АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Алексей Чипига

Хранитель вечера

Собственно, все современники сходились в одном: в нём было очарование некого исхода, отсвет вечерних эпох. Цветаева назвала своё эссе о нём (и не только о нём, а о погибшем прошлом) «Нездешний вечер», слегка изменив строку его стихотворения и увидев в нём посланца благородства и 18-го века с огромными завораживающими глазами и с «отлетающим мизинцем чаепития».
Ахматова, стремившаяся и ставшая-таки Пиковой Дамой Серебряного века, т.е. волшебной старухой, хранящей тайну баснословных времён молодости, назвала его в «Поэме без героя» «изящнейшим Сатаной», объясняя это недоумённым читателям легендарной вседозволенностью нашего героя.
Максимилиан Волошин (ещё один любитель древностей) видел в его облике черты египетской мумии, которой «каким-то колдовским образом возвращены ум и память».
Ирина Одоевцева подмечает в нём даже какую-то старушечью мелочность и суетливость (рядом с египетской мумией Волошина особенно колоритное замечание).
Итак, все отмечают в Михаиле Алексеевиче Кузмине некий отблеск прошедшего, словно видят его в вечернем освещении.
Таков и знаменитый сомовский портрет Кузмина: смесь Мефистофеля и «юноши бледного», искушающего и искушаемого.
Кажется, вся его биография вырастает из таких искушений, о которых с милой несерьёзностью поведано в стихах и дневниках и которые по прошествии лет выглядят лубками в витрине антикварной лавки. Диву даёшься: неужели всё это – и ярославско-саратовское детство, и петербургская консерватория, и поездка в Египет, и олонецкие скиты, и страстное увлечение  футуризмом, революцией и Маяковским – принадлежит одной судьбе, может быть не прихотью, не вольнодумной эскападой, а новым раскрытием человеческого и поэтического дара? Неужели всё это было всерьёз?
Ирина Одоевцева вспоминает, как в голодном Петрограде 20-х годов возвращалась с Кузминым из очереди за пайком, и Кузмин рассказывал про своё богоискательство и свои грехи, про стыд за них, пока вдруг не понял, что «всё хорошо».
В его стихах это «хорошо» (не маяковское, кузминское) – безразлично усталое, небрежно кокетливое, маленькое тихое «хорошо» внутри огромного и грозного Всегда.
Мой друг уехал без прощанья,
Оставив мне картонный домик.
Милый подарок, ты – намёк или предсказанье?
Мой друг – бездушный насмешник или нежный комик?
Кажется, и «бездушный насмешник», и «нежный комик» тут одинаково равноценны по воздушной непринуждённости даруемых «другу» эпитетов, да и не похоже, чтобы герой стихотворения чувствовал себя покинутым влюблённым. В интонации сквозит скорей очаровательное любование своим недоумением, как если бы он удивился неожиданному повороту сюжета в любимой книге.
Словно кто с утомлённым изяществом балованного старца – ребёнка расположил кубики – слова в заведомо привлекательную комбинацию, внимая  непринуждённости «подслушанных вздохов о детстве», не в силах отказать себе в этой слабости.
И ещё кажется, что и его «Александрийские песни», полные остывающего сладострастия и вечерней  нежности, и религиозные гимны, и кокетливые «песенки», и экспрессионистическая «Форель» были для него коллекционированием всего того «хорошего», с чем столкнулось воображение и что напоминает о себе коллекцией написанных стихов, картонных шутливых домиков, оставленных неизвестным Другом.
Казанова был в конце жизни библиотекарем. Наверно, в том была шутка судьбы, решившей, что состарившемуся сластолюбцу на исходе дней подобают сласти иного рода  - что ему под стать хранить плоды жизненного опыта человечества.
Кузмин тоже похож на библиотекаря, на этого хранителя вечера жизни: с вкрадчивым голосом и ласковой улыбкой (ласково –коварной улыбкой, чтоб заманить!) приступает он к своим шалостям – обязанностям, храня неисчислимые тома своей жизни и лишь под большой секрет выдавая что-то почитать посетителям.
Библиотекарь – тайник.
Библиотекарь – искуситель.
Говорят, последние слова поэта на этой земле были: «главное всё сделано, остались одни детали». Не знаю, с какой интонацией он их произносил, но подозреваю, с лёгким изумлением покинутого ими человека: он ведь любил детали, то, как они как бы сами собой, небрежно складываются в законченные стихи и события.
Как они сложились в ясный, немного беззаботный, немного интригующий (всё по чуть-чуть – чтоб дать разрастись тому, что за скобками) вечер своего хранителя:
А знаете? Ведь я хотел сначала
Двенадцать месяцев изобразить
И каждому придумать назначенье
В кругу занятий лёгких и влюблённых.
А вот что получилось! Видно, я
И не влюблён, да и отяжелел.
Толпой нахлынули воспоминанья,
Отрывки из прочитанных романов,
Покойники смешалися с живыми,
И так всё перепуталось, что я
И сам не рад, что всё это затеял.
Двенадцать месяцев я сохранил
И приблизительную дал погоду,-
И то не плохо. И потом я верю,
Что лёд разбить возможно для форели,
Когда она упорна. Вот и всё.

К списку номеров журнала «» | К содержанию номера