АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Кристина Андрианова

Руский Титаник. Солнечный удар Никиты Михалкова

Фильм-предупреждение. Фильм-ностальгия. Фильм-эпитафия…
На экранах случился «Солнечный удар» Никиты Михалкова
Пожалуй, об этом отечественном кинособытии на столичных ресурсах не  писал только ленивый, – посему обойдемся без фактологическо-прокатных  вступлений. Казалось бы, обыкновенный пиар, который откровенно  провальным «Утомленным солнцем-2» не помог. Однако Сергеич не был бы  Сергеичем, если бы не выдавал попеременно худое и добротное. Снятый по  мотивам рассказа Бунина (где от Бунина, правда, название, строчка в  записке, атмосфера утренней комнаты да 10 рублей) «Солнечный удар» как  магический кристалл поразительно точно отразил своими гранями и время  прошлое, и момент текущий. Метафизика провидения отпечаталась и в  «сакральном месте» премьеры – вновь российском Крыму – где нашли свое  последнее пристанище тысячи солдат и офицеров барона Врангеля.  
Рука Михалкова угадывается буквально во всём: философской беседе, в  замедленном действии, бликах и полутонах, в комедийных зарисовках, а  порой – и в не очень нужных шутках (например, с посетителем  фотографа-француза). Отдельным критикам «Никита Сергеевич повсюду» не  нравится, но что дурного в том, что Михалков-художник спорит с  Михалковым-прагматиком в сотне экранных лиц? Ведь это мы сами – в вечном  споре с собой об исторической судьбе России, ее особом пути и выборе…  Режиссер лишь обводит контуры, делает акценты, заставляет работать мысли  Достоевского и Толстого в заданных координатах. Живет Михалков и в  деталях, где каждый предмет играет собственную роль и подсказывает ключ к  постижению российского бытия – будь то перчатка на одной руке, бинокль,  коляска с игрушками, потерянный крестик, вода из крана, карамелька,  газовый платок или карманные часы с фотоаппаратом. Все это – символы  времени, и часы, которые Егорка – Георгий Сергеевич – возвращает  главному герою, рапортуют: круг замкнулся, время для былой России  остановилось. Линза объектива – материальный эпиграф кольцевой сюжетной  композиции устами чтеца говорит о том, что «человек стирается из  истории. Его просто нет». Именно так и было стерто на многие лета  поколение юнкеров и есаулов. Кстати, о них. И не только.
Актерский состав практически неизвестен массовому зрителю, но тем и  прекрасен. Здесь тоже легко угадать авторскую страсть к густо  расписанным характерам. Очаровательная изменница-незнакомка – как память  о потерянных любви и родине. Истеричная Розалия Землячка, словно  сбежавшая в бунинские «Окаянные дни» из шмелевского «Солнца мертвых».  Фокусник, соблазняющий разговорами о загранице да Марксе. Принявший  новую власть полковник с говорящей фамилией (или прозвищем?) Фамусов,  мечтающий о тихом местечке в Саратове. Капитан с благородным греческим  профилем, который не стал бы расстреливать лейтенанта Шмидта «и сейчас».  Мятежный ротмистр – своеобразный «силовик» нашего времени, обвиняющий  собратьев в «либеральной песне», которая, по его мнению, и привела к  революции… Главный герой – латыш Калита – в озвучке «нельзя-не-угадать»  Миронова чудесно передает контузию духа – рассеян, отстранен, опрокинут  эпохой. «С чего все началось? Как это случилось?»; «Зачем?» – вторит ему  голубоглазый есаул. А отвечает, по сути, серб Бикович – Кока, даже  собака которого – запущенная после революции порода русских гончих: «Все  сами сделали… Все своими руками сделали… Думали, обойдется. Не обошлось  <…> Как теперь с этим жить?». А жить вы с этим и не будете…
Наиболее жестко столкновение идей, противоположных друг другу, показано в  темпе и стилистике речи персонажей. Робкий вопрос Георгия Сергеевича о  том, нет ли чего общего у марксистской идеологии и христианства,  вызывает у Землячки целую словесную канонаду, где достается даже Блоку:  «В белом венчике из роз впереди Иисус Христос»… Нет сил бороться – так  примажемся!». Но именно в «лютой энергии» этого одиозного персонажа и  заключено фатальное поражение белых. А ведь они, белые, уже понимают –  рассуждают о том, что «учителя – французы, архитекторы – итальянцы,  инженеры – немцы». Спрашивают у самих себя: «А мы-то – что?» И отвечают:  «А может, у нас такая деятельность – исключительно умственная?»… Именно  эта «умственная деятельность» и аристократии, и антибольшевистской  интеллигенции стала предвестником катастрофы. И слезы поручика в далеком  июле 1907-го – не просто плач от осознания навек потерянной любви – это  плач по утраченной цивилизации. А о том, что не стоило отмахиваться от  назойливых вопросов маленького Егория, православный мир которого рушился  под молотом дарвиновской теории, сам режиссер говорил перед премьерой в  передаче Соловьева. И пусть не покажется нравоучением то, что за  любопытного Егорку и за инертного звонаря Евлампия – за две части души  одного народа – нужно было бороться тогда, а не потом…
…И «Летучiй» Михалкова – такой волжский «Титаник», пассажиры которого  вскоре столкнутся с айсбергом революции (а пароход превратится в  обреченную крымскую баржу). Не верили, не хотели знать, охваченные  сантиментами, а мальчик дошел до умозаключения, что и «царь – от  обезьян», – и получили другую страну и другую историю, которую, как  известно, пишут победители. И здесь не случайно вспоминается уже не  Ленин на броневике, а Бутусов со своим «Титаником» 1993–1994 годов – с  уходящей на дно уже не Царской, а Красной империей:  
Но никто не хочет и думать о том,
пока «Титаник» плывет…
Потому-то «Солнечный удар» не столько ностальгическое кино, сколько  предостережение нашему третьему проекту – России постсоветской. А то,  глядишь, и посмотрит новый Егорий на затонувшую баржу, и едва не  покрестит ее вослед – да вдруг опять ухватится за козырек фуражки.

К списку номеров журнала «» | К содержанию номера