АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Слепухин

Призраки утешенья. Стихотворения




***
В середине
иль на исходе осени,
когда мы ближе всего
к смерти,
когда за окном опадает
минувшая часть дня,
нечто сыпучее
распространяется вширь, подчиняясь
неисчислимо зернистому ритму,
безбрежному,
как дождь или свет.

Дивные воскресные дни,
что я заменял любовью,
отречение старости,
подготовка к непостижимому,
к разумению того, что когда-то
принимали за настоящее,
эти дивные дни,
которые
заменили жизнью.

Влажная передозировка
странной любви к Богу.
Небо обтекло, как розовое
тело былой подруги.
Чёрная желчь – кипарисы,
рдяные потные флаги.
Протяни усталую руку,
останови треклятое солнце.

***

    я подожду тебя  молчанием у входа
                              А.П.

Мы снова вышли на промозглый ветер,
Забытый стог, пылал закат вдали,
Взъерошенные, путанные  мысли,
Как тени, наплывали друг на друга.
Брат смерти, сон, спускался на долину,
Но запахи фиалкового йода,
Стекавшие из вымерших растений,
Нас не могли взбодрить и отрезвить.
«Мир движется по правилам, запомни», –
Ты мне сказал и спрятал сигарету
В ладонь, несмелою струею
Гнусавой флейты полз усталый дым.
«Но если, все же, мы не принимаем
Навязанных нам кем-то, для чего-то
Законов, – для себя без спроса
Другие  открываем небеса».
Ты замолчал, твой профиль заострился,
Страх, круглый, плотный, ношей загрудинной
Сползал на землю стопудовой гирей
И горловые звуки испускал.
И небосвод качнулся непривычно,
И мы переглянулись: сдвиг по фазе.
Был День Шестой, День сотворенья – Бога.
Он, третий лишний, нас у входа ждал.

***

                     В. К.

И что же нам в строчке итога
достанется кроме седин?
«В раю отдыхают от Бога»,  –
заметил философ один.
Такая вот, братцы, накладка,
на хитрые задницы болт,
анархия – мать их порядка,
паршивых значений default.
Где фраер – помятые джинсы
и пицца в усталой руке?
Контактные потные линзы
в заоблачном том далеке?
Пылятся Его циркуляры
в конторских небесных шкафах
и ангелы курят сигары,
кольцо на пустых головах.
Короткий стручок фюзеляжа,
и киль приторочен к крылам,
хоть раз бы слетела пропажа
по нашим житейским делам.

Ну что ты! Клиент недоступен!
На базу уехал с утра.
А в нашей коллекторной люмпен
подох. Уж такая игра.
Скупой ритуал перехода –
крещенье, венчанье, уход.
Метафоры злые – Природа
и этот патлатый урод.
А козыри пахли иначе,
как зеленью пахнут башли.
Увы, но бомжу при раздаче
лишь двойки и тройки пришли…

ГЛУПОЕ  СЕРДЦЕ

I
Уймитесь, парения жизни!
Рассейтесь в слоистом тумане!
Изыди, дыхание мумий,
Сухого томления морочь!

В зерне, истлевающем в почве,
Незрима родильная сила,
Двусмысленность жизни и смерти,
Гниющие ревность и страх.

Замри муравьём в эпоксиде,
Тщеславное тленное тело,
Ты долго и жадно мечтало
О чем-то надуманно вечном.

Мне снится ребенок у бездны,
Песчаная буря абубу,
Границы израненной плоти,
Кричащая маска лица.
Мои опьянённые губы.
Под ветром холодные плечи.

II
Смотри: проступают давно позабытые лица,
И прошлое вновь просияло в твоем  настоящем,
И вздрогнуло сердце, и звоном зашлось, колоколясь,
Надеждой неясной напрасно опять обманулось.

Суставами пальцев глаза протираешь,  как прежде,
И ждёшь, не дождёшься, когда животворное солнце
Вернет  – о, дразнящее! – тех, кого страстно любили,
Но не удержали, и небу, и ветру отдали.

