АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Надин Лиллиан Глинская

Золотая книга памяти друзей музея А.С. ПУШКИНА. Глава из книги

 

 Виктор Урин (30 июня 1924, Харьков – 30 августа 2004, Нью-Йорк)

 

103-GlinskayaUrin

 

Что можно сказать о вдохновенном гении В. А. Урина?

Впервые я увидела Виктора Урина в клубе писателей, которым руководили Евгений и Евгения. В него я попала случайно, по предложению Марка Митника, так как он хотел показать мне писательско-поэтическую общественность Нью-Йорка. Состав этого клуба был разношёрстный - профессиональных литераторов в нём почти не было. Мне это все было совершенно не интересно, и я сидела в уголке, разглядывая публику.

Евгений Любин невероятно долго читал какой-то свой странный садомазохистический рассказ, и только потом дали слово Митнику. Он коротко рассказал об открытии музея А. С. Пушкина и представил меня как его директора. В то время Митник относился ко мне почти как к дочери, которой у него никогда не было, и даже с пафосом прочёл моё стихотворение "Лучше Пушкина не скажешь..." Народ вежливо поаплодировал, многие разглядывали меня с неудовольствием.

А возле окна стоял и глядел на меня явно заинтересованным немигающим хищным взглядом невысокий худощавый старик с растрёпанными седыми волосами и выразительным умным лицом библейского патриарха. Он резко выделялся на общем фоне. Одет он был вполне прилично и даже, я бы сказала, стильно - в добротную кожаную куртку и такие же добротные кожаные сапожки. Я обратила внимание на его искалеченную левую руку - и сердце моё пронзила острая жалость.

"Кто это?" - тихо спросила я Митника. - "Да это тут один местный сумасшедший, зачем он Вам нужен, Дина? На обратной дороге я Вам о нём расскажу, если Вы интересуетесь, а то при людях неудобно". В машине я повторила свой вопрос. - "Это Виктор Урин, - сказал Митник. - Когда-то он был хорошим поэтом, но здесь даром никому не нужен, поэтому, наверно, чокнулся на этой почве. Создал какую-то дурацкую организацию и, приехав к нам в Bronxhouse, требовал, чтоб его короновали, надев на голову шутовской колпак. Я его некоторое время терпел (всё-таки фронтовик), а потом сказал: "Вы, Виктор Аркадьевич, к нам в "Bronxhouse" больше не приходите".

И тут я вспомнила, что уже когда-то видела этого седого человека, а именно - на церемонии открытия музея А. С. Пушкина в апреле 97-го года. Мне кажется, что нас даже кто-то тогда познакомил, если не ошибаюсь, это был корреспондент Виктор Смольный. "Урин. Виктор Аркадьевич", - с достоинством, хорошо поставленным артистическим голосом представился мне старик. Вероятно, В. Урин хотел произвести впечатление своей звучный фамилией, но его имя ничего не пробудило в моей душе, так как я была далека от советской жизни и поэтому не поняла, что передо мной стоит известный поэт. Подскочил Митник, набычился и раздраженно сказал Урину: "Я уже составил весь регламент, и у нас нет времени для Вашего выступления. И вообще, я не понимаю, зачем Вы сюда явились".

Таким образом, Митник не дал В. А. Урину ни выступить, ни сесть за праздничный стол. Позже я узнала, что эти два человека терпеть не могли друг друга. Это были две диаметрально противоположные личности, как Моцарт и Сальери, - гений и серая посредственность. В. А. Урин был образованным человеком с чуткой, ранимой, пламенной душой. До эмиграции он был членом Союза писателей СССР и московской довольно скандальной знаменитостью. Митник же о своем образовании отмалчивался, говорил по-русски, коверкая слова, да ещё с очень сильным украинским акцентом. Однако наглости ему было не занимать, и поэтому он всегда чувствовал в себе большой внутренний потенциал, которому на "Радяньский Украине" просто не дали возможности развернуться. 

Таким образом, в день открытия музея при моем попустительстве М. Митник нанёс по самолюбию Виктора Аркадьевича очередной незаслуженный удар. В то время я ещё не понимала, что Митник вёл себя по-хамски по отношению к тем людям, на фоне которых он выглядел невыигрышно. Не понимала я тогда и того, что Митник работал не во имя идеи и не ради Пушкина, а просто открыл для себя театр, в котором развлекался, играя первую роль, да ещё и приобрёл при этом небольшую "кормушку". - "...имеющий глаза, да не видит..."

Постепенно отношения между администрацией музея А. С. Пушкина и "президентом " пушкинистов при Bronxhouse стали ухудшаться. Основные разногласия начались с того момента, когда М. Митник попытался всучить за $ 15.000 свой бесперспективный убыточный журнал вице-президенту Владимиру Орнышу-Полонскому, да ещё при этом хотел остаться главным редактором, т. е. всем руководить. Когда затея не удалась, это вызвало у него глухое раздражение, и Митник начал науськивать на меня прилепившуюся к нему В. Цырульникову, жившую нелегально в США. Кто-то ей подсказал, что если она будет иметь бизнес (мой музей), то это поможет с иммиграционными делами. Ходили слухи, что Митник, "позаимствовав" несколько пустых официальных бланков из Bronxhouse, писал для нее письма в Еmigration, что она очень важная, нужная и просто необходимая персона для США. Говорили также, что при людях он начал называть её "графиней Разумовской".

Раз в году пушкинское общество проводило поэтический конкурс. Минимальные деньги на премии выдавал русский отдел Bronxhouse, он же предоставлял бесплатное помещение для подведения итогов конкурса. Местные поэты присылали свои стихи, в основном далёкие от совершенства. Распределение премий шло по принципу аукциона: кто больше пожертвует на пушкинское общество, тот в первую очередь и станет лауреатом. Впрочем, изредка удавалось пробиться и некоторым талантливым авторам.

Стихи лауреатов давно уже не публиковались в отчётах для прессы, так как Митник боялся, что над ними будут смеяться, особенно в России и Израиле, которые изобилуют множеством литературных талантов. О качестве стихотворений, отобранных митниковским жюри, по существу сказал известный сценарист, поэт и писатель Г. С. Вогман: "...Но прочёл присланные вами стихи лауреатов - и мне стало тоскливо. А по поводу стихотворения “победительницы", которое вообще не является таковым, просто нечего сказать. Из кого состояло жюри? Впрочем, черт с ними...

Здоровья вам и счастья во всем! Привет мужу и сыну - верному соратнику в делах.

Ваш Георгий Вогман”

Основной массе участников конкурса выдавали плохонькие самодельные поощрительные грамоты. В зале собиралось довольно много народу, большую часть привозила Е. Лебедева из клуба КЛК, человек 30-40, остальные места были заняты друзьями и родственниками лауреатов и участников конкурса. Однажды в состав жюри был приглашен поэт Евгений Евтушенко. За участие в жюри ему заплатил Bronxhouse.

Пользуясь случаем, я хотела познакомиться, и заодно показать Евгению Евтушенко свое последнее стихотворение. Митник, который тогда уже относился ко мне довольно злобно, сказал, что стихотворение моё очень плохое и Евгений Александрович не сможет его прочитать. 

Стихотворение это было впоследствии опубликовано не только А. Б. Половцем в альманахе "Панорама" (Лос-Анджелес), но и многими газетами России, включая "Пушкинский Край". Вот  оно:

 

"К двухсотлетью А.С. Пушкина"

 

По голубому небосклону

Летит, искриста и горда,

В пыли космической зелёной

Порфироносная звезда.

 

Как неизбежность роковая,

Она летит из пустоты,

Блестящим шлейфом задевая

За колокольни и кресты.

 

Со всех сторон земного шара

Под гул восторженной молвы

На двухсотлетье юбиляра

Несут свои дары волхвы.

 

Звезда мистическою силой

Насквозь пронзает облака

И здесь, над Пушкинской могилой,

Вдруг застывает на века...

 

Незадолго до подведения итогов конкурса Митник неожиданно пригласил нас к себе домой. Мы сидели у него в гостях в Форт Ли, и вдруг он заявил: "Надин, наши дамы возмущаются, что Вы слишком экстравагантно одеваетесь, и говорят, что Вы хотите захватить моё место. Должность президента у нас не выборная, я здесь как царь и революции устраивать не позволю, поэтому с завтрашнего дня я передаю музей Валентине Цырульниковой, а в музеи России официально сообщу, что наш президиум постановил Вас уволить, и на этом мы с Вами расстанемся. И Вы больше можете к нам не приходить, и на конкурс к нам тоже не приходите."

"Пепел Клааса" стучал в моё сердце. Митника многие опасались, зная его скандальный и подлый характер. Он был мне не ровня, и делить с ним мне было нечего. "Президентствo" его мне было совершенно не нужно, но отдавать мною созданный музей А.С. Пушкина я не собиралась. Мгновенно сосредоточившись и вспомнив советы отца и бабушки, я деликатно сумела предотвратить наш разрыв - был заключён мир. Митник так растрогался, что даже вышел нас проводить, несмотря на плохую погоду. Прощаясь, он приобнял меня за плечи, а Владимиру крепко пожал руку. В душе моей кипели негодование и досада на себя самоё за то, что из добрых побуждений ввязавшись в это дело, я не только потратила массу средств и усилий, но и поставила себя на один уровень с людьми недостойными.

Заседание жюри конкурса проходило на квартире Митника, куда В. Полонский и привёз Е. А. Евтушенко. Консультацию с Александром Петровичем Межировым, который в то время уже был сильно болен, но тоже считался членом жюри, изобразили по телефону. Митник назначил Владимира ответственным секретарём жюри, поэтому я знала имена лауреатов и имела перед глазами тексты выигравших стихотворений задолго до оглашения результатов.

В день вручения премий мы все собрались в Bronxhouse. М. Митник главенствовал за большим столом на сцене, а по обе стороны от него сидели Евгений Александрович и я. Объявили результаты конкурса, и публика поприветствовала лауреатов. Потом Евгений Евтушенко под аплодисменты зала начал читать свои стихи.

И в это время сквозь растворенную дверь, упругой походкой старого, умудрённого опытом тигра, величественно прошествовал к сцене Виктор Урин, обвешанный музыкальной аппаратурой. Виктор Аркадьевич всегда был человеком "пиара", любил производить ошеломляющее впечатление и ценил славу, какой бы она ни была. Митник втянул голову в плечи. Урин нежно, по-дружески облобызался с Евтушенко и попросил разрешения выступить. Разумеется, Евгений Александрович не мог отказать в просьбе своему наставнику. Виктор Аркадьевич включил музыкальное сопровождение и начал читать. Откуда в его весьма тщедушном теле мог взяться такой громогласный, рокочущий, хорошо поставленный канторский голос? С первых слов в зале воцарилась полная тишина, даже стулья перестали скрипеть. А со сцены, плывя над головами и растворяясь в звенящем воздухе, как звуки набата, звучали проникновенные строки:

 

МИСТИЧЕСКАЯ БАЛЛАДА

О чудных мгновениях любви

 

В 1879-м году похоронная процессия Анны Керн повстречалась

с памятником Пушкина, который ввозили

в Москву через Тверские ворота.

 

Один из самых дивных дней России

Похож был на мистический озноб -

Скульптуру Пушкина в Москву ввозили,

И в тот же час - навстречу - чей-то гроб.

 

И мертвенно, из каменной дремоты,

От содрогания впадая в крен,

Увидев гроб, промолвил Пушкин:

"Кто ты?"

И донеслось в ответ:

"Я - Анна Керн,

Я - тайна из твоих стихов и писем..."

И Пушкин вскрикнул:

"Прелесть! Божество!

Мне кажется, я до сих пор зависим

От жаркого дыханья твоего..."

 

О, гармоничность тел, и душ, и сердца!

Вы не умрёте, если так близки,

Под шепоты пленительного секса

Признанье: "Умираю от тоски..."

 

И Анна молвила у постамента:

"Столетье за столетьем - не предел,

Прости меня за то, что постарела,

Но, слава Богу, ты - помолодел."

 

Пусть миру до бессмертья мало дела,

Но как бы ни был тлением пленён,

Да будет Пушкин,

Вечно молодея,

Для всех земель, религий и племён.

 

Да будет Пушкин наш

На перевалах

В хребтах веков у каждого костра,

Как пятиконтинентный запевала

Всемирных песен Братства и Добра!

 

Отпетая родней религиозной,

Оплаканная искрами дождя,

Простилась Анна с пушкинскою бронзой,

Из жизни Пушкина не уходя.

 

И продолжались чудные мгновенья,

И плыли сквозь народные мечты

ОНА -

Как мимолётное виденье,

И ОН -

Как гений чистой красоты.

И вечно будут выситься из гроба,

Из бронзы - тот мистический модерн,

Где, как Любовь, они бессмертны оба:

Бог Пушкин и Богиня Анна Керн.

 

Ошеломлённая, я встала с места. В зале творилось что-то невообразимое. У многих людей текли слёзы. Митник с каменным лицом смотрел в сторону. Последняя пассия Виктора Аркадьевича - Ирина Лазарева - бросилась обнимать Урина, всхлипывая и приговаривая: "Витенька, Витенька, любимый мой Витенька!" А на сцене стоял, кланяясь публике, настоящий Мастер, и седые кудри, как нимб, обрамляли его лицо. 

Обойдя стороной растерявшегося Евтушенко, который исподволь рассматривал мой белоснежный страусовый жакет и длинные ноги в чёрных замшевых сапогах выше колен, я подошла прямо к Урину и на весь зал сказала: "Виктор Аркадьевич, Вы - гениальный поэт!" И бурные овации зала подтвердили правоту моих слов.

Урин молча потянул меня за рукав в глубь сцены - в сторону от людей. - "Как я ждал этого момента, деточка, если бы Вы знали, как Вы мне нужны, мне Вас послал сам Б-г..." Ирина Лазарева вклинилась между нами и стала зазывать Урина к себе домой на свежий горячий борщ с пампушками. Поэт, величественно наклонив голову, отвечал: "Позже Иринушка, позже, борщ от меня не убежит" - и пошёл с нами к выходу.

Вернувшись ночью из ресторана, где звучали многочисленные тосты за талант и здоровье Виктора Урина, за процветание юного музея А.С. Пушкина в США и за нашу крепкую дружбу, я, не откладывая дела в долгий ящик, этой же ночью написала отчёт о подведении итогов последнего поэтического конкурса общества пушкинистов. В нём я указала имена лауреатов и привела полностью текст стихотворения, которое получило первую премию. Восторженно написала также о замечательном выступлении В. А. Урина и о впечатлении, произведённом чтением его "Мистической баллады" на публику. И отослала по факсу этот отчёт в большинство русскоязычных газет Нью-Йорка и в Россию. Перезвонили из "Санкт-Петербургских Ведомостей" и спросили: "Неужели это стихотворение получило первую премию? - Неудобно публиковать". Через несколько дней мой отчёт появился в большинстве газет, а в НРС даже напечатали полностью "Мистическую балладу".

В конце недели "президиум политбюро" пушкинского общества при Bronxhouse прислал мне повестку явиться на разборку, чтобы они могли лично осудить мою экстравагантную манеру одеваться и ужасно недостойное поведение. Наверное, в 37-м году меня по их доносу тут же без промедления уволокли бы в застенки НКВД. Но бывшие стукачи забыли, что мы уже давно покинули советский Мицраим (Египет) и живём в свободной стране. Мой сын Ричард очень веселился, прочитав факс. Подписан этот опус был В. Цырульниковой, но за "литературным стилем" явно проглядывали уши взбешённого Митника. Все отношения с обществом Митника мною были прерваны. После закрытия Академии им. Петра Великого музей А.С. Пушкина переехал в новое помещение. Митник и его приспешники писали на меня кляузы во все инстанции и даже в Россию, а в феврале 99-го года в газете НРС ими был опубликован "Указ" о закрытии музея Пушкина, к которому они уже давно не имели никакого отношения. Наш музей жил своей радостной замечательной жизнью, установил дружеские связи с многочисленными Пушкинскими музеями России и приобрёл много новых друзей - актёров, поэтов, художников, литераторов, музыкантов. В гостях у нас побывали многие знаменитости мирового масштаба. Появились новые замечательные экспонаты, некоторые были привезены из России в виде подарков.

Поэт В. Урин стал истинным другом музея и принимал самое активное участие во всех наших мероприятиях. В трудных жизненных ситуациях он всегда помогал музейной администрации своими ценными мудрыми советами и под разными псевдонимами регулярно публиковал в НРС статьи в защиту молодого музея А.С. Пушкина в Нью-Йорке.

Виктор Аркадьевич очень подружился с В. Орнышем-Полонским и с моим мужем Ростиславом. Когда мы приезжали к Урину в гости в его бруклинскую одинокую холостяцкую квартиру, поэт, вздыхая, иногда говорил: "Если бы вы знали, ребята, как мне необходимы деньги! Тысяч 150 помогли бы мне решить все мои литературные проблемы!" К сожалению, в то время ни у кого из нас не было таких денег. Частенько ему названивал Митник, уговаривая поэта перейти на свою сторону, и однажды мы случайно оказались свидетелями такого разговора. Урин с горечью сказал Митнику: "Очень вы меня оскорбляли и очень долго обижали, Марк Израйлевич. Больше сюда не звоните". И повесил трубку.

Виктор Аркадьевич был добрым, нежным и очень ранимым человеком. Говорят, что в Москве, получая гонорары за свои книги стихов, поэт тратил деньги, не считая, и всегда помогал друзьям в беде или в нужде. Оказавшись в эмиграции, он потерял своего основного читателя, но никогда не жаловался на свою жизнь, а всегда говорил, что он совершенно здоров, счастлив и будет жить до 100 лет. Когда поэта хотели оскорбить или унизить, он защищался и нападал первым. Урин был человеком благородным, никогда не выставлял напоказ свою боль и тщательно прятал раны, нанесённые в его горящее сердце жестокими недостойными людьми. Русской культуре и поэзии А. С. Пушкина Виктор Аркадьевич остался верен до конца.

Редактор журнала "Большой Вашингтон" Сергей Кузнецов, вернувшись из Москвы, спросил: "Надин, Вы не знаете, куда делся Виктор Аркадьевич Урин? Я звоню, а его телефон не отвечает". Я сказала: "Серёжа, Виктор Аркадьевич умер". - "Как умер? Он же говорил всем, что будет жить до 100 лет!" Я ответила: "Наверное, Б-гу Виктор Аркадьевич теперь нужнее там, чем здесь у нас, на земле..."

"...Человек не властен над Духом своим, чтобы удержать его. И нет власти у человека над днём смерти своей..."

          (Экклезиаст/ Мегилат Коэлет Шломо)

 

Редакция журнала не несет ответственности за содержание статей полемического характера.  

 

К списку номеров журнала «Слово-Word» | К содержанию номера