АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Павел Феникс

Совсем не страшно. Стихи


С ПУСТОТОЙ


Cогласись с пустотой, с гудящим водопроводом, 

с невидимой эпилепсией, глупой стрижкой, 

не рефлексируй, сливаясь спиной с генофондом,

не тыкай в лицо незнакомцам на фотографиях мышкой.

.............................................................

Согласись с пустотой. 

Помни: не та, так эта 

настигнет тебя в конце сезона белых ночей. 

С наступлением темноты все стремительней кончается лето, 

давя спусковой крючок окруживших тебя вещей - 

так плотно, что лишь пустоты и ищешь, 

исчерчивая строчками, точками, закорючками воздух вокруг. 

Город погружается в пустоту, как под воду Китеж, 

и кто-то уже бросает ему с потолка спасательный крюк. 

............................................................ 

Что тебе пустота? 

Июльские ливни и грозы, 

пьяный болельщик Зенита навстречу по мостовой. 

Читатель уж ждет, как ждут луч поноса, 

написавши в комментах матерно: бог с тобой. 

............................................................ 

Что ты пустоте? 

Один из ряда трагических точек - 

с глупой стрижкой, 

с водопроводом и эпилепсией, 

уставший и злой. 

Не жди ничего дурного, просто однажды ночью 

придут и скажут: 

дописывай дальше сам, 

согласись........... 

 

ПРО АСТМУ, КАРМУ И ВЛЮБЛЕННУЮ ПАРУ


В двадцать четыре меня одолела астма,

я, если честно, был предрасположен с детства,

не слушал, конечно, когда мне говорили, насколько это опасно, 

а просто воспринимал свою болезнь как наследство

прошлой жизни, иначе говоря – разновидность кармы,

но, несмотря на это, глотал бромгексин безвольно,

пилюли проваливались в горло – обычно попарно,

то есть вдвоем, а вдвоем ни хера не страшно и почти ничего не больно.

Такие простые истины открываются в утреннем приступе астмы

о том, что вдвоем – это тоже предрасположенность с детства,

и значит, карму выдумали индусы совершенно напрасно:

все и без них будет заебись, если быть окончательно честным.


ПРО ВОЛОГДУ


Тишина малиновым сгустком набухла на языке.

Август. Наконец-то снова темно в этом городе.

Японец в клетчатой куртке из горлышка хлещет сакэ,

напевая: где ж ты, моя ненаглядная, где? В Вологде.

Это такой диагноз – бухать под дождем,

зависимость принуждает искать фонтан при хорошей погоде.

Японец отлично знает: скоро мы все солжем,

и мечтает о тучной деве. В Вологде. В огороде.

Просто кончается лето – японец не виноват,

но алиби нет у него, и он шепчет угрюмо: what can I do?

Он уже прошел от и до стоваттный фанерный ад

и знает, куда мы попадем после смерти. В Вологду.


ПРО КОРЖИК


Ряд унылых картин. Коммуналка без адреса.

В преддверии осени – неба белесый дым.

Дуэт современной песни имени Томаса Андерса

исполняет куплеты о том, как трудно быть молодым.

Не по лжи – это значит по лезвию томагавка,

красная потная рожа и наперевес перо.

Новая мизансцена. Входит товарищ из главка

с репликой: никак не решу – изабелла или мерло.

Здесь полагается кульминация, страстей накал,

семь невесомых шагов к горизонту, спрятанному во ржи.

Забудь, милый Холден, ты повзрослел и – по-честному – все просрал,

так что лопай свой коржик и не жужжи.

 

ПРО РЫБ


Вечер заканчивается как обычно – нелепо и в душе.

Вечер закачивается – сто килобит в секунду.

Даже если сакэ – не бери на закуску суши,

на суше нам, молчаливым, – сразу цугундер.

Дурная привычка – к вечеру становиться рыбой,

хорошо хоть не раком, раком – совсем не пристало.

Если говоришь гроб – так в него и прыгай,

эта истина очевиднее с пьедестала.

Нам, молчащим, не трудно скрывать души порывы,

и мы задаемся вопросом все чаще: а есть ли души?

Но задаемся молча – и потому мы рыбы,

и потому каждый вечер заканчивается нелепо и в душе.


ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ПЕТЕРБУРГУ


Блуждая по Петербургу, не доверяй дождю,

лакированных туфель не прячь под зонтом – бесполезно,

словно ладонь, толкующая о вселенской любви гвоздю,

ничего про это не знает тупое железо,

для него это лишь извращенная форма инцеста.

Находясь в вагоне метро, не читай реклам,

заслонись от попутчиков бессмысленным кортасаром,

помни, что все это происки танцующих лам и ламп,

что грозят только раком сетчатки, а не загаром,

что ты ничуть не счастливей, чем собиратель порожней тары.

В прокуренной комнате не садись играть в поддавки,

особенно со стаканами, особенно в белые ночи.

Не зарекайся жить до гробовой доски,

не забывай, что даже такие доски не прочны.

А в остальном – блуждая по Петербургу – иди, куда хочешь.


БУДТО


Будто всю ночь открывал глазом пивные бутылки,

плакал навзрыд и в небо кидал подковки,

будто самый невинный зэка в этой бутырке,

будто самый безногий калека на этой замшелой бровке,

будто бы саксофон, густо замешанный на морфине,

слепо втыкая в небо с жареной крыши, 

пальцами желтыми ковыряясь в многонедельной щетине,

ты привыкаешь к тому, что белые ночи дышат

в лицо едким запахом еды вчерашней,

и ты начинаешь все чаще просыпаться ночью.

Это просто такой дурдом, балаган, это всего лишь шашни

легкомысленной точки и надменного многоточия,

записанных где-то уже даже глубже подкорки,

на уровне линий сюжетных, повернутых круто

настолько, что безногий калека на заиндевевшей бровке

вспоминает одно только это волшебное слово – 

будто.


ПРО ЧАПАЯ


В дивных коричневых шортах, с тоской по девичьим песням

скачет Чапай на танке, скачет на форточке Цельсий,

следом за ними – книжка про водосточные трубы,

про то, что полки ложатся, словно на полку зубы,

про то, что над Обью полночь звенит комариной стаей,

а на Обводном канале в июле сугробы не тают.

Так уж случилось, братцы: Чапай не хотел быть поэтом.

В дивных коричневых шортах к нам идет одинокое лето.


ДОМОЙ


В громокипящем троллейбусе домой ехал,

не разбирая дороги, летел по кочкам.

Минус пятнадцати достиг термометр – важная веха,

и потому домой нужно ехать срочно.

Стремился вперед, вокруг ничего не видел,

глаза закрывал на ошибки в пути, проволочки:

часы не идут, но солнце еще в зените,

и нужно домой – к наступлению ночи.

Точка на карте – это еще не конец, правда?

Невыносимая слякоть, снежная каша, лужи.

Но, тем не менее, все же домой – надо.

Несмотря ни на что домой – нужно.


ПРО ДВОРНИКА


Дворник выходит в парк на тропу войны.

День ВДВ окончен и можно мести,

выметать из-под лавок августа тревожные сны

и обидчикам мертвых нелепо мстить.

Дворник идет на юг, в кармане его коньяк

наполняет дворника гордостью за доблестный труд,

стыд за собственный блог его погружает во мрак,

подталкивая спарить коньяк и брют.

Дворник просыпается рано, осматривает карманы,

но ищет не деньги, ищет просто предлог

не выходить на службу, войти в нирвану:

оттуда уже не нужно вести свой блог.

Ничего не находит, кроме метлы и лопаты,

утром покрыта инеем его черная полоса.

Дворник выходит в парк, выходит не ради зарплаты –

он чистит от снега лестницу в небеса.

 

ПРО ЧАРЛИ


Миры ворочались в голове,

слова булькали неуклюже во рту.

Закатилась пуговка, затерялась в траве,

ползает Чарли, плачет: никак не найду!

Город снов не готов к зиме.

На могиле мышонка лежат цветы.

Это безжалостнее вдвойне,

если случается с тем, кто не ты.

Съешь-ка, Чарли, пилюльку от головы.

Дон Хуан, убери свой пейот.

Соломон Давидович, вы правы,

но все проходит,

а это никак не пройдет.

Из знакомых рок-звезд в гости никто не зовет,

но Чарли не скучно, Чарли пишет дневник,

и если приглашают в запой, в полет – 

Чарли срывается в тот же миг,

несмотря на дождь, несмотря на мерзь

и на то, что ноябрь идет к концу.

Чарли был пешкой, теперь он ферзь.

И электроды ему к лицу.

Терапия снов. Чарли лежит на спине,

приближается сон, приближается потолок.

В городе снов начинается первый снег,

а Чарли лежит на спине и видит песок,

видит, как умирает индеец в прерии,

как казах умирает в степи.

Фармакология на доверии.

Не спи, Чарли.

Не спи.


ПРО ПОЛЛИ


Полли хочет крекер, а ей его не несут.

Слишком сложный заказ - не добавлять кунжут.

Повар в расстройстве ищет в аптечке жгут. 

Не выходи из кухни - иначе тебя убьют.

Не выходи из комы, из дома не выходи:

начнется лето и что-то замрет в груди,

пока же - как гвозди втыкаются в печень северные дожди

Не бойся, Полли, лето еще впереди.

Все еще впереди, Полли: январь, февраль,

ты еще спляшешь босая на плас Пигаль

глядя на перелет тучных куриных стай

прямо на кухню к повару. Он шепчет: безумно жаль,

но лето прошло, дружок, пока я писал стишок,

это наша с тобой судьба, Полли, наш moderate rock.

Съешь еще этих мягких булок и прими порошок.

С легким сердцем, Полли, провожаю тебя в мешок.

Не надо размазывать по губам золу и мел,

не надо кричать, если в глотку глядит прицел - 

это повар из кухни неторопливо ведет обстрел.

Все очень просто, Полли, крекер твой - подгорел.


ПРО МЕРТВЫХ


Ты напишешь для мертвых, но читать это будут живые

дома, в автобусах и метро на своих девайсах – 

про то, что мертвые больше не цепляются жизни за вымя, 

на нем лишь остались их отпечатки пальцев

Мертвая змея не шипит, не щебечет мертвый щегол,

мертвый клоун не бежит, задрав штаны, по арене,

мертвый пьяница лег навсегда под праздничный стол,

мертвая Барби почивает на мертвом Кене.

Только мертвые знают цену настоящей иронии,

только мертвые знают настоящую цену живым.

Было время однажды – мертвых грузили вагонами,

было время такое, что живых незаметно за ним.

В мертвом времени года ты пишешь для мертвых симфонию.

Самолеты бросают на кладбища бомбы как в воду котят,

а ты все пишешь для мертвых, свою продлевая агонию,

только мертвые этого от тебя не хотят.

Поэтому можешь и дальше спокойно шуршать газетой, 

лезть в интернет, притворяясь живым и страстным.

Мертвый охотник на мертвых поднимет ружье, стрельнет сигарету – 

и станет совсем не больно, совсем не страшно.

Ты видишь во сне пепел мертвых, пустые могилы,

летящие вдаль журавлиные мертвые стаи.

Ты пишешь, как пишут по мертвой воде острые вилы,

ты напишешь для мертвых – и никто этого не прочитает.


ЛЕТО


Кончилось время под проливным зонтом, 

суровый кулак с неба звезды собрал.

Возлюбленный май уснул корабельным сном,

не буди его - он уйдет от тебя в астрал.

Он уйдет от тебя гулять по чертогам снов, 

по дорогам вниз, по разрытым берлогам вдаль.

Он докажет другим верность твою и любовь, 

и король-дровосек подарит ему медаль.

Суровый кулак звезды собрал с небес, 

посшибал рога тому, кто зовется май.

Это июнь в твой город, как любовник в постель, пролез

и вцепился в тебя, и кричит:

родная, не выгоняй!

Он будет лежать под солнцем неделями напролет,

по его глазам мухи будут ходить,

но безжалостный календарь гвоздь ему в горло вобьет

и суровый кулак оборвет паутины нить.

Все дороги пройдены, теперь только сон-трава

будет вместо шнурков кеды твои оплетать.

Входит к тебе июль, радостен и кровав,

Входит к тебе июль - в лоно твое и кровать.

Он зовет тебя в жаркую степь потерь,

Зноем целует лоб и кусает смолой каблук, 

Но не бойся его, время ему - теперь,

а потом лишь суровый кулак и по крышке стук.

Этот последний, этот давно устал, 

этот и сам бы принял в грудь свою острый прут, 

он бы летал, но слезы его - кристалл,

тянут к земле. Август его зовут.

Он означает, что кончились времена,

что опустели стаканы и затупились ножи.

Сиди и кури безбоязненно у окна.

Суровый кулак позволит еще пожить.


ДИАЛОГ


Ты плачешь?

Нет, это оттепель, это летящий снег, 

это брызги машин и залитый водой переход,

это слишком короткий стэк на наш долгий век,

это шепот и сиплый крик, это iPod поет,

это весь твой ебаный небосвод

слезы льет.

А я нет, не плачу.

Ты, видимо, пьян?

Нет, это февральские фонари, они так роняют свет,

это закрытые магазины и блеск реклам,

это зубы подземки, это по ним течет блендамед,

это падает в сумерках сервер, это шатается храм,

это в него уходит твой блядский спам,

это он в хлам.

А я нет, я абсолютно трезв.

Ты врешь, наверное?

Нет, это такая правда, тебе она не по вкусу,

это скользкий каблук, это лужи, замерзшие по утру,

это вечная тьма, это попытки проснуться,

это нелепый, но ежедневный сердечный труд,

это гитарное хуево туруру,

что якобы все умрут.

А я нет.

И в этом я безусловно вру.

К списку номеров журнала «ЛИКБЕЗ» | К содержанию номера