Боюсь, в этой тьме, этом свете, пылающем чёрном,
Мы не опознаем родные чужие друг друга.
Ты мимо пройдешь, только шепотом, шорохом скорбным
Твой шаг обозначит смущением сотканный воздух.
Я плачу, я стражду, душа истомилась в разлуке!

III
На сгусток осмысленный праха
С неясной мишенью в середке,
Напялю одёжки-обмотки,
Пошлю в безразличное место.

Всю ночь зарастали, устали
На кладбище стежки-дорожки,
Души помутневшая плашка
В пруду расползалась кувшинкой.

Прощай, отлученная мною,
Ушедшая в смятые травы,
В холодные сжатые губы,
В бессмертья неясные ноты.

Аккорды желтеющих клавиш,
На фотке смеющийся мальчик,
В бумаге распятое тело
Рекламою судного дня.
О, глупое, глупое сердце,
Когда перестанешь ты биться?

КОМЕДИЯ  БУНТА

Пребывая в теле темном,
Скроенном из красной ткани,
Куришь в тусклых коридорах,
Глупо шаришь по углам,
Выворачивая икры,
Чуть вихляя тощим задом,
Сам себя за неименьем
Хочешь в койку затащить.

Ты на дне себя с рожденья,
Тварь без имени и пола,
Нет ни ужаса, ни света
Под прикрытием лица.
На большом экране сопли,
Миловидная наружность,
Та, что выдумал однажды
И за пазуху сложил.

Тело движется, плетется
Вслед за призраком наружным,
Дустом травит трюм вонючий,
Гулко ухает волной,
Бестолковая зверюшка
В стенку лапкою стучится,
Герметическая урна
Равнодушна и глуха.

Тайны тлена и распада
Анатомии могильной:
Нарезай круги в бараке,
Забродивший материал.
Смерть внутри, а жизнь – снаружи,
Только б вырваться и смыться
В расточение пространства,
Наскрести на колобок…

***
Вошла,
обнажённая по-осеннему,
малодушно теряя
листвы нательное золото,
бесшумная ольха,
меняющая мягкие иглы
на временных границах
надежды и плоти.

Луговые цветы,
горные склоны, свежесть,
холодок, затекающий
в  ржаво-бурые недра.
Нагота
мерцает, лучится,
поют стебельки,
текут подземные воды.

Летом вся жизнь, как правило,
начинается ночью,
осенью тьма
натекает густотой расплаты.
Вот и лету конец,
оно обмануло.
Солнечное подобие,
отвяжись, изыди.

ВСЕНОЩНО

проснуться около…  вот спящая жена
журнал часы на бортике дивана
лицо потрогай ты ли убедись
соприкоснись
с холодным и безличным

в небытии прописан против воли
не можешь контролировать распада
остановить текущий в формалине
дыханья пар что был всегда тобой

крик боли приглушён не предназначен
для слуха вашего в тяжёлой тёплой ртути
где вещи замерли голодные шакалы
и ожидая жертву залегли


***
За кухонным столом, один, бездомно…
Любовь моя – отсохшая рука.
Я потерял себя
в тебе –
фантомно,
на чёрный день
забыт наверняка.

Сидеть и слушать дождь,
быть может, я – внутри…
Уходит в рваный ритм
оборванное сердце –
коровье молоко,
запёкшееся в бри,
лепёшка, нашатырь,
щепотка перца.

***
Пылко и сбивчиво
сокровенное
вскрыто и постигнуто,
но не мной,
не мной…
Совершённое нами в прошлом
часто
совершено не нами.
Распятая на дыбе женщина
неожиданно
оказывается чужой женой
(не моей виной),
акварельной зелёной луной
с недорисованными
в спешке глазами.

Ах, эти сомнения,
надрывные жалобы болотных птиц!
Коснувшись крылышками мёда,
мы намертво в нём увязаем.
Упущенные возможности
окаменевают,
как пепел опавших ресниц,
как скольжение лиц,
когда мы друг в друге
от прикосновенья
сгораем.

***
Утешь меня на райском языке,
Задышливом, чахоточным Ursprache,
Ты видишь: ночь в карминовой рубахе
В ладонь стекает по моей руке
Предвестием.
Щербатый кракелюр
На полотне, приглаженном и голом,
Рвет кожицу надрезом и  уколом
И мечет боль за вздыбленный  бордюр.
За темноту якина и боаза
Перемещает вещи и людей
В круг маленьких, но гадких лебедей,
Под медный череп рокового таза…

***
Смятенье,  шёпот рваной шторы,
Ты в мягкой клетке рук чернильных,
И тянешь голоса тушёвкой
Желанья нудную ириску.

Напрасно ветер раздвигает
Небес остывшие колени,
Течёт слюной. Отсрочка в сексе
Всегда начало близкой смерти.

Мы не похожи, нож и ложка.
Латунью глупой мутно светишь,
Со стуком падаешь под ноги,
Я – горла твоего касаюсь.

***
Окурки, сплющенные в проволке травы.
Я обломил себя рудольфовалентино.
Шерше ля фам – занудная рутина,
И член не поднимает головы…
Осела боль досады и утраты,
Но заперт наглухо, бесполо изнутри.
Лукавый секс, готовь свои домкраты,
Быть может, кукарекну на два-три.
Инфляция услуг. Эрот не вольтерьянец,
Его смущает запах изо рта.
Мой жиголо, Der Tod, зовет на танец.
Пыльца цветов, свист птиц, и… пустота.
Домашнее животное, бесстыже
Гляжу, как ты… кому б ни отдалась,
Становишься все ближе, ближе, ближе,
В паху рождая суицид и страсть.  
Кусты косматые, стеклянные стрекозы…
Отвергнутая женщина страшна,
Когда, не изменив любовной позы,
В глаза смеётся, посылая на…

ТЕРЯЯСЬ  В  СЖАТИЯХ  
И  РАЗРЕЖЕНЬЯХ


Затеяв ужаса привычную утряску,
Колотится и не довольно местом…
Глаза и губы вклеены в гримаску,
Лицо разладилось,
Бежит сердитым тестом.

Горючие ключицы и колени,
Густой помады жирное объятье,
Степной пожар
Долиной смертной тени
Испепеляет ситцевое платье.
Я шел за нею путаной глиссадой,
Всё глубже запах в ноздри набивался,
Трусцою нервной – в темный угол сада,
Где белым ситцем дьявол извивался.

В переплетенье глаз – призыв мгновенья,
Пунцовый  рот раздавлен поцелуем,
Метанье головы, оцепененье,
Власть каменела, столбенела буем.

Сгреб, вывернул. Шипит, давясь слезами –
Беспомощно и бешено, и жалко,
Стекает крик туманными низами,
В усердном ритме пыточное жалко.

…Обмякли серой массою безвольно,
Раздробленные в рыхлую породу.
Надменность собственника:
«Милая, не больно?»

Сверкание стрекоз колеблет воду…

***
Вылезла из кровати, в руке помутневший бокал,
Оттиск алой помады на стекле непристойно повис,
Всклокоченная, помятая, кто тебя ночь таскал?
Слабые руки бросила безвольно на стол, вниз.

Жалостную влюбленность требуешь, или собачье смирение?
Перед тем, как нырнуть в подсознательное, я еще поцелуй хочу,
Чтоб превратиться в зной, опустошительное землетрясение.
Убрать закрылки! Белая метка! Автопилот – лечу!

***
Шатенка-осень за окном
Листвы струит неясный свет,
Сулит любви двойную жизнь.

Заблудший мелкий дух, как пёс,
Хвостом виляет и скулит,
Хозяйский ищет поводок.

Любовь должна надеть на смерть
Личину, чтоб не умереть.
Мы ищем призрак утешенья.

Я лёг на голую кровать,
А мог – на голую  тебя,
Ложь во спасенье за окном,
Но смерть не знает соответствий.

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера