АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Ивкин

Диагональ: плотский верлибр Александра Корамыслова

от я назвал файл «плотский верлибр», Саша порадовался, прочитал как «эротический», всё, можно больше об эротике в этом тексте не говорить. Нет, это не рекламная фишка: в стихах Саши эротических символов много, целых два (или четыре?), в разных ракурсах, но обозначают они совсем другие вещи.

Знаешь, я – лишь Божий член
в презервативе общественного сознания.
Тычусь, суюсь повсюду - увы, бесплодно…

Как-то так принято считать, что поэзия – это о душе, к вопросам плоти она отношения не имеет, а если и появляются «Занавешенные картинки», то обязательно в дымке декаданса и разложения личности. С Александром Корамысловым всё переворачивается с ног на голову, словно то, что он пишет – не серьёзно, игра ума. А потом эта игра оказывается игрой осмысления.
Телесность, плотскость в стихах АК (так я дальше буду обозначать автора) прежде всего рефлексивна, самосозерцательна; но если перед зеркалом, то зеркалом памяти, зеркалом поколения, а не одинокого мужчины в прокуренной комнате.

В своё время мы очень и очень погоризонтали.
В постелях, с любимыми и так.

А некоторые тогда же очень и очень повертикали.
В  храмах и приравненных к ним мастерских.

Давно уже и нам пора вертикать.
А мы, в лучшем случае, диагонаем.

Вон, смотри, ещё одна парочка
подиагонала через парк…

Символы «лингама и йони» в текстах АК – дела земные, а вот вещный мир – ближе к вечному, вещи – всегда знаки, указания. Даже если они отрывочны и неразборчивы.

...Или мои ботинки.

На левом – передняя верхняя часть
постоянно устремлена к небесам –
то есть, отклеилась от подошвы.

На правом – шнурок постоянно
завязывается в очень тугие и сложные –
поистине кармические узлы.

Так и хожу. Пока...

Неразборчивость, спутанность – первичное состояние мира АК. Он для того и пишет, чтобы развязать, развернуть, разобраться в происходящем. И его стихи похожи на металлические трубы, обёрнутые мешковиной: на ощупь – мягкие, а врежешься плечом – мало не покажется. За внешней иронией и простотой прячется беспомощность и усердие сохранить хотя бы имеющееся.

глупый пишет,
как он провёл лето
умный пишет,
как лето провело его

предприимчивый пишет,
как он и лето провели друг друга
а я читаю,
как лето пишет
горячими вилами
по мутной воде
нрзб нрзб нрзб

Когда не можешь играть по чужим правилам, то придумываешь свои. Если в большой комнате несколько человек начинают не в такт барабанить ладонями, то в итоге все выбивают единый ритм. Это ритм того, кто наиболее уверенно вёл собственную партию. И АК между образностью и изобразительностью выбирает узкую тропу символизма. Он не идёт вслед за звуком, но и не пишет прозу в столбик; найдя обрывочность вещных сигналов, в них и копается. Прилагательное, необязательное, второстепенное становится определяющим, по- и про-ясняющим.

Все дети по-своему исключительны.
Некоторые – по правилам о прилагательных.

У Ильи Петровича Чайковского
был стеклянный ребёнок,
у Ганса Христиана Андерсена – оловянный,
у папы Карло – деревянный...
Но много ли счастья выпало им в этой жизни,
практикующей бои без правил?

Пётр Ильич – разбился о быт,
стойкий солдатик – не устоял перед дедовщиной,
Буратино, как стало известно из огненно-жёлтой прессы,
сгорел – и не в сказочном очаге, а на работе...

А ты... Ты купаешься в счастье, малыш.
Но скажи, пенопластовый мой,
ты не боишься утонуть?

Та же ситуация и с мифологией, историей, литературой: персонажи АК – наспех выструганные Буратино, которые существовать не должны, но они существуют. АК бережно очищает реальных людей от правдоподобия, пропускает через фильтр юмора, но от этого неуклюжие качества соседа АК вдруг получают обоснования, становятся не только зримыми, но и оправданными. Это имена, обросшие телом, вынужденные жить в новых, не литературных условиях.

Соломон

Царь Соломон перевоплотился в России.
Работает в провинциальном ЖЭУ сантехником.
Слывёт незаменимым специалистом.

Каждый раз, когда возникают особенно сложные засоры –
и не помогают ни вантуз, ни трос, ни другие приспособления –
«Ничего, ничего» – еле слышно шепчет он,
извлекает из кармана своё знаменитое кольцо (на стальной леске) –
и опускает в канализацию,
приговаривая: «И это пройдёт...»

Проходит.

Ну, так что у вас не царское дело?

Так и себя АК в конце концов по теории относительности выводит с должности «Божьего члена» до Самого. Лепит из повседневного.

Каждое Божье утро
Он варит гречневую кашу.

Чувствуя жар Его огня,
она горячо вздыхает:
«Господи, прости меня, гречневую!».

Он прощает её,
помазывает елеем,
нежно помешивает –
и, не давая остыть, поглощает.

И правильно делает:
не падшим же приживальщикам-дармоедам
оставлять её, рассыпчато-сосредоточенную...

Аминь!

И всё это очень уютно и удобно в условиях собственного мира. Если бы это было так, то не о чем говорить: пишет человек для самого себя, хорошо ему… Но я предупреждал о том, что под мешковиной у АК – металлические трубы. Остаются откуда-то на тебе синяки и ссадины, после чтения. Повисают в голове его корамысли, возвращаешься к его историям о «Юном Онане», об «оргазме расставания с прошлым», о рождении «от балды прикола». Открываешь, перечитываешь, вспоминаешь доверительную (какую-то даже бардовскую) интонацию его речи, не подразумевающую той самой иронии, которой пропитано всё Корамысловское существо. В вытащенном наружу противоречии, в обнажённых абсурде и парадоксе и заключается самая мякотка поэзии АК. В злой клоунаде, за которой горечи больше, чем в любом патриотическом призыве.

Маленькие пираньи
на золотых крючках у Сатаны
часто-часто дышат:
Надо легитимизировать коррупцию!
Ведь она существует как данность!

Завтра те же маленькие пираньи
на тех же золотых крючках
снова будут часто-часто раздувать жабры:
Надо легитимизировать наркоманию!
Ведь она существует как данность!

Послезавтра – станут часто-часто стучать зубками:
Надо легитимизировать детскую проституцию!
Ведь она существует как данность!

…А на крутом бережке Стикса горит Вечный костерок,
пахнет серой, варится адская ушица…

Как славно, что мои пескари
всегда премудры и молчаливы –
рядом, на бережке пологом, размышляет Андрей,
разматывая серебряную Господню леску…

Вот и молчит «премудрый пескарь» из города Воткинска, понимая, что криком ничего не добьёшься. Пишет по воде. Для того, кто научился читать его «нрзб». Тянет свою леску, по диагонали.

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера