АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Дарья Овсянникова

В конце зимы


Как же я здорово повеселился в этот вечер. Вокруг темно – хоть глаз выколи; помню еще, проходившие мимо долговязые женщины жаловались на то, что в одних местах фонарей много, а в других – ни одного. А я именно там и был – там, где нет ни одного фонаря. Зачем мне фонари? -  в карманах моих поистрепавшихся брюк был простор, приятный холодок каплями стекал по спине. Не знаю, правда, к чему я об этом.

Из каких-то подворотен послышался женский хохоток. Я прислушался: говорили, конечно же, о мужчинах. Не очень-то лестно, надо заметить.

- …и прощай мои деньги – вот так. Эта скотина все промотала до последнего гроша. Да и пусть бы на что-нибудь достойное, а то…

- Можно подумать, ты сама такая уж достойная. Поэтому ни капельки не удивительно, что он тратит деньги на таких же, как ты.

- Ох, только послушайте! Ха-ха! Прямо смешно даже.

- И не говори, самой смешно! – и девушки начали громко смеяться.

Я глянул за угол – возле черного входа (в какое-то заведение, надо полагать) стояли две очень откровенно зрелые девицы и курили сигареты в темной бумаге. Над проржавевшей дверью висела лампочка без плафона, поэтому девиц разглядеть было трудно, и к тому же свет бил в глаза, что весьма неудобно. Можно было только разобрать, что они выглядят столь же ярко, сколько и безвкусно. Хотя, вообще-то, отчасти и в подобных дамочках была своя прелесть – они же развратны не по опытности своей, не потому, что познали жизнь во всех ее проявлениях, а просто от наивности.

Вечер был очень полный, яркий; мимо проходили люди – не слишком часто, но в достаточном количестве, и я чувствовал одеколоны и табак, слышал позвякивание бус и сережек, стук каблуков, ощущал мягкие иглы меховых воротников и зефирное прикосновение легких шарфиков. Мне всегда нравилось наблюдать за людьми на улицах: вот пышнотелая женщина, скорее, похожая на тумбочку, нежели на человека, вот мужчина с лошадиными зубами, еще женщина, но теперь уже с обвисшей грудью и похожая на обезьяну (слишком выдающиеся надбровные дуги – если вы посмотрите на изображение питекантропа, то поймете, о чем я говорю)… Их очень много. И я всегда чувствую себя  как… очень странно чувствую.

Но в основном по пути домой ничего необычного не было. Я прошел мимо старого парка с нерабочим фонтаном, мимо, кажется, школы и чего-то еще – не запоминал. Просто шел и больше глазел на людей и на свои ботинки, чем на здания вокруг. Помню только, что  тогда и правда было слишком много погасших фонарей. И пока я месил дорожную грязь своими башмаками, я, Виктор, даже не заметил, как прошел мимо гремящих дверей какого-то места, вроде «public place», которые освещались желтыми лампочками; пришлось вернуться.

Я почувствовал в животе странный укол смятения, когда подошел – никакого грохота не было, было, напротив, тихо, только золотистые лампочки издавали едва заметное гудение. Я толкнул дверь –  и она распахнулась в заваленный тенями коридор…
Внутри все стены были занавешены бархатными тканями, и я ощущал себя будто в длинном шатре. Все тот же золотистый свет, только теперь уже с примесью зеленого – такой густой, болотный оттенок. К ткани были  прикреплены блестки и пайетки, поэтому иногда она ярко вспыхивала, отчего у меня внутри все замирало и напрягалось; воздух был душен и пах затхлой одеждой. Не так-то просто было стряхнуть с себя ощущение того, что цирк уже уехал, а я – остался, один в большой, угасшей палатке.

Постепенно становилось темнее, и я уже вовсе ничего не видел. В голове сразу возникли воспоминания прочитанных мною книг, по спине пополз жуткий холодок. Вообще-то, конечно, ничего удивительного нет в том, что я зашел в это место, удивительно то, что я не ушел оттуда. В самом деле – пока я не видел даже барной стойки, где можно было бы попросить налить мне выпить. Я вспомнил, как оставил в клубе, на пуфиках, пару девушек, как пошел домой пораньше, чтобы наутро мне не было стыдно перед собой, когда я увижу лицо одной из них рядом со своей подушкой… Хотя, они просили остаться. Я улыбнулся – совершенно невольно; я весело провел сегодняшний вечер.

- Ах, черт!... – вырвалось у меня, когда я уткнулся носом в тяжелые портьеры. Напуган, пожалуй, неверное определение. Я был… удивлен? Думаю, да – удивлен.

Я нащупал щель в портьерах и прошел внутрь…

…и оказался в небольшой комнате, похожей… тоже на шатер, но ткань вокруг была тоньше и – странно – сквозь нее пробивался слабый, желто-коричневый свет. Комната оказалось совсем маленькой; я удивился тому, что все предметы в ней расположены так близко ко мне. Тут же меня окутала духота ее тесноты; будто бы меня всего завернули в толстое одеяло, через которое сложно дышать. Я, однако, вдохнул. И не смог выдохнуть от того, что увидел.

На резной кушетке лежала женщина. Во всем облике ее – и в прическе, и в сажевых волосах, в одежде и подведенных глазах, сквозило что-то от египетских цариц. Лицо женщины решительно ничего не выражало, оно будто было погружено в какую-то грезу, но не в приятную. Скорее, напротив – в чересчур осознанную и неспокойную. Мне сразу пришла в голову мысль, что с таким лицом жрецы могли бы убивать своих жертв, почему-то представлялось, что взгляд их такой же невидящий и темный.

Рядом с кушеткой стоял столик, за которым, спиной к ней, сидел старик. В обычном моем расположении духа его вид мог бы меня повеселить: темно-синий халат, колпак, свисающий назад, длинная, седая борода – не иначе как он сошел со страниц детских книг. Он что-то писал. И, казалось, совершенно меня не замечал.

Ну конечно - они или не видели меня, или не хотели признавать, что видят. Или…

Я все еще стоял, набрав в легкие воздуха, сам того не замечая. Тут сердце больно дернулось в груди, и я вышел из оцепенения, и тут же старик развернулся на стуле к недвижно лежащей женщине, она моргнула, встала, развернулась ко мне спиной и все закончилось.

Или нет? Теперь я уже сидел прямо на полу за низким, дряхлым столом. Комната тоже была очень неприглядна – повсюду пыль, кусочки краски, отпавшие от стен, никакой мебели, кроме стола, не было. Под потолком на проводах болталась лампочка без абажура. Здесь явно давно никто не жил.

А напротив меня сидели двое – девочка и мужчина. Девочка сильно бросалась в глаза как совершенно инородный элемент – ухоженная, со светлыми длинными волосами и красивым, умным лицом. И платье на ней было совершенно чистое. Она больше всего походила на опрятную куклу, которую кто-то наряжает и очень сильно любит. Девочка неотрывно смотрела на мужчину – в ее глазах читались любопытство и, как будто бы, странное сомнение. А вот мужчину сомнения явно раздирали изнутри – он сосредоточенно смотрел в одну точку на столе, казалось, было слышно, как работает его голова, как спешат, давя друг друга, его мысли. Он явно не решался смотреть на девочку, которая, при каждом его движении отводила взгляд. Вообще в нем угадывалось нечто бесовское – во всем нем, даже в его торчащих волосах. Он сидел и кусал свои губы.

Я было открыл рот, но тут их взгляды нащупали друг друга и обоим будто бы стало больно от того, что они там увидели. Я же перестал видеть, слышать и ощущать. Я несся в темноту. Я летел, пока меня кто-то не позвал. Впереди, по большому коридору, бежала смеющаяся светловолосая девчонка и, поддавшись детской приязни и всепрощению, позвала меня по имени:

- Мефистофель…

Мы стали, мы были одним – я, раздираемый сомнениями, раздираемый самим собой, и она, которая могла только любить. Я приблизился мгновенно, я был страшен и я был зол на ее доверчивость. Я подумал, что она заплачет и закроется рукой, но она только качнулась назад от удивления. В ее глазах не было места страху. Я закрыл и снова открыл глаза.

В ухо мне громко каркнула ворона. Я помотал головой из стороны в сторону… Кто же я? Я ощупал свою грудь, лицо, волосы.

Открыв глаза, я обнаружил, что я – Виктор и что лежу в сугробе.

Мимо носа пронесся еле заметный запах светлых, длинных волос… С тех пор, казалось, прошло много лет. Мне решительно непонятно было, что происходит вокруг. Я перебрал в памяти все, что произошло – была осень, я вошел в дверь, а оказалось, что в шатер, там были женщина, старик, девочка и... Но когда я произнес это все про себя, стало очевидным, что это мало походит на правду.

Оперевшись на подтаявший грязный снег, я поднялся, огляделся, и сердце мое упало куда-то в живот: по тротуару, метрах в пяти, бежал рысцой черный, трехголовый пес.

Я заморгал и хотел, видимо, что-то сказать, только не знаю, что. Это был не пес с тремя головами – это были три совершенно одинаковые собаки, которые бежали рядом. Но во мне что-то перевернулось, и я почувствовал, как чувствуют при тошноте привкус рвоты во рту, что прежним это что-то никогда не станет.

- Я – Виктор, - сказал я самому себе вслух.

Ворона, отлетевшая от меня, когда я очнулся, снова громко каркнула, и я поспешил прочь.

К списку номеров журнала «Тело Поэзии» | К содержанию номера