АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Строганов

Купание Ягнатьева. Роман. Глава 4

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



Глава четвертая

ДРУЖБЫ - ПОЛНЫЕ ЧАШИ СЛЕЗ

Все, нет больше крупных бабочек

Сальвадор Дали




Человек не рождается демиургом. Он становится таковым, под воздействием тех или иных обстоятельств.

Наклонности, талант, врожденная наблюдательность, проницательность, воля, безусловно, имеют значение, но значение это несопоставимо мельче значения обстоятельств.

Это следует признать.

К сожалению.

Состоявшись, демиург, уже сам формирует обстоятельства. Но и это происходит вне его стремлений, желаний, влечений, воли.

Так что самого человека и нет, как будто.

Так уж получается.

Только блики, только отражения его.

Слова его.

Слова опасны.

Даже сказанные походя, необдуманно, мимолетом, обращенные в будущее слова могут стать пророческими и переменить всякую судьбу, в том числе и судьбу самого нечаянного оракула.

Что же касается карт, это только видимость, что они - слепки провидения, на деле же, напротив, провидение зависит от их порядка.

Все могло бы сложиться иначе, когда бы гадалка ни разложила пасьянс.

Притом гадалка может быть очень хорошим, душевным человеком и искренне желать вам добра, но разве зависит от нее что-нибудь?

Слова - грех и карты - грех.

И шахматы, по большому счету, грех, ибо это упражнение на властолюбие, суть, беспощадность и коварство.

Всякая игра - охота наизнанку.  



ИЗ ПИСЬМА Н.В. ГОГОЛЯ А.О. СМИРНОВОЙ



Была у меня, точно, гордость, но не моим настоящим, не теми свойствами, которыми владел я; гордость будущим шевелилась в груди - тем, что представлялось мне впереди, счастливым открытием, которым угодно было, вследствие Божией милости, озарить мою душу. Открытием, что можно быть далеко лучше того, чем есть человек, что есть средства и что для любви… Но некстати я заговорил о том, чего еще нет. Поверьте, я хорошо знаю, что я слишком дрянь. И всегда чувствовал более или менее, что в настоящем состоянии моем я дрянь и все дрянь, что ни делается мною, кроме того, что Богу угодно было внушить мне сделать, да и то было сделано мною далеко не так, как следует. - Но рука моя устает. Друг мой, укрепимся духом! Примем все, что ни посылается нам Богом, и возлюбим все посылаемое, и, как бы ни показалось оно горько, примем за самый сладкий дар от руки его. Злое не посылается Богом, но попускается им для того только, чтобы мы в это время сильней обратились к нему, прижались бы ближе к нему, как дитя к матери при виде испугавшего его предмета, испросив у него силу против зла. Итак, возрадуемся приходу зла как возможности приблизиться ближе к Богу.*



Ах, как жаль будет, когда кто-нибудь из тех, что называют себя проницательными людьми, однажды скажет, - Жива-то одна Москва.

Жива Москва, а вот Россия умерла.

От пьянства.

От пьянства, да.

Как могло это случиться?

Любила очень.

Вот именно, любила очень.

Нет, этого не может быть!

Решительно не может быть!

Тому есть множество доказательств, первейшим из которых являются все еще рождающиеся дети.

И женщины, конечно женщины, женщины, разумеется, коим Господь запас прочности и рассудка дал.



ЖЕНЩИНЫ



Ах, женщины, женщины!



ГАДАНИЕ



Тем временем в Бокове раскладываются карты.

Лилия-Лилит раскладывает карты.

Клавдия раскладывает карты.  

Любушка-голубушка раскладывает карты.  

Липочка раскладывает картиночки.

Берта Наумовна раскладывает карты.

Зинка раскладывает картинки.

Валентина, дай ей Бог здоровья, раскладывает карты.  

Вапрвара Васильевна, Царствие ей Небесное, раскладывает карты.  

Мила вся горит, но раскладывает карты.

Патрикеевна раскладывает карты.

Оленька раскладывает карты.

Вика раскладывает карты.

Полина Сергеевна раскладывает карты.

Всего - тринадцать.

Четыре раза по три и еще одна - Липочка.



ПЛАТОНОВ



Хочется есть.

«Естество свое берет» - это я уже вспоминаю Платонова.

Его герой, кажется, Федор Пухов, на гробе собственной жены уплетал колбасу, а мне бы сейчас мандариновую дольку - во рту солоно и сухо.



Если вы еще не забыли, уже в первой главе заявлено, что (цитирую себя) ассистент кафедры нормальной физиологии боковского медицинского университета Алексей Ильич Ягнатьев сделался стеклодувом двадцать восьмого февраля 2006 года в половине девятого вечера после полудня. Но, коль скоро, в первой части романа автору как будто удалось убежать от времени, во второй части ему ничего не стоит поменять и число, и время суток, и даже год.

Было бы желание, как говорится.



МАНДАРИНЫ



Это к тому, что в годы моей юности одним из символов новогодних праздников были мандарины.

Запах мандаринов не спутаешь с запахом родственных им апельсинов, хотя и те и другие состоят из долек.



ЦИТАТЫ



И Федор Пухов и ихтиандр - лишние люди.  

Роман можно было бы назвать «Цитаты».

«Цитаты или Энди Уорхолл».

«Энди Уорхолл или цитаты».

Или просто «Энди», как бы имея в виду Уорхолла, но разве он - единственный Энди? Мало ли на свете белом не менее достойных Энди, о которых мы ничегошеньки не знаем?



Не получается у нас жить одной большой семьей.

Каждое утро усаживаться за завтраком.

Молиться, беседовать, смеяться, возможно, читать стихи, бросать под стол косточки.

Рыбьи - котам, говяжьи - собакам.

От куриных не отказались бы ни те, ни другие.

На мой взгляд, весьма оптимистичная картина, вполне в духе «Энди».



РОМАН



Просто «Энди».



МОЙ ЯПОНЕЦ



А знаете, отчего японец остался в далеком Бокове?

Отчего хотя бы душа его тотчас после подмены, когда это сделалось возможным, не устремилась домой?

Именно здесь в русской провинции он впервые столкнулся с чудом.

То необъяснимое, что увидел он в окне однажды, потрясло его и лишило воли.  

На его глазах белый, черный, серый изжелта, зернистый, неповоротливый, комаром звенящий дворик стал покрываться тишайшими зелеными островами. Острова, точно в испарине от росы, дышали и улыбались ему. Пожалуй, впервые в своей жизни он ощутил то нежное волнение, что принято называть покоем.

Сосредоточенность, напряжение, мука ожидания, усталость в мгновение ока покинули его.

Так рвется гулкая голубая жилка, удерживающая воздушного змея.

Так происходит погружение в облака.

Мечи, шелковые кисти и красные барабаны оставили его сознание и карамельными игрушками устроились в спаленке прошлого.

Отпустила боль побоев.

Жажда мщения обратилась в лень, и впервые за много лет он услышал пение птиц.  

Нега и безмятежность.  

Наверняка и в Японии творятся чудеса, да еще какие, но наш японец столкнулся с чудом именно в Бокове.

Сразу после подмены (надеюсь, теперь вы уже понимаете, о чем я говорю).



А, может статься, все было проще. Дед-фронтовик, стоя возле окна, что-нибудь в мае, когда распускается листва, неожиданно для самого себя впервые пожалел его.

Обласкал в своей памяти.

Такое нередко случается с фронтовиками.

Знаю не понаслышке.

Ничего странного. Ведь в сравнении с дедом этот пленный японец был совсем мальчишкой.

Мальчиком.



МАЛЬЧИКИ

  

Мальчики никогда не взрослеют.

Кажется, я уже говорил об этом.

Мальчики не взрослеют и помнят побои всю жизнь, как будто это случилось только вчера.

Алексея Ильича Ягнатьева к счастью не били в детстве.



Если вы вдохновитесь моим героем, и вам захочется, чтобы ваш сын стал демиургом, его ни в коем случае нельзя бить. Обладая необходимыми задатками, он на определенном этапе, вследствие побоев, может свернуть с заданного пути и сделаться, скажем, революционером.

Как Вагнер.

В Японии обожают Вагнера.

И в России обожают Вагнера.

Впрочем, я не уверен, что Вагнера били в детстве.

Но в музыке он, безусловно, совершил переворот.

Да только ли в музыке?

Я уже докладывал, что совершенно не боюсь банальностей.

И меня в детстве никто пальцем не тронул.

Табу и побои не связаны между собой.



Интересно, часто ли выпивает Даная?

Это очень и очень опасно при ее профессии.



АЛКОГОЛЬ



Мой хороший знакомый, активный член общества анонимных алкоголиков, рассказывал о своей встрече с одним барменом. Некогда весельчак и балагур, а ныне раскаявшийся молодой человек, несмотря на золотистый глянец завязывающегося после удачного визита к наркологу жирка, выглядевший много старше своих лет, выйдя к трибуне так и не смог выступить перед товарищами по несчастью. Он только дрожал мелкой дрожью, лил слезы и повторял одно и то же, - Ни будь… ни будь… ни будь…

Вот что водка делает со своими волонтерами.



АМЕРИКАНСКИЙ ДОЛЛАР



Американский доллар Алексей Ильич увидел впервые, будучи уже зрелым человеком. В период накопления капитала. Валентин Кузьмич показал ему диковинный шершавый клочок материи. Тщательнейшим образом изучив банкноту, Ягнатьев произнес, - Вы обратили внимание на то, что изображено здесь? Пирамида. Это предупреждение всем нам.

Попытка сослуживцев получить от него хотя бы какие-нибудь пояснения насчет этой загадочной фразы не увенчались успехом. До конца рабочего дня Ягнатьев пребывал в задумчивости, а по возвращении домой тотчас завалился спать.

Однажды, задолго до знакомства с долларом, Алеша получил письмо с каллиграфически выведенным своим адресом и именем. Распечатав конверт, он обнаружил чистый лист бумаги. Это событие отчего-то взволновало его. Предполагаю, что нечто подобное он испытал и теперь.

Думаю, со временем будет создано общество анонимных любителей денег.



Не каждому дано быть демиургом.

Побои  и наказания - настоящая бомба для энтропии.

Сексологи утверждают, что побои и наказания имеют важнейшее значение в формировании сексуальности.



БОКОВ



И теперь отдельные чудаки строят пирамиды. В Бокове, в районе свалки выстроены три пирамиды. Кем, неизвестно. Их сразу не обнаружить. Издалека кажется, что это самые обыкновенные груды мусора. По мере приближения к ним, уверенность, что это хлам, и не больше, возрастает. Но, с высоты птичьего полета картина меняется. С высоты птичьего полета поражает удивительная симметрия этих розоватых, излучающих мягкое свечение строений, окруженных необычайно яркой травой летом и девственно-белым снегом зимой.



Удивительно восприимчив русский народ ко всевозможным заморским чудесам. При этом далеко не всегда осознает он целесообразность тех или иных заимствований. Однако магическое влечение к непознанному принуждает его принимать и лелеять чуждые предметы и явления впрок, на черный день, на всякий случай, а пуще того, в назидание будущим поколениям. Справедливости ради следует заметить, что с подобными приобретениями и расстаются в России легко (вспомните французский язык позапрошлого века), но след остается, и если вы встречаете человека грассирующего, не сомневайтесь, кто-то из его предков владел парижским или прованским диалектом лучше, чем родной речью.            



РИХАРД ВАГНЕР



Музыка Вагнера безумно сексуальна.

Иную музыку не мог создать человек, заявивший своему другу фон Бюлову, - Вы нужны мне оба!



Вагнер был женат вторым браком на внебрачной дочери Франца Листа - Козиме. Она была прежде женой известного дирижера и пианиста - Ганса фон Бюлова, главного помощника Вагнера с середины по конец 1860-х годов. У них было двое детей. Вагнер был старше Козимы на 21 год. Их роман развивался прямо на глазах у Бюлова, который впал в депрессию, провел значительное время в психиатрической клинике, но поступил приказ от Вагнера - Вы нужны мне оба!..

В июне 1865 года фон Бюлов дирижировал в Мюнхене премьерой оперы Вагнера «Тристан и Изольда». В процессе репетиций и на премьере Вагнер был исключительно доволен работой своего дирижера. - Он усвоил малейшие нюансы всех моих намерений, - говорил он. В известной книге «Мифы и Маэстро» Норман Лебрехт пришел к выводу, что Бюлов был совершенно подавлен волей Вагнера, которого он воспринимал как своего «суррогатного» отца, а Козиму - трансформацией своей холодной матери.**



ПЕДАГОГИКА

    

Безусловно, педагогика - штука очень и очень влиятельная. Да только часто приходится сталкиваться с тем, что педагогика оказывается сама по себе, а жизнь - сама по себе.

Ибо нет критериев.

Нет, и не может быть.



Надобно каким-то образом отрываться от темы женщин.

Но как это сделать, когда сам Ягнатьев то и дело возвращается к ней?

Он не хочет думать о женщинах, старается изо всех сил, но это так трудно. Понимаю его, но с ужасом думаю о том, что если так будет продолжаться, вместо романа-трактата, вместо романа-приключения и романа-симфонии получиться слезливый дамский роман с ангелами и кружевами.  

Вот уже, кажется, пустота, ее Величество спешит мне на помощь, стремясь облегчить страдания моего героя, вот уже голова его наполняется гулом безвременья, недоумение скатывается теплой волной вниз по позвоночнику, сладкая тьма окутывает его воображение, но сам по себе, зажигается упрямый мятежный светлячок, - Что такое эти тринадцать женщин?

Почему тринадцать?



НУМЕРОЛОГИЯ



Согласно нумерологии число тринадцать при сложении единицы и тройки дает устойчивое (элементарное) число четыре (обратите внимание на число главы). Так что, имея в уме «чертову дюжину», мы имеем дело с числом четыре, а собственно тринадцать является всего лишь его отражением. Вот почему с детских лет знакомая нам ловушка для примет и суеверий каждый раз оказывается пустой.

Итак.

1.                                Значение числа по пифагорейской школе.

Число четыре - из четырех точек образуется первая трехмерная фигура. Это пространственная структура или порядок проявления; статичное в противоположность динамичному и цикличному. Целость, совокупность, полнота, солидарность, земля, порядок, рациональное, мера, относительность, справедливость. Четыре стороны света, времени года, ветра, стороны квадрата. В пифагорействе четверка означает совершенство, гармоничную пропорцию, справедливость, землю. Четыре - число клятвы пифагорейцев. Символизм числа четыре происходит от символизма квадрата и четырехконечного креста. Четырехконечный крест - более распространенная эмблема целостности, это четыре направления космоса.

2.                                Значение числа по Агриппе.

Число четыре - означает устойчивость и прочность. Его надежность представлена квадратом - сторонами космоса, временами года и элементами огня, земли, воздуха и воды. Это самое примитивное число.

3. Значение числа по урокам учителя Миннезингера, иерархии Светлого братства.

Число четыре - это есть стадия дискретности, то есть происходит проявление разрывов. До этого было непрерывное течение бытия, а в числе 4 зашифровано прерывание и нарушение порядка.

4. Значение числа по планетам.

Число четыре - Меркурий. Это число учения, получения информации, быстрого реагирования и быстрого изменения; это умственная деятельность. Это проводник, который определяет контакты, перемещения. Меркурий - посредник, он воспринимает влияние сил духа и направляет их в реальную жизнь, символизирует физические данные, ловкость, приспособляемость, остроумие, молодость. На физическом уровне - дыхательная система и руки.

5. Значение числа по каббалистической нумерологии.

Четыре - Квартернер. Закон. Универсальная стабильность, четыре буквы YHVH означали непроизносимое имя Бога Израиля. Двенадцать колен Израилевых группировались под четырьмя эмблемами: человек, лев, вол и орел.

6. Значение числа по Фэн-шуй.

Четыре  - приносит несчастье, поскольку ее название созвучно со словом «сы» - смерть. Медленный прогресс. Может означать пару без потомства. Чтобы избежать негативного влияния четверки и комбинаций цифр, в которых содержится четверка, это число обводится кругом. Еще действеннее - красный круг. Красный цвет представляет огонь, сжигающий все негативное. Предприятия, у которых вначале или в конце телефонного номера появляется 4, могут терять клиентов.

7. Значение числа по китайскому народному трактованию.

Четыре - как «смерть».

8. Значение числа по традиционной китайской нумерологии.

Четыре - символ медленного, преодолевающего преграды, но неуклонного прогресса.

9. Значение числа по Скотт Каннингем (учебник по колдовству).

Четыре - элементы, Духи камней, ветра, времена года.

10. Значение числа в обыденном понимании.

Число четыре - цифра четвёрка. Четвёрку можно представить как отделение двумерного пространства мысли от изначальной точки: 1 + 3. а можно представить, как пересечение двух одномерных пространств: 2 + 2, что и будет представлять собой языческий символ Бога - крест. Точка пересечения двух этих пространств будет принадлежать им обоим, следовательно, будет считаться точкой баланса сил и энергий. Благодаря такому количеству направлений действия сил число четыре становится подвижным, как вода. Таким образом, четвёрка представляет собой слияние сущности духовной с сущностью телесной, что для человека будет означать силу, красоту и здоровье, а для окружающего мира Бога живого, то есть природу. Если мы рассмотрим четвёрку как элементный крест, то мы обнаружим, что он может быть с восходящей (освобождённой) и нисходящей (поглощённой) энергией, что приводит к сгущению или разрежению вещества.

Число четыре также довольно часто используется в амулетах самого разного происхождения. Так, египетские амулеты с этим числом, как правило, апеллируют к четырем временам года или к четырем сыновьям Гора. В Библии мы находим, например, четыре Евангелия. Многие греческие и римские философы говорили о четырех элементах, или стихиях: воде, огне, земле и воздухе - как об основе нашего мира. Одно из центральных понятий иудаизма - тетраграмматон.

В разговоре мы чаще всего употребляем четыре, в понятии устойчивости - четыре колеса, четыре ножки стула, четыре лапы и т.д.

11. Значение числа по Авестийской системе.

Значение числа четыре - положительные качества: предприимчивость, практичность, стабильность, систематичность, надежность, доверие, преуспевание, честность, искренность, вера, упорство, стойкость, выносливость, постоянство, терпеливость, самодостаточность, последовательность, логичность поступков, приверженность выбранному пути, самоконтроль.

Негативные качества: уныние, лень, скупость, ревность, тугодумие, упрямство, консерватизм, обман, клевета, воровство, паразитизм, ленивость, непоследовательность, нетерпеливость, несговорчивость, необязательность.*****



Что же, многое прояснилось.

Вообще-то, последовательный поиск закономерностей, на мой взгляд  - прямой путь к сумасшествию.

Все же хорошо, что Ягнатьев не знаком с нумерологией. Демиург - продукт вдохновения, образа, а не расчета.

Бог с ней, с нумерологией!

Примем во внимание только тот факт, что эти женщины явились, будущему демиургу в момент его становления, довольно болезненный момент.

Так складывается жизнь всех мужчин в России - приходит женщина.

Или приходят женщины.

Так было всегда.

И никогда не изменится.

И что тратить время, размышляя над этим?

Остается только смириться.

Да разве не я заявлял, что всякий роман пишется вне воли его автора, во всяком случае, при минимальном его участии, сам по себе?



ИСТОРИЯ ЛЮБВИ



И вообще, роман, по определению - история любви.



Утешаю себя.

Утешаю.    



АРИК ШУМАН



Арик Шуман имел привычку складывать деньги рисунок к рисунку.



Все чаще приходится сталкиваться с людьми, похожими на рыб.

Прежде в большинстве своем прохожие напоминали животных и птиц. Теперь - рыбы. Даже женщины.

Неужели быть таки потопу?

Образ женщины возвращается то и дело.

И зачем тому сопротивляться?      

Все же это роман, пусть и напоминающий фрагментами трактат.

Роман об энтропии и броуновском движении.

Иными словами - о неприкаянной любви.

Любовь всегда неприкаянна.

Ответственно заявляю как физиолог.

Почему тринадцать?

А почему бы и нет?

Вот и весь сказ!

И как легко и хорошо на душе!

Хорошо, видимо, жить на островах.

Почему?

Не знаю.

Так в голову пришло.

Блестящий ответ самому себе!

Налью себе рюмочку коньяку и поставлю что-нибудь из Вагнера.



ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ



В возрасте четырнадцати лет Алексей Ильич Ягнатьев упал в обморок на премьере «Летучего голландца». Это случилось в буфете театра, и его падение произвело на публику не меньшее впечатление, чем гремучая песнь Вагнера.



МОЙ ЯПОНЕЦ



Наполняю две рюмки. Одну из них ставлю на подоконник. Для японца. Знаю, что рюмка останется нетронутой, но это не значит, что мой поступок бессмыслен.

Кое-кому довольно и запаха, - как говаривал один мой знакомый, активный член общества анонимных алкоголиков.



ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ



Ницше писал, - Летучий голландец проповедует возвышенное учение, что женщина привязывает и самого непостоянного, на языке Вагнера, «спасает».

Тут мы позволим себе вопрос. Положим, что это правда; разве это является уже вместе с тем и желательным?

- Что выйдет из «вечного жида», которого боготворит и привязывает к себе женщина? Он только перестанет быть вечным; он женится, он перестает уже интересовать нас.

Переводя на язык действительности: опасность художников, гениев - а ведь это и есть «вечные жиды» - кроется в женщине: обожающие женщины являются их гибелью. Почти ни у кого нет достаточно характера, чтобы не быть погубленным – «спасенным», когда он чувствует, что к нему относятся как к богу - он тотчас же опускается до женщины.

Мужчина - трус перед всем Вечно-Женственным; это знают бабенки. - Во многих случаях женской любви, и, быть может, как раз в самых выдающихся, любовь есть лишь более тонкий паразитизм, внедрение себя в чужую душу, порою даже в чужую плоть - ах! всегда с какими большими расходами для «хозяина»!..***



В возрасте девяти лет Ягнатьев, подобно чеховскому мальчугану уснул, наблюдая, как родители пересчитывали некую накопленную ими сумму. Он так и не полюбил деньги, и каждый раз краснел и волновался, получая жалкую свою заработную плату.

Точно котенку Алеше нравился запах валериановых капель.

Нравится до сих пор.

Иногда его посещает следующая мысль, - а не был ли он в своем предыдущем воплощении котом?



ЭНДИ УОРХОЛЛ



Мы с Энди (Уорхоллом) играем в шахматы. У него черные фигуры и скверное настроение. Энди пытается сосредоточиться на партии, но мысли его не желают следовать заданному направлению.

Выглядит это приблизительно так, - Этот конь в центре доски совсем некстати. Арабский скакун. Араб и его скакун. Араб. Пахнет потом. Боже, какая жара! Смертельный номер. Сырые номера в гостинице. Сырое белье. Отчего они не просушивают его? Меня не бывает дома целыми днями. День за днем однообразие. Неужели в однообразии заложен какой-то смысл? Определенно в однообразии присутствует некий смысл. Взять хотя бы этих монахов, этих отшельников, их жизнь расписана на десятки, сотни, тысячи лет вперед. Боже мой, разве они столько живут? Безусловно, безусловно. Столько, а, может статься, и больше. Тысячи лет. И бедуины. И эскимосы. Почему эскимосы? Потому. Мне так видится, этого вполне достаточно. Художник никогда не должен забывать об этом. Итак, эскимосы. Маленькие, наивные, живут тысячи лет. Уж о ком, о ком, а об эскимосах не скажешь, скоропортящийся продукт. Итак, эскимосы. Тысячелетия бытия. И бедуины. О пигмеях всерьез не задумывался, но - не исключено. Допустим, с эскимосами все понятно. Они заморожены. Но пигмеи? При такой жаре?! Мумификация? Мумификация. Вяленое мясо. На трехсотом году жизни с однообразием происходят метаморфозы, и томление снимает как рукой. На трехсотом году жизни кажется, - Боже, какая интересная жизнь! Пальмы за неделю достигают небес, птенцы превращаются в орлов и аистов, внуки седеют и поучают правнуков. Даже диван сделался, как будто больше. Эх, дожить бы! Но от нас ничего не зависит. Ровным счетом ничего. Мы зависимы. Как мы зависимы от обстоятельств! Насмерть привязаны к обстоятельствам. Сами не можем ничего. Ни одного самостоятельного движения. Куда не шагни, всюду конь. Повсюду кони. Конница. Целая конница. Кони, ослы, ослики, мулы, зебры, антилопы, гепарды, леопарды, тигры, львы, куропатки и ленивцы… созданы только для того, чтобы пожирать друг друга. Борьба за существование. Эволюция. Дарвин. Не понравилось путешествовать? Разонравилась суета? Отпустил бороду. Эти бороды определенно несут в себе заряд разрушения. Всякая эволюция - медленное разрушение. Детонация. Эволюция. Революция - взрыв. Развитие человечества было революционным. Мы слишком быстро освоили блага цивилизации. Инстинкты, тормозящие агрессию, как у волков и лисиц не успели развиться. Потому добиваем ближних. Доказано. А откуда же любовь? А что такое любовь? Постичь невозможно, но мы чувствуем ее. Иногда или всегда? Иногда или всегда? Любовь - свыше. От Бога. Любовь и есть присутствие Бога. И вдохновение, и волнение. Только не священный трепет. Священный трепет - революционерам. Революционеры Дарвин, Маркс, Толстой, Фрейд. У последнего борода поменьше. Недалеко убежал от собственной персоны. Ну, этот хотя бы в себе копался. Впрочем, у Локана: «Фрейд натянул свой сексуальный невроз на все человечество». Все равно человечество понадобилось. Без человечества с идеями никуда. Да Бог с ними. Не стоят они того. Тяжеловозы. Думаю, если бы визажист позволил, Гитлер тоже отпустил бы бороду. Но для этого понадобилась бы другая форма. Более свободная, возможно, немного мешковатая. Как у бурлаков. Все что-то пыжимся. Все время. Ни минуты покоя. Зачем? Пирамиды. Полны неведомого нам смысла. Внутри происходит что-то, а что, нам не дано знать. Господи, да мы даже не знаем, что происходит в наших спальнях, когда уходим из дому. Что уж о пирамидах говорить? Генетическая память свербит: надо бы построить пирамиду. Непременно пирамиду. Только эта форма. Строим по вековой инерции. Сами не знаем, что строим. Правильность очертаний раздражает. Правильность очертаний или неспособность разгадать эту тайну? Александр Македонский поступил очень мудро. Разрубил узел, и ваших нет. Наших уже все меньше. Слепнем от рекламы и кровоточим от предчувствий. Девушки, милые, не нужно бояться, когда кто-нибудь из наших заберется вам под юбку. Дальше этого дело не пойдет. Еще способны разрыдаться на опере, но это единственное место, где проливаются наши сильные чувства. В остальном - бесконечное самообразование и нытье по всякому и малейшему поводу. А как же детские площадки, а зоопарки, а альбомы с фотографиями и папки с письмами? Детство возвращается, но уже с новыми игрушками. А уж молодым решать, назвать нас неандертальцами или кроманьонцами. На мой вкус неандертальцы красивее, естественнее, что ли. Хотя у кроманьонцев, спору нет, более правильные черты лица. Возможно, что кроманьонцы уже задумывались о газовых атаках. Кто знает, какими знаниями они обладали, если умели не пользоваться деньгами и презервативами? Все началось с появления прислуги. Как только появляется прислуга, растет заболеваемость. Давление, сердце. Каждодневное наблюдение за размеренными движениями в сочетании с покорностью наводит на мысль, что в третьем действии непременно появится флакончик с ядом. Вот это умение мы подрастеряли. А жаль. Редко кто может похвастаться знакомством с хорошим специалистом в этой области. Цезарь Борджиа находился на том же, приблизительно, витке цивилизации, что и мы. Но мы, в отличие от персон его времени безоружны. Вовсе не обязательно травиться. Хотелось бы впасть, к примеру, в летаргический сон. Неужели Гоголь впал в летаргический сон? Его, хотя бы беспокоили носы, нас же мало что беспокоит. Пожалуй, что ничего, по большому счету. Попробуйте, найдите человека, который расскажет вам, как правильно связать морской узел или поставить силок на оленя. Или тюленя. Попробуйте смастерить арбалет или прочесть Шекспира в подлиннике. Шекспир. В его времена смерти были красивыми, пышными и музыкальными. Не удивлюсь, если кто-нибудь их знатоков тех времен откроет, что во времена Шекспира все говорили стихами. Удивительно, страдаем носовыми кровотечениями, но собственно нос нас совершенно не занимает. И нюх убит окончательно. Если так пойдет и дальше, газовые атаки станут совершенно неэффективными, а наказание розгами будет представляться всего лишь забавой. Закалка. Но поем исключительно в клозетах или ванных. И то пение редкость. Чаще в клозете посещают мысли так или иначе связанные с политикой. Интриги наблюдаем со стороны. Втравиться в интригу не хватает ни воли, не смелости. Впрочем, это хорошо. Жаль только, что выпадают зубы. Демонстрируем друг другу ослепительные улыбки, зная, что в один прекрасный момент какая-нибудь сучка выставит за дверь, да еще и хлопнет дверью. Прежде жеребцам всегда осматривали зубы. Конь. Конь. Впрочем, целоваться уже и не хочется. Если нам нет дела до Луны, не факт, что Луна однажды не убьет нас. Цыгане повсюду. Вот уж от красных глаз нет спасения. И от этих пестреющих пейзажами картинок. Лоскутные одеяла, а не полотна. Между прочим, лоскутное одеяло - честнее. Повесь такое на стену и немедленно захочется печеной картошки или малосольных огурцов. Как, должно быть, хорошо родиться в России! Что за бред пытаться повторить на холсте, то, что ты видишь на каждом шагу? Уж лучше влажные ладони и дрожь в голосе. Но где набраться этих первозданных примет? Где эти страдания по утрате девственности? А оно нужно? Не знаю, во всяком случае, витиеватые, наполненные складками платьев и ароматами цветов тексты сливаются в набор букв и вызывают приторно сладкий привкус. Как при рвоте. Уж лучше откровенные открытки или набор старинных пуговиц. Во всяком случае, с такими предметами скорее вспомнишь лорда Байрона, нежели, когда раскроешь его сочинения.  Массовые убийства не волнуют. Возникает привыкание. Как на концерте Шенберга. Плевать на маневры времени. Поезда с горячими самоварами, в конце концов, еще ходят. И лодочку с удильщиком на реке можно встретить. И от реки нет-нет, да потянет мятой. Не все потеряно, голос еще может прорезаться. Это происходит всегда неожиданно. Для себя и для окружающих. Испуг с восторгом пополам. Жаль только, что спелый греческий хор заглушает слова проповеди. В кузовах накоплены тонны хлама. Однако из хлама такие раритеты выглядывают! Точно лики святых из-под штукатурки. Жарко, жарко. Следующим номером программы - потоп. Не забыть бы колибри и бабочку-кардинала. Мартышки сами явятся. Они уже теперь, кажется, готовы к дальним странствиям. Жар порождает блеклые безжизненные образы, и теперь акварель - главная краска. Если мы долго-долго не призываем нежность, нежность обрушивается на нас сама, как летний дождь. И глаза блестят. Метаморфозы, метаморфозы. Не почувствуешь разницы - лишишься выбора. Похоже на афоризм. Так и есть. Афоризмы рождались в похожие времена. Но тогда в каждом доме был яд. Яды. Теперь яда все меньше, а женщин все больше. Брюзжание. Брюзжание. И вдруг, умиротворение и слезы. Климат постоянно меняется. Каждые пятнадцать минут, по моим наблюдениям. Пора на бойню. Если в Испании отменят бои быков, случится землетрясение или, того хуже, эпидемия бубонной чумы. Бубонной чумы не стало и вот вам, масса врожденных уродств. Все это говорится очень тихим голосом, и ко всеобщему одобрению. Лучше было бы вовсе не говорить. Господи, да какие могут быть сравнения при такой жаре и мокрых подушках? И какой толк оттого, что я констатирую те или иные факты. Когда уши насмерть запаяны воском. Примета времени: уши насмерть запаяны воском, но сирен не наблюдается. Наблюдается стоячая вода и каменная рыба неопознанной породы брюхом кверху. Лиловая с черными пятнышками. Не по зубам, но все равно будет съедена. Вне всяких сомнений. И королева будет съедена. Задушена, разделана и съедена. Это вам не Шекспир. Съедена за милую душу на офицерской пьянке, окропленной алыми брызгами портвейна, что, по определению, и есть кровь. Бесконечное шествие по кругу с печеньем и крошками от печенья. Хлеб. Тело. А молоко скислось. Температура - сорок градусов не меньше. Поиск выхода - для красного словца. Не больше. Не больше. Хоть бы кто пощечину залепил. Пощечина много значимее ножевого ранения. Ножевых ранений нынче пруд пруди, а пощечин не стало. Сапожники бросили пить, кушают ваксу. Хотят быть такими же ловкими как темнокожие. На пристани готовят мясо. Собаки спят на солнышке. Солнце выбрало фрагмент мороженщицы и силится его растопить. Полуденная пастораль. Катание на