АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Михаил Окунь

Страшный сон писателя Тюшина. Рассказ

Размышляя впоследствии над причинами столь ярко приснившегося ему кошмара, писатель Тюшин отмечал две основных.
Первая, и, вероятно, главная — продиктованный суровой необходимостью  выход из очередного запоя. Причем необходимость эта носила  физиологический, а не деловой характер, ибо каких-либо срочных дел у  Тюшина давно уже не было. Да и запои его были не из того разряда, когда  человек пластом лежит на диване в отключке, но время от времени,  проявляя слабые признаки жизни, наливает стакан из стоящей на полу рядом  с диваном бутылки и втискивает его содержимое в себя. А затем, окинув  комнату смутным взглядом, уняв дрожь, опять впадает в алкогольную кому.
(Хотя в скобках следует заметить, что Тюшин, человек еще не пожилой —  ему едва перевалило за сорок — в последние годы к подобной форме  продвигался уверенными семимильными шагами.)
Пока же во время запоя он вполне функционировал. Вставал рано —  «подбрасывало» иногда чуть ли не в пять утра. Мог зайти в какой-нибудь  магазин «Книгочей» и, поблуждав взглядом по глянцевым корешкам, веско  поинтересоваться, как расходится его последняя книжка — выпущенная,  впрочем, гомеопатическим тиражом за счет меценатствующего товарища  школьных лет. Или посетить редакцию журнала, чтобы осведомиться о сроках  возможной грядущей публикации — не без тайной, правда, надежды  присоединиться к ежедневной редакционной попойке.
(Отметим опять же в скобках, что вышеуказанные заботы относились,  скорее, к прошлым годам, ибо в последнее время Тюшин ничего «своего» не  писал, пробавляясь случайными заказными брошюрками анекдотов, а также  газетными, солидно выражаясь, материалами, а попросту заметками «на  тему», и все больше увязал в долгах.)
В своих скитаниях по городу писатель старался не разминуться ни с одним  попутным разливом, пропуская по сто — сто пятьдесят граммов водки и  добиваясь тем самым выдающихся показателей в суммарной дозе.
Так могло продолжаться дней семь-восемь. На рекорд страны это,  разумеется, не тянуло, но Тюшину вполне хватало. Разово полученные  деньги быстро заканчивались, и в аккурат в это же самое время организм  начинал подавать своему владельцу недвусмысленные сигналы о том, что  алкоголя более не приемлет.
Писатель залегал дома. Раз по десять на дню его выворачивало желчью, в  голове пели ростовские колокола, сердце билось сильно, но с какой-то  мерзкой хитрецой, с задержкой. Будто перед каждым ударом ехидно  задумывалось — а не остановиться ли мне прямо сейчас? — и ну к черту  этого мудака… Писатель пару дней лежал в лежку, пия лишь воду, — и  только к вечеру второго дня начинал полегоньку принимать пищу.
Два этих мучительных дня разделялись, естественно, еще более мучительной  ночью. Она-то обычно и заполнялась «незабываемыми образами».
Как-то раз, например, писателю пригрезилось, что мир таинственным  образом лишился свойства симметрии как такового — то есть ничто под  луной уже не могло обладать собственной драгоценной осью, быть  соразмерным и пропорциональным. Ни здание, ни бабочка, ни человек… И вот  на глазах окружающая действительность стала стремительно перерождаться,  принимая все более фантастически уродливые формы. По-научному  выражаясь, мутировать, и, таким образом, идти к полной погибели. Но все  же, это было как-то не очень страшно, слишком уж мультипликационно, даже  раскрашено в соответствующей гамме. Хотя при наблюдении этакого зрелища  становилось не по себе.
А в другой раз Тюшину приснилось, что с ним заговорил его кот. Причем  заговорил нехотя, мимоходом, как бы и не желая иметь подобного  собеседника.
В том сне Тюшин куда-то торопливо собирался, путано искал второй носок,  при этом вещи злонамеренно и целеустремленно расползались по комнате.  Внезапно серый кот Яша, не спеша проходя мимо раздраженно мечущегося  хозяина, спокойно заметил об искомом носке:
— Да вон там он заховался, слева, под диваном.
— Когда это ты научился говорить?! — остолбенел Тюшин.
— Слушал-слушал, как ты треплешься по телефону, и научился, — непочтительно ответил кот.
— Но откуда взялось это «заховался»?
— Телевизор смотрю…
— Ну, Яша Котов, ну, манул ушастый! — только и выдавил писатель.
— Вот — опять обзываться, — отреагировал кот.
После этого сна писатель стал внимательно приглядываться к коту, находя  его взгляд значительно более осмысленным, а физиономию куда более  выразительной, чем у большинства своих знакомых. И даже в доказательство  того, что «манул» вовсе не ругательство, образованный Тюшин зачитал  Котову статью из биологического энциклопедического словаря:
«Манул. Млекопитающее рода кошек. Длина тела около 50 см. Уши  закругленные, ноги короткие. Шерсть длинная, желтовато-серая. Обитает в  степях и пустынях. Живет в норах тарбаганов, расселинах скал. Питается  грызунами».
Кот слушал, внимательно глядя хозяину в глаза, а в конце чтения повертел  шеей, будто не понимая, какая все-таки была необходимость сравнивать  его с лохматым коротконогим беспризорником, нагло вселяющимся в норы  каких-то неведомых несчастных тарбаганов и жрущим всякую дрянь…
Второй причиной ночного кошмара Тюшин определил одну историю, услышанную  им от приятеля-фотографа. Прямого или даже косвенного отношения к сну  она не имела — скорее, отношение ассоциативное.
Приятель Тюшина работал в морге судебно-медицинской экспертизы. Туда  доставлялись несчастные, которых постигла насильственная или внезапная  смерть, а также неопознанные трупы, в основном бомжей. Этих обычно  привозили в марте, когда таял снег — и потому персонал называл их  «подснежниками». В общем, клиентами морга были люди, ушедшие в мир иной  не совсем так, как предписано добропорядочным законопослушным гражданам.  Соответственно и тела их в первоначальном виде частенько не  укладывались в траурные стандарты, приличествующие при погребении.
Однажды Тюшин побывал в этом печальном учреждении. Вызвать приятеля в  вестибюль по местному телефону и обговорить дело без захода в недра  морга не удалось. Тюшин открыл дверь и оказался в специфическом запахе, в  длинном коридоре, у стен которого там-сям стояли каталки с мертвыми  телами. На краешке одной из них, где два изможденных трупа лежали  «валетом», примостился и безучастно покуривал санитар в нечистом белом  халате. По обеим сторонам коридора шли раскрытые двери, ведущие в  небольшие залы.
К писателю подошла молоденькая симпатичная санитарка, и он сказал, что ему нужно к фотографу.
— Фотолаборатория в конце коридора слева, — сказала девушка и, взглянув  сочувственно, спросила, слегка кивнув головой на ближайшую каталку, —  как вы насчет этого?..
— Не очень-то… — откровенно признался инженер человеческих душ.
Но идти надо было, и он, опустив голову и глядя прямо перед собой,  пошел. Лишь раз Тюшин решился искоса взглянуть в сторону и проникнуть  взором в боковой зальчик, о чем сразу пожалел. «Разделочная, — мелькнуло  в голове. — И как они тут могут…»
Впрочем, повидав приятеля и выйдя, наконец, на свежий воздух, писатель  ободрился и даже подивился собственной чувствительности. «Дело в  привычке» — самооправдательно подумал он. Хотя пройти сейчас же этим  коридором вновь — как раз для обретения привычки к лицезрению столь  нереспектабельного вида смерти — нипочем не согласился бы.
В конце коридора у противоположного выхода, ведущего на подъездную  эстакаду, грузили в фургон белые необструганные гробы с неопознанными  покойниками. Писатель вспомнил бесчисленные воспоминания людей,  побывавших в состоянии клинической смерти — длинный коридор, свет в  конце него… «Вот тебе и свет!..» — подумал Тюшин, слабо взглянув на  спорую работу двух грузчиков.
Так вот, эта самая история из будней морга судмедэкспертизы. С ткацкой  фабрики доставили тело девятнадцатилетней девушки. Фигура ее была очень  хороша, а вот лицо… Судить о нем не представлялось возможным, ибо голова  была размозжена напрочь. Бедняжка стала жертвой того, что прекрасно  вписывается в отечественные производственные отношения, Марксом не  предусмотренные.
Два полупьяных электрика, возившихся по своей части где-то под потолком  цеха, уронили с мостков трансформатор, угодивший прямиком в голову  работнице, стоявшей у станка. Итог — каменный спецстол морга с весьма  необходимыми, а потому вдвойне омерзительными желобками для стока крови и  других жидкостей.
Через несколько часов после доставки один из судмедэкспертов с некоторым  содроганием, несвойственным для этого сорта железных людей, заметил,  что между ног тела, ожидающего своей очереди на вскрытие, что-то  шевелится. И к всеобщему удивлению на свет был извлечен некий вибратор,  именуемый «яички гейши», стоимостью в сексшопе двадцать долларов США.
Предмет состоял из двух совершающих механические фрикции цилиндриков,  вставляемых одновременно в оба изнывающих отверстия. Они соединялись  между собой изящным полукруглым корпусом, содержащим моторчик. Видимо, с  помощью вибратора юная труженица, как могла, скрашивала нудные  производственные будни.
Работало изделие от батареек, а потому продолжало упорно и размеренно услаждать свою хозяйку и после ее кончины.
Этот жутковатый случай вызвал среди персонала морга хихиканье и шуточки —  типа предложений незамужним сотрудницам забрать «яички» на пару дней  домой для апробации. Именно его внутренняя формула: отсутствие любви —  ее электромеханический суррогат — внезапная трагическая смерть —  произвела на Тюшина неизгладимое впечатление. Жизнь была прервана, но  «любовь» продолжалась…
Итак, достаточно утомив читателя предысторией вопроса, перейдем, наконец, непосредственно к описанию предмета.
В своем страшном сне Тюшин увидел себя в однокомнатной квартире,  напомнившей ему жилье покойного отца — но словно в зеркальном отражении.  Свет не горел, за окнами зияла тьма. Но все же что-то можно было  различить, и Тюшин узнал женщину, находившуюся вместе с ним в квартире.
Женщина эта была ему знакома, но никогда никоим образом не занимала ни  его мыслей, ни какого-либо практического места в его, громко говоря,  судьбе. В инженерно-технические времена Тюшина, когда он только-только,  будучи молодым специалистом после окончания вуза, приступил к труду в  НИИ и проявлял некоторое первоначальное служебное рвение, ее перевели к  ним в лабораторию из соседней. С целью, видимо, сделать еще одну попытку  найти ей хоть какое-то полезное применение, потому что принадлежала она  к так называемому разряду «спихотехников» — на любое поручение умела  искусно находить десятки отговорок и якобы весомых причин, чтобы его не  выполнять. Короче говоря, обладала высочайшей техникой спихивания  производственных заданий на других. Вскоре все в лаборатории это поняли и  оставили ее в покое.
Ей было за тридцать, и юному Тюшину она казалась старой. Тем более что  относилась она к тому типу женщин, которые до пожилого возраста канают  под девочку: кудряшки более рыжие и упругие, щечки более нарумяненные, а  глазки более накрашенные, чем следовало бы. Плюс вечная радостная  улыбка, даже во время неприятных разговоров с начальством при спихивании  очередного производственного задания. Плюс интеллект на уровне  советской эстрадной певицы. Короче, Тюшина она всегда раздражала, а как  ее звали, он не вспомнил ни во сне, ни уже проснувшись. Хотя  неординарная ее фамилия в памяти все же всплыла — Дырец. Он еще в свое  время иронически размышлял, не является ли она потомком именитого  французского рода де Рец (относился к нему, например, и легендарный  злодей Жиль де Рец, маршал Франции и прообраз Синей Бороды).
А тут, в темной квартире, праправнучка Синей Бороды поспешно раздевала  Тюшина, и ему это было удивительно и сладко. «Как же я раньше не понял —  это любовь! — пронзило его. — Да, несомненно, любовь!..» Между тем ее  суетливость несколько настораживала, и, как всегда бывает в снах, дурные  предчувствия не обманули. Не закончив дела, прервав торопливый жаркий  шепот, она внезапно кинулась открывать входную дверь.
— Кому ты открываешь?! — вскричал Тюшин.
— Это идут свет чинить, — отговорилась Дырец, открыла дверь и после этого пропала насовсем.
Вместе с хлынувшим из коридора светом в квартире появилась странная разношерстная компания.
Первым вошел молодой человек в железнодорожной фуражке и, по возможности  пряча взгляд, сразу же начал возиться с электросчетчиком. При этом  Тюшин ясно почувствовал и, как говорится, «сквозь железо» увидел, что  интересует путейца вовсе не счетчик и не электричество как таковое, а  он, Тюшин. Свет, тем не менее, зажегся.
Следом появилась полная старушка с добрым широким лицом, в переднике, и,  взглянув искоса на Тюшина, заняла место у плиты. Тут надо заметить, что  квартира к этому моменту трансформировалась и обрела вид безразмерной  коммунальной кухни с огромной кирпичной плитой, покрытой толстыми  листами чугуна, — с множеством заслонок, вьюшек, еще каких-то дверок  неизвестного назначения. Плита топилась, и старушка с ходу начала на ней  шуровать, гремя кухонной утварью. Напрягшись, Тюшин даже во сне  определил, что плита эта — видение из его раннего детства на Дровяной  улице.
Тем временем на дощатом крашеном полу кухни возник ползающий голозадый  младенец. Приглядевшись, Тюшин с содроганием обнаружил, что ребенок  старается изловить розовую лягушечку с потрескавшейся сухой кожей,  которая пытается спрятаться, судорожно зарываясь в кучки мусора, там и  сям разбросанные по полу. Старуха, будто прочитав мысли Тюшина, бросила  через плечо от плиты:
— Поймает, оторвет лапку и ест, да еще соли просит!
Следующим персонажем оказалась девочка лет тринадцати-четырнадцати,  красивая, но неухоженная, с манящим взглядом светлых очей. Стараясь не  встречаться с нею глазами, Тюшин обратил внимание на какое-то животное у  нее на руках — типа морской свинки или маленького барсучка, с белой в  рыжих пятнах, свалявшейся до войлока шерсткой, и с негодующим взглядом  темно-коричневых бусинок. Тут же Тюшин брезгливо почувствовал, что  зверек уже сидит у него на руках и при этом визгливо делает ему  возмущенный выговор. Во-первых, за то, что когда-то раньше Тюшин чем-то  обидел девочку, а во-вторых, чтобы он не смел держать его, барсучка, на  руках.
А девочка шелестящим тихим голосом спросила:
— Вы когда бабушке долг вернете? Можете через меня передать…
«Какой еще долг?!» — хотел было возмутиться Тюшин, но тут в квартире  появились новые действующие лица — самые, пожалуй, неприятные.
Два плотных молодых человека среднего роста вошли как хозяева, весело  огляделись и даже, как показалось Тюшину, успели перемигнуться с  железнодорожником, старухой, девочкой, младенцем, барсучком и  лягушечкой. Потом они окинули Тюшина ироническим взглядом — таким,  который жесткими, лишенными сантиментов людьми адресуется всяким  интеллектуальным придуркам и прочим бесполезным существам рода  человеческого, и спокойно приступили к делу:
— Ну, рассказывай все, что знаешь!
— А что я знаю?.. — опешил Тюшин.
Во время этих событий, нужно заметить, равномерно нарастало его  раздражение от понимания того факта, что весь этот спектакль, этот театр  абсурда — от бывшей сотрудницы-змеи до молодых, но опытных дознавателей  — устроен с одной-единственной целью: вывести его из себя, надсмеяться  над ним для начала, а затем, может быть, сотворить и кое-что похуже… А  потому вместе с раздражением нарастал и ужас Тюшина.
— Рассказывай, рассказывай! Нам все известно! — в соответствии с  принятой ментовской логикой угрожающе подступали незваные гости.
— С вас пятихатка за ремонт счетчика, — встрял железнодорожник, пытаясь зайти Тюшину за спину.
— Пошли вон отсюда! Все!! — собравшись с духом и понимая, что и без того  шаткое равновесие ситуации бесповоротно нарушается, закричал Тюшин, —  пошли вон! Подлецы, комедианты!!!
…И, как водится, в решающий момент проснулся.
«Что же такого страшного было в том сне?» — спрашивал себя Тюшин  впоследствии. Ведь не резали его, не душили, — даже до битья дело не  дошло.
Он попробовал, литературно обработав, записать сон, чтобы тем самым  освободиться от него, но вышло как-то бледно, анемично. «К бумаге не  прилипает» — решил писатель.
И все же, что ужасного-то?..
…Да, вероятно, то, что был этот сон обнаженной моделью нашей жизни — с  ее воспоминаниями о кухонном детстве, с ложной любовью, о которой и  вспоминать-то стыдно, с вечной необходимостью давать отчет каким-то  людям, якобы имеющим некое врожденное право его требовать, с  корыстолюбивыми нимфетками, младенцами-олигофренами, розовыми  лягушечками, грязными барсучками, с непреходящими страхами, страхами, и  прочим, и прочим…
…Когда Тюшин проснулся, над лицом его вился истощенный комар и никак не мог приладиться толком.
Взглянув на потолок высотой два двадцать пять, нависший над головой, на  уродливое грязноватое облако, ползущее за окном, писатель вдруг  заплакал, хотя никакой необходимости в этом не было.

К списку номеров журнала «ЗИНЗИВЕР» | К содержанию номера