про себя, что ей хватило такта начать разговор именно так.

– Если не уеду на Гоа с гуманитарной миссией, то спрошу и на следующий, – Кайса замолчала, и я слушала, как резвятся на заднем плане ее подопечные. – Ладно, все это полный бред. Когда ты переезжаешь?

– Сегодня везу первую часть вещей и Мю. В следующие выходные заеду за всем остальным. Меня никто не торопит. Мне никто даже не звонит.

– Варя, я приеду, как закончится смена. Посажу вас на автобус, только не уезжай до этого. А если бы он ударил тебя лопатой по голове, тебе было бы приятно?

– Что?!

– Боже мой, да это я не тебе… Жди меня.

 

В ожидании Кайсы я могла, хотела и должна была сделать только одну вещь. Выйдя из дома, я быстрым шагом побежала вниз по улице, соскользнув к Собору по первому невидимому льду, опечатавшему прозрачной пленкой велосипедные и пешеходные дорожки. Турку был накрыт облачным колпаком, все вокруг было серым, еще чуть мутным от утреннего тумана и совершенно неподвижным. На ступеньках Туомиокиркко не было даже голубей. В будний день, в десять утра на долю секунды площадь была совершенно пуста – никого, кроме меня, священника и губернатора, замерших каждый на своем месте. Они с каменными лицами в ожидании первого снега, я – с закрытыми глазами в ожидании первых звуков. С велосипедным звонком за спиной тишина рассеялась. Но мне невозможно было помешать – я прощалась со своим городом, из которого никто не гнал, но в котором именно сейчас не было никаких сил остаться. Кроме бессмысленных слез, сожалений и обещаний, я знала только один молчаливый способ сказать ему, что я не собираюсь ничего забывать. Я прошла мимо скамейки, на которой провела столько часов весной, размышляя о будущем, которое у меня на самом деле тогда было, и подошла к Ауре. Сняв перчатки, я достала из кармана монетку, сжала на мгновение в кулаке, а затем бросила в реку – мое последнее суеверие и единственное желание, которое я загадала.

Иногда должно пройти время, много времени, прежде чем все встанет на свои места. И отсчет был начат.

 

Через полчаса я уже увидела в глазок Кайсу, по уши замотанную в сезонный лиловый шарф. Она сняла резиновые сапоги, прошла в комнату и, почесав за ухом Мю, уселась по-турецки на кровать. Какое-то время мы обе собирались с мыслями и ничего не говорили. Я засыпала в кофеварку кофе на шесть больших чашек и ждала результата, Кайса смотрела на чемодан и тоже чего-то ждала.

Когда все было готово, я протянула ей чашку и присела рядом.

– Кайса, ты думала, что так все закончится? Что он вдруг возьмет и уедет? И что, самое главное, всем вокруг покажется это нормальным?

– Нет. Не думала.

– Они ведь ни разу не позвонили мне.

– Варя…

– Мне показалось, что я дорога им, что я – часть семьи.

– Вот, – Кайса жестом остановила меня. Потом произнесла медленно, почти по слогам, как, наверное, объясняла детям, что нельзя есть фрикадельки руками. – Ключевое слово: показалось. Тебе показалось, Варя.

– Нет.

– Да.

– Кайса, такое не могло показаться. Это невозможно сыграть.

– Они и не играли. Они жили своей обычной жизнью, просто разрешили тебе пожить ею тоже. До определенного момента.

– Ты хочешь сказать, что на моем месте мог быть кто угодно? Что они бы одобрили любой выбор Лео до то момента, пока он остается его выбором?

Кайса вздохнула.

– Мне жаль, Варя. Я, боюсь, что сейчас это сложно понять. И я не уверена, что я права, черт, я ведь сама думала, что они какие-то особенные, но… тебе, правда, многое показалось. Это ты их идеализировала, и ты поселила их в какой-то особенный мир. А они просто взяли и забыли о твоем существовании. В общем-то, они оказались обычными нормальными людьми.

– А Лео? Что с ним? Нам было так хорошо вместе, скажешь, нет?

– Скажу, да. Может быть…

– Может быть, что?

– Может, он просто был к чему-то не готов. Но не знал, как это выразить.

Я закрыла глаза. Не всегда легко слышать, как твои мысли озвучивают вслух.

– То есть я все придумала… А то, что не придумала – просто совпало.

– Вроде того.

– Получается, начитаешься в детстве сказок, а потом ходишь остаток жизни с исковерканной психикой?

Кайса рассмеялась и впервые обняла меня.

– Почему-то я чувствую, что в тебе зарождается сису, – она залпом допила полчашки кофе. – Ну что, мы готовы для первого захода? – поднялась и подхватила переносную сумку Мюмлы.

Я тоже встала, и даже Мю соскочила с кровати.

– Ты заберешь себе Рождественскую звезду?

– К тем десяти, которыми меня еще осчастливят в этом году? Ладно, заберу. Микке считает, что у них есть уникальная способность к реинкарнации.

Что ж, если даже у цветка за три евро есть способность к реинкарнации…

 

Снова наступила зима.

В середине декабря я уже получила первую открытку из Англии. Какие-то холмы и долины с витиеватой надписью: «Графство Лейстершир». «Привет, Варя. Это идиотская открытка, которую я купил на кассе в кафе. Просто очень хотелось тебе отправить. Не смотри на эти унылые пейзажи, в Лейстере живет в два раза больше человек, чем в Турку. Университет, конечно, высший класс – я почти все время провожу там, и поэтому еще не до конца осознал, что нахожусь в Англии. Лассе тоже здесь. Целую, Лео». После Рождества пришла вторая. Медведь Пэддигтон, собственной персоной. «Мы ездили в Лондон. В первые же полчаса меня дважды чуть не сбила машина – вот тут я отчетливо понял, что я больше не в Финляндии. Фотографировал все подряд, как японец: телефонные будки, гвардейские шапки, тарелки с фиш энд чипс24. Счастливого Рождества и удачи с началом диссертации! Целую, Лео». Девятнадцатого января – третья. Университетский кампус и красный герб с подковой внизу. Я подняла ее с пола вместе со второй, последний раз приехав из Хельсинки на Ууденманкату, чтобы оставить ключи на полке в прихожей. «Привет, Варя. Надеюсь, у вас с Мю все отлично. Я почти привык к новой жизни: ем какой-то странный местный сыр, не обращаю внимания на туман, влажность и холодные комнаты и избавляюсь от финского акцента. Через месяц в первый раз окажусь в Индонезии – зануда Лассе не устает напоминать, что это работа, а не приключение. Надеюсь, на полуострове есть почта. Обнимаю. Лео». От каждой открытки мне становилось хуже и хуже.

Тогда я поняла, что должна ответить. Точнее, я поняла, что именно я должна ответить. Ведь дело было не в моем молчании, Лео оно вполне устраивало – у меня был телефон, скайп, почтовый ящик, но он не воспользовался ими ни разу. Я пошла на почту и купила открытку – Муми-тролль, лежащий на спине, уставившись в звездное небо. Потом вернулась в свою новую квартиру и написала ответ.

«Лео, привет. Мы гордимся тобой. Вот, переехали с Мю в столицу – жизнь кипит, хотя немного экваториального климата здесь не помешало бы – зима опять очень морозная. Но, если честно, я хотела написать совсем не это. Ты же понимал, Лео, что мне будет очень плохо. Прекрасно понимал, но предпочел бы никогда не узнать, что я на самом деле почувствовала. Да и я виновата – я очень о многом промолчала.  Глупо, что я никогда не говорила, что люблю тебя. Глупо, что ты так боялся это услышать. Ты свой выбор сделал, жаль, что не озвучил его вслух. Пожалуйста, будь счастлив. И я тоже постараюсь. Варя».

Я не указала обратный адрес, положила открытку в сумку и пообещала себе отправить ее, как только буду готова.

 

В самом конце января позвонили из Петербурга:

– Здравствуйте! Нам дали ваши контакты коллеги, – девушка подождала, удивлюсь ли я, но я не удивилась. – Мы туристическое издание, хотели материал по поводу Тампере, Наантали, муми-троллей, острова Кловхару, где музей Янссон, и всего прочего – надо продать туры по архипелагу и закинуть удочку на лето. Все оплатим, гонорар замечательный – рубль за знак, за фотографии отдельно. Просто очень надо.

Я подождала, пока загорится зеленый свет, и перебежала дорогу к банку. Мы с Мюмлой начинали новую жизнь, регистрировались, меняли почтовый адрес и переоформляли налоговые карточки – у меня были полные карманы номерков из всех возможных очередей.

– Извините, вам что-то не так сказали. Я не владею темой.

– То есть как не владеете? – опешила девушка

– Да. Совершенно ничего об этом не знаю. Как оказалось.

– Зачем же они дали ваш телефон? Как странно…

И она повесила трубку. А я наконец-то остановилась и опустила открытку в оранжевый почтовый ящик.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 






1 Mökki – дача (финск.).



2 Иди сюда (финск.).



3 Sisu – упорство, стойкость; настойчивость,  упрямство. (финск.).



4 Пишу, следовательно, существую (лат.).



5 Räntä – снег с дождем (финск.).



6 Sataa lunta (финск.).



7 Sataa räntä – идет снег с дождем (финск.).



8 Sämpylä – пшеничная или ржаная булочка, сайка (финск.).



9 Valio – финляндский молочный концерн. Имеется в виду йогурт фирмы Валио.



10 Kiva – здорово (финск.).



11 Настольная игра.



12 «Helsingin sanomat» – «Известия Хельсинки» (финск.), газета столичного региона Финляндии.



13 Kinopalatsi – Дворец кино (финск.), сеть кинотеатров в Финляндии.



14 Средний (англ.).



15 Да! Да! Да (итал.).



16 Счастья (финск.).



17 Kalevala Koru – всемирно известная финляндская ювелирная фирма.



18 Эльза Хепораута (Elsa Matilda Heporauta, 1883-1960) – финская писательница.



19 Iittala – финская фирма, выпускающая дизайнерскую посуду из фарфора и стекла; считается одним из национальных брендов.



20 Kippis – на здоровье (финск.).



21 Nokia – финская транснациональная компания, производящая телекоммуникационное оборудования; в недавнем прошлом известный мировой производитель мобильных телефонов и смартфонов.



22 Традиционная рождественская песня.



23 Главный индийский и индуистский праздник.



24 Fish&Chips (англ.) – блюдо из рыбы, обжаренной во фритюре, и нарезанного крупными ломтиками картофеля фри; считается неофициальным национальным английским блюдом и является неотъемлемой составляющей английской кухни



К списку номеров журнала «ИНЫЕ БЕРЕГА VIERAAT RANNAT» | К содержанию номера