трехколесном велосипеде. Серебряная рябь. Середина жизни. Смирение, смирение. В смирении суть. В одиночестве. Господи, да мы и так одиноки все! Зачем же декларировать? Зачем? Чтобы убедить себя в правильности выбранного пути. Выбранного не нами. Смешно. Нет, не то. Просто форма должна соответствовать содержанию. Если ты одинок внутри, и внешне должен оставаться подальше от движения. Только при этих условиях возникает гармония. Каждая мордочка в своем окошечке. Вот тогда - гармония. А нужна ли нам гармония? Не придумка ли это? Придумка. Не придумка. Придумка. Не придумка. Не придумка. Гармонию всегда сопровождают соглядатаи. Злые, завистливые люди. Им нужно разрушить ее, во что бы то ни стало. Вскрыть брюхо, Отрезать хоть маленький кусочек. Их мириады. Каждый отрежет по кусочку, что останется? Божественная пустота. То, с чего все, собственно и начиналось. Вот все переменилось. Теперь бездонная влага. Ни лодочки. Видите? Ни черта вы не видите. Быть может, кто-то все же увидит? Никто. Всякий видит свое. У кого-то пустыня в глазах, у кого-то аэропорт или тюремный двор. Зачем, в таком случае все? Кому это надобно? Ему? Не думаю. Впрочем, как знать, как знать? Знания всегда погибают под натиском эмоций. Наши влечения как саранча. Пожирают все. Лодочки, лодочников, охотников и их дичь, лесорубов и их леса, врачей и их пациентов. Вселенская чистота. Стерилизация сущего. И все с начала. Все с начала? Возможно ли такое, притом, чем мы стали? При всеобщей ненависти ко всему и всем. При всеобщей радости над ошибками и похмельем по утрам. Орудия нацелены, ждем сигнала. Этого высокого, неожиданно высокого, не вяжущегося с угрозой голоса, - Пли. Представляю себе, что будет твориться на рынках. Ах, как они любят взрывать рынки. Фейерверк из томатов и тыкв, и немного человеческого содержимого - предел мечтаний этих испачканных жизнью людей. Они не помнят, как начинали, с чего начинали. Они ничего не помнят. Все больше людей, забывающих собственные имена. Стремление к разрушению. Если исследовать жизнь каждого из них в отдельности, проникнуться, пропитаться ею, гармония покажется бледной матроной, от одного вида которой хочется спать. Рухнуть, где стоишь, и спать, спать, спать. Нет избранных. Все, все участвуем в этом. Даже если и не понимаем, что происходит. И офицеры. Офицеры в парадных мундирах и офицеры в полевых мундирах. Златокудрые и бритые наголо. Каждый месяц репетируют, готовятся. У каждого по две-три женщины с разбитыми на черенки сердцами и слепящая труба. Ходят с флагами из угла в угол, из угла в угол, черт бы их побрал. Правая рука в кармане, указательный палец на спусковом крючке, застрелить кого б. Вот, если бы не эти пальцы на крючках и дуэлей не было бы. И этот африканец Пушкин был бы жив до сих пор. Его дуэль не закончилась на Черной речке. На Черной речке все только начиналось. Настоящая дуэль стартовала после того, как его закопали. Настоящая шрапнель из его слов. Берут фразу и крошат на виду у всех. Прекрасный опыт. Но не для него. Для другого человека, камнетеса, например. У него же все петелька - крючочек, петелька - крючочек, петелька - крючочек. С такой вязью людям на глаза вообще попадаться не стоит. Ни-ни и ни гу-гу. Как стук вагонных колес. Он и сам темный, как товарный состав. Мчится в степь, куда глаза глядят. Степи, степи. Безжизненное пространство. Посели людей - умрут. Немедленно холера, или сибирская язва, или молния ударит. Степи Он оставил для себя. Для себя и кузнечиков. Кузнечики не меньшие болтуны, чем мы. Разговаривают ногами. Танцоры. Беспокойный народец. О чем-то хотят предупредить. Ночами не спят. Сами не спят и другим не дают. Случаются еще конные офицеры. Это - самая большая опасность. Рубят головы как кочаны капусты, как арбузы. Не потому, что жаждут вашей или моей смерти, просто не могут не рубить. Как мясники. Мясо - наша одежда, презренная одежда. Обрастаем жиром и утрачиваем интерес. Ко всему. Все уже было. Все уже познали. Ничего не хочется, только бы оставили в покое. С допотопных времен, все эти свадьбы, чтобы только забыться. Чтобы все оседало на донышко, чтобы можно было сутками колупаться в носу или наблюдать путешествие мухи на потолке. Оттого молчим, когда рубят наши головы в капусту. Не успеваем проснуться. А конные офицеры или конные арабы на арабских своих скакунах тут как тут. Они еще на полпути к вселенской лени. Хотя и на конях, не поспешают. Конь, конь, что делать с ним? Не получается думать. Не получается, не получается. Опахало. Раз уж арабы, должно быть опахало. Жара невыносимое, а белье мокрое. Достаточно влажно простыни, чтобы сойти с ума, чтобы возненавидеть все человечество. Зачем же сетовать на арабов или братьев их старших, евреев? Они несут в себе музыку и числа. Каббала созвучна кабале. Случайность? Все рифмуется, все. Вот революция им не к лицу. Летят переплетные птицы. Какие уж тут шутки, когда все можно прочесть в письмах. В письмах и дневниках. В топку, в топку. Угольщики репетируют ад. Черный цвет, красный цвет. Германия, Германия. Снова рифма. Вот и флаг их, с янтарной примесью пива. Топки, топки. Марши. Воевать, воевать. Если бы не пиво! Пиво подавляет волю к победе. У меня и без пива таковая воля отсутствует. Разобраться бы с конем, и делу конец. Королева. Если бы только захотела. Но, не выспалась. По всей видимости, не выспалась. Да, заспанные глаза. Чудовищная жара, не мудрено. Попробуйте жить по намеченному плану, ничего не выйдет. Ноль. Зеро. Раньше всех это поняли русские. А, может быть, русские - единственные, кто это понял. Все  открытия первоначально сделаны в России. Но никто из выдумщиков не позаботился о своем имени. Ибо уверены: имя ничего не значит. Все имена, в конечном итоге сливаются в общий гвалт, или общий гул. Недослышу, а потому с уверенностью сказать не могу, гвалт или гул, гул или гвалт. Но чувствую, чувствую. Довериться чувствам. Можно ли доверять собственным чувствам? При такой-то саранче? Волков бояться - в лес не ходить. Картина. Провинциальный художник Павел Леонов. «Русские путешественники в Африке спасают местных жителей от волков». Волки, лисы теперь не больше, чем сказочные персонажи. А еще недавно - страшная беда. Мы поработили их волю. Таблетки, пилюли, пилюли, таблетки кругом. Им тоже перепадает. Слоняются по лесу, языки на плечах. В поисках доктора. А доктор пьян с утра, лежит на печи и напевает марсельезу. В глазах разум уже не читается. Бабушка не будет съедена. И проживет тысячу лет. Чем заниматься тысячу лет? Самосозерцанием. Только лишь самосозерцанием. Никому ничего не нужно. Погулять на свадьбе и все. Предел желаний. Можно начистить кому-нибудь рожу. Еще похороны, пожалуй. Смерть - единственная возможность обратить на себя внимание. Глазеем в окошки, качаем головами, прицокиваем язычками. Затем спохватываемся, и в чем были, несемся по направлению к кладбищу. Там Шекспир. Разбор полета. В королевстве населения поубавилось. Тоже праздник. Там рады друг другу. В отличие от той же свадьбы. Все. Ритуалов больше нет. Кто теперь затеет хоровод? Кто возьмется каждое утро поливать сухое дерево? Бессмысленность существования прочувствована и принята. Все эти красотки, округлости и наряды, накладные ресницы и рецепты красоты, силикон и чеки, латекс, латекс. Запаха женщины больше не существует. Моряков больше не тянет на берег. Моряки предпочитают грабежи и мальчиков. Им хочется танцевать. Без женщин. Классический балет. В витринах и игрушками на полках. Но. Игрушки агрессивны. Теперь щелкунчик лучше всех. Чайковский. Чайковский. С цветами на груди. История садомазохизма. Милые душеприказчики загнали в болото. Только голова на поверхности. И скука в глазах необыкновенная. В те времена еще. А теперь керосин и керосиновые лавки остались только здесь, в Бокове. Керосин. Голубой пламень. Пыльные кривые улицы - всякий норовит плюнуть. Плюнуть и выругаться смачно. Вот откуда мода на кепки и широкие брюки. Несколько простых слов, можно считать, полное их отсутствие. С утра таскать с собой единственную фразу, и все равно потерять при виде священника, который всегда неожиданность, как прорезавшийся голос. В своем облачении, с медленной походкой и медленным взглядом, всегда неожиданность. Как будто слышали о его существовании  в прошлой жизни. Но крепко забыли. Как слова колыбельной или ходики. И где эти дети в домотканых рубашках? Куда подевались глобусы с вензелями и диковинным зверьем? Кто прислушается к скрипу лестницы или тишине? Определенно, гарцевание на столах и мужицкие танцы с бубнами и кабаньими головами - благо. Медведи, медведи, медведи. Шумно. Очень шумно. Уйти в монастырь? Что там они едят? Кажется, чечевичную похлебку. Каждый день, каждый день. Немного черствого хлеба. Почему, обязательно, черствого? Не знаю. Предубеждение. Наша кровь насыщена предубеждением. Монастырь - значит непременно корочка черствого хлеба и чечевичная похлебка. Истязают себя. Лишают радости. Как святые, как все святые. Чушь собачья. Не может человек лишиться радостей в жизни. Жития святых изобилуют такими фактами! Не пройдя сложного противоречивого пути святым не стать. Впрочем, святость попрана. Ничего святого. Не верите? Пойдите на улицу и понаблюдайте. Поздно вечером пойдите на улицу и понаблюдайте. Так и хватают друг дружку за ноги. Притом, противоположное: безразличие. Ко всему и всем. Все мы знаем, все уже было, уже закрыли глаза и приготовились к смерти, - скорее бы, чтобы не видеть всего этого. А счастье? Прочему вы больше не желаете счастья? Разве оттого, что нам так грустно, счастье перестало существовать? Иногда самая малость способна напомнить о счастье. Чья-нибудь мимолетная улыбка. Кто виноват, что, получив эту улыбку, мы немедленно начинаем строить планы. И не всегда безобидные. Как правило, не безобидные, греховные. Всякое благорасположение подталкивает нас к греховным фантазиям. Этого быть не должно. Алеуты прекрасно знают это. Как только греховные мысли приближаются к ним, они тотчас меняют тему. Начинают интенсивно думать о китах или морских котиках. Водятся на Аляске морские котики? Водятся. Даже если это не так. Ибо я так хочу. Художник не должен ориентироваться на картинку, что ему предлагается вне его воли. Золотое правило. Если его не усвоить, можно смело отправляться лудить или плотничать. Часами могу наблюдать за работой краснодеревщиков. Им некогда думать обо всем таком, не смотря на то, что они пьяны уже от запаха стружки. