АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Слепухин

Се, Человек. Стихотворения


КОЗЬМА&ДАМИАН

на иконе смеркается бело
наступает больничная ночь
и вздыхает Козьма то и дело
и спешит Дамиану помочь

назначающий Слово над ними
безысходность роняет как прах
и читает глазами сухими
Дамиана густеющий страх


***
Сущий во мне помимо меня,
Как же нам тесно вдвоем!
В зрелой пшенице плешь ячменя
Спелый теснит объем.

Мертвый младенец, зародыш богов,
Обызвествленный хитин.
Хрустни, но выдави из оков,
Чтобы вздохнуть:
Один!

ECCE  HOMO

Ау, ты слышишь: гулок рокот прялок.
Се, Человек. Меж ёлок и моталок
Дефис и прочерк, порванная нить.
Он суетен, тревожен и взволнован,
Длиннотный стан нечетко разлинован,
И жалобную ноту не испить.

Вот облачко на постаревшем небе.
Предчувствие? Предвестие? Молебен?
Простужена латунная  гортань.
Преодолеть незримые границы
Нет помыслов, а хочется присниться
В эдемскую сиреневую рань.

Но небо – отраженье вверх ногами
Бумажных силуэтов оригами,
И согнут по пунктиру горизонт,
На плоскости линованного дома
Дыра окна, как бездна… Ecce Homo,
Не вымерший, но одинокий дронт…

ЖИТИЕ


Что собачка, в соломке лежу,
Коль накормят, а коли нет…
На Печору, как по ножу
Спелой кровью стекает свет.
Нетерпимостью обуян,
Малодушием не убит.
Бесприютен тимьян, бурьян,
Белоталом душа болит.
Долго ль муки сии терпеть,
Пустозёрую жизнь губя,
И кропить, и кадить, корпеть,
Обнажая, как боль, Тебя?

IMITATIO  DEI


по талии шнурок отстроченный наплечник
обхват полуобхват и припуск не пустяк
Бог кривобок сутул одышливый сердечник
замеры на глазок   не выправить никак

едва соштуковал по выкройке-основе
прочь вытачки стежки и плечевые швы
Бог-вымысел готов ловлю тебя на слове
в сиамских зеркалах не различимы вы

но что мой друг не так
в чем недовольство Богом
в нем воплотилось то чего не избежал
ущербный истукан сидит в углу убого
и ты его отверг и смертью наказал

заядлый атеист художник без модели
портняжка  бедовой бог кройки и шитья
жизнь рвется вкривь и вкось
и ждешь на той неделе
вернется прежний Бог
неупраздненным «я»

В  КЕЛЬЕ

Его сквозь него не видно, также, как меня – сквозь меня,
Миф  стеллажей книжных, сновидение в сновиденье,
Я ем пепел, как хлеб, ненавидя себя, любя,
Наверно, в разумении Бога, все это не имеет значенья.

Безличное мертвое существо – кто-то один из нас,
Старик за столом что-то пишет, пишет, и не меняет позу.
Очертания стропил и балок, тесно двум парам глаз,
Перед прыжком сердце к земле припадает, тая угрозу.

Лежу, воображая драму, лучшие реплики себе забрал –
С обвинениями, звучащими неопровержимо из нутряного.
Я –  льва библейского чучело, сдавленный рык, оскал,
Высматриваю в пустоте жертву, фальшивого Иеронима, едва живого.

Держу свои обещания Господу, Иероним – нет, нет!
Прикидывается, что сошел с ума, или же повзрослел некстати,
Засыпая, мысли уводит в дым, в очертанья безлюдных планет,
Там Дерево Жизни возносится, и он рубит его в кровати.

Средь тварей, что ползают в прахе, человек несчастнее всех,
Время через него перекатывается, возвращается, исчезает.
Молитвы очищают воздух, но не достигают вех,
А то, что мы, корни, о́тмерли, Дерево – не замечает.

ISTEKEIT

Бытийствовать,
став частью обстановки,
смирясь, что телик заморозил мóзги.
Теперь ты – фри под голубым и клейким.
Хрусти, и, может,
что-то  перетрешь.

Твой мастер Экхарт,
дядька башковитый,
сутулится в углу под образами,
бормочет торопливо: “Din-don, Dio!”,
а дождь идет,
но Dio – ни гу-гу…

Куда запропастилась эта искра,
такая махонькая серная головка,
пугливый зайчик стеклышка слепого?
Чулан велик, и пыли до фига…

Бытийствуешь,
плед натянув на уши,
а пальцы фар
проткнули дождь глубоко,
и тьма размазана.
И снова помутнело.
Должно быть, Экхарт,
матерясь, свалил…

***
Необитаемо внутри,
Лишь пепел сумерек зеленый.

Собака жертву над кустом
Традиционную приносит,
Мигалка по небу летит,
Сигнализация рыдает,
Скулит в настенной конуре
Часов замученная птица.

Я знаю Кто
все это сочиняет.

Один из игроков
в глухие телефоны.

DASEIN

Уединение с самим собой
До убеждения, что ты «в себе»,
В своем уме,
А на чужой разбой –
Отбой, забой, ни «ме», ни «бе».

Наивный Хайдеггер, материя – уют.
Софа, трюмо, глухие стены, пыль.
Отсутствие.
Тебя нигде не ждут,
А бытие – всего лишь быль.

Свершение? Зачем оно, старик?
Сам говорил, в конце концов – конец.
Чик выпадет тебе или чирик,
Уединись в отсутствии, мертвец.  

***
Чудовищем бесформенным на стуле
Спит предрассветный сумрак межевой,
То тень моя в бессменном карауле
Пьет амальгамы холод ножевой.

Опавший лист кружится заоконно,
Шаманской пляской половецки пьян,
Чужие тени прочь несутся конно
В густеющий египетский сарьян.

Но верится, что зеркало не вечно.
Бей изнутри, кроши его, петух!
Пусти во тьму, путь выжигая свечно,
Спасителя, не названного вслух.

***
И видится: в пустой зеркальной раме
По руслам высохших и онемевших рек
Плывет во тьме, скользя вперед ногами,
Навстречу незнакомый человек.

С дрожащей и надкусанной губою,
Разметкой звезд  на голубых щеках
Он протечет меж мною и тобою
В кошмар бессмыслицы,
Как бесприютный страх.

***
Темно и холодно, клокочущая гать.
В ней хвост-ищейка тонущей кометы.
Ночное зрение: гасить и зажигать
Недвижные бездушные предметы.

Я знаю смерть, давно при ней служу,
Материи прозектор и анатом,
Спускаюсь в ад по ржавому ножу,
Чтоб расчленило на абсурд и атом.

В подшерстке ночи человечий сор –
Окурки слов, обертки злых обличий.
Вьюнок тоски вплетается в узор,
Ор птичий, бор уступок и приличий.

Упрятать, ликвидировать, изъять,
В смородину зрачков законопатить
Дух-абсолют, и не посметь опять
Сжигать, палить, на фейерверки тратить.

Ни жив, ни мертв, но рыскаю, как пес,
В метафизических ландшафтах де Кирико.
И нюх пропал, и глаз бельмом зарос,
И в горле – ком безмолвия и крика.

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера