АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Слепухин

Мертвые души. Стихотворения


БАШНЯ


За далекими кулисами мира
черной горою под снежной шапкой
на границе зримого и незримого,
высится одинокая башня.

В ее подножье сады и войны,
колесницы Гога и Магога,
штандарты и знамена
Третьего Интернационала,
свернутое небо
в медленном содроганье.

В одной из тысячи ниш-узилищ
на цепи сидит мармозетка,
когда-то игрунка, шалунья, а ныне
маркитантка в солдатских обносках.
Терпение и страдание,
страдание и терпение…

Лицо-маска, серое,
как море под крыльями чаек,
белые ободки зрачков,
отражения тех, кто смотрелся
в эти стекла раньше тебя.

Бесы и ангелы тащат пшеничные зерна,
черные стрекозы
пересекают болтливое море,
Господь закрывает лицо руками,
смерть завораживает слепотой силы.

Тяжелый, отнюдь, не блаженный сон,
путешествие души в ночные объятья.
Отпустишь веревку ко́локола,
удары – реже,
пока не наступит тишина,
от смерти неотличима.

Царствие оргий, резни и безумий.
Некуда торопиться,
сочтено, с точки зрения Вечности.
Кому же откроется новое
Небо,
земля под ногами?

От кеглей – до костылей,
от пеленок – до погребальных пелен…
Прачки на берегу Стикса,
пена, выступающая в уголках губ,
памяти Пемос и Тайд.

Обручи-серсо́, шарики и волчки…
Если мы перестанем крутиться,
то увидим,
увидим пустоты,
проходы меж бегущими днями.

Как видит их обезьянка,
каторжанка
Безумная Грета.


***
Вожди Чего-то и Еще Чего-то,
Покойники одетые в бахилы,
Смерть-доктор на трибуне мавзолея,
Погасших «я» торжественный флэшмоб.

В морозной свежести могильного покоя
Трехцветный обморок и воздух медвежатый,
Шестиугольное неистовство снежинок
И равнодушно-грозное Ничто…

В пустом нерасчлененном наши чувства
Теряют меру времени и смысла,
И мы несем в своем неизмеримом
Кабалистической угрозы торжество…

Обретший катарсис подобен дезертиру
Из круга заколоченного света,
Как чей-то сон, сбежавший за кулисы,
В размазанный размытый негатив…


ЗА-ДУШЕВНО


где в соты тыча личико
жужжит пчела билайн
хохочут павел чичиков
и гоголь николай


ранним утром
когда классовая мировая
борьба закончилась предчувствием
последних зим
смолили «Беломор»
у дровеника сарая
я и мой приятель
Архангелов Серафим

мумии грез
пеленала красным
таксидермистка-любительница
Аврора заря
набивала чучелко
до отказа разным
всяким неочемным
из бестолкового
словаря

мелкий пепел дрожал
в алебастровой урне
благовонная эссенция
капала из бачка
мы чего-то светлого
ожидали дурни
то ли пива «Балтика»
то ли белого бычка

внутрь умерших тел
по темным ступенькам
на три этажа
мимо ржавых часов
вечностей шмыгнула
летка-енька
гирьки жизни прожитой
в ладонях весов

кто же победил
в этой терке классовой
не ответят вожди
ушли на фронт
демоны-десантники
падают массово
пырят крылья веером
берут на понт

как и все порядочные
(и мертвые) души
мы упали отжались
тревоге – отбой
маски и щитки
очки беруши
все спокойно граждане
подтверди конвой

сладкий душок
формалина йода
дожиточный воздух
в пробитой груди
схорони в теплой матке
мать природа
паровоз отчаливай
в трубу не дуди



АДИАФОРА


Раисе Шиллимат

Шуршит в часах песок о черных людях.
Я слышу слабо. В сурдопереводе –
значки и вымарки о семиглавом звере,
об ангелах, одетых в облака.

Все поросло чернобылем бессонниц:
скорлупка полумесяца, космограф –
крылатый Дюрер, Пегниц еле слышный,
и всадники, и яблони в цвету…

Быть может, я внутри чужого мозга
бреду по вязкой франкфуртской дороге,
и ветер заплетает в кудри черви,
отбитые извилины мои?

Противно щелкает, свистит в мозгах навылет
поддельный сон осадочной породы.
Теперь не скрыться, самообнаружен,
Как бесполезный, в сущности, предмет…

***
На станции Ко тени серебряных ног,
Искрами выслеженные силуэты.
Торопливые пальцы – нерест миног –
Жадно заглатывают билеты.

Божок эбонитовый за стеклом –
Кассир татарин прижимает трубку.
Чей-то крик распался. Ржавый лом
Осыпается в тугоухую рубку.

Бедра, груди, затылки – пепел во тьму,
Время тлеть в пустоте, позабывши, кто ты.
Если знаешь, молчи – отчего, почему
Голоса из бездн вырывают пустоты.

Из окна скользит черным полозом лес,
Заплетается в мозг,
Мертвенеешь, плача.
Только зрячим видно, как полое вес
Обретает, свет за изнанку пряча.

***
В гаснущих сумерках – поддельные люди,
Черные десны, отвисшие губы.
Они выходят на промозглый ветер,
Трепетными ноздрями втягивают воздух.

Похоронная колонна за облаками
Растекается в бездонные полости неба,
Пахнет звездами, конторской пылью,
Испарения жизни, двойной, недоброй.

Продвигаясь вперед, распадается время,
Скрюченный серый дымок над окурком.
Мешковатые небеса, усталые люди…
Я не хочу быть послесвеченьем!


***
Totentanz траурно-мрачных стволов,
Колонна арестантов – несбывшихся грёз.
Блаженна невесомости мертвая зыбь,
Черная стужа в моей голове.

Тени-калеки сползают в углы,
Валятся, уродливые,
Бух-плюх, прыг-скок,
Я давно, давно, давно обогнал,
Тени, что когда-то хотели быть мной.

Тешил Дьявола, и – свет померк.
Сухие, как пергамент, стропила век.
Я потерялся, чтоб не нашли,
Не наказали – видеть насквозь.

***
язык угрозы еле различим
в лиловом мраке мартовского утра
хирея замерзает в небе солнце

с подбивкой серой плесени стоят
бокалы тополей полей испитых
и ржавый город на границе смерти
гнилые зубы хищно обнажает

о господи какой щербатый рот
котлов жаровен дым из дупел черных
бесполые как гипсовые слепки
окурки труб и запах немоты

я эпизод чужого эпизода
иного сновиденья сновиденье
еще не время вещи называть
придуманными всуе именами

***
Себя самого изгнав, рассеяв,
Собираю по крохам, ем пепел, как хлеб,
Плотно соткан воздух в городах амореев,
В него протискиваюсь, глуп, нелеп.

С трудом заполнил себя – собою,
Учтенный и не- в одном слились,
Нисходящий мотив поко́рен гобою,
А фановой трубе – подчиняется высь.

Перспектива тождеств? Большое сомнение.
В полутемных кварталах гудит психоз,
Утомление снов, в глазах роение –
То ли райских пчел, то ли адских ос…

***
в сизых сумерках лицо
черной массы мумиё
скалит желтые глаза
прячет в наволочку страх

слишком близко слишком здесь
сто шаров один в другом
я вобрал себя в себя
зная – улицы длинны

этот дом сгорает в ад
сотни «я» уходят в дым
по запретной полосе
по контрольно-следовой

тела внешние следы
причитанья обезьян
в этой яркой липкой тьме
обронил и не нашел

***
Стаи черных уродливых птиц, сгрудившиеся далеко,
выбивают частую дробь в предвкушении клева
мысли из воска.
Тощие женские груди, из которых ушло молоко,
сжимаются, опадают, стучатся во тьме бестолково поршни мозга.

Стиснутые, покосившиеся, как пассажиры метро,
платья ночных раздумий, сжеваны мною, смяты.
Что толку?
Контуры спальни тонут в липком клейком ситро.
Кукла, шарниры, бесформенный ком ваты –
в чулан, на полку!

Мысли ходят на четвереньках с высунутым языком,
за поворотом окаменевают в сгусток черный,
битум плавкий.
Глаз из далеких краев наливается кровью и молоком.
Колокольца, бубны, рога, охотничьи свистки, горны –
темный лес Кафки.

Так мы удаляемся от нас самих день за днем, день за днем,
выводим себя за ручку, желающие исчезновенья,
исхода из плоти,
по ту сторону внешних явлений, где потеряемся и заживем,
наконец, заживем, не на жизненное мгновенье –
а навсегда,
и – напротив.

ШЕЛЛИ

Ты, посетивший смутные места,
Мне рассказал о каменном колоссе,
Почившем за пределом пустоты
В малиновом от ужаса Востоке.
…Песком сбегало время под уклон,
Одетый в золотую кожу света,
Пустыни Озимандис, царь царей,
Восстал из контура неровной синей тени.
Голеностопы попирали остов
Увязшего в пространстве мегалита,
В подножье развалилась голова,
Страх заставлял вращаться небосвод.
Витийствовали губы медным светом:
«Воззри, скиталец, бесприютный духом,
На то, как смерть приобретает форму
В распаде тел, висящих в пустоте.
Я, закрывавший солнце царским пальцем,
Теперь лишь точка сна и невозврата,
Изъятая из праздного соблазна
Навечно быть заменою огня.
В самом себе мне многое открылось:
Свет жизни скуден, рассечен на части.
Он крошится в расточенном пространстве
На лепет, шорох, суету теней».

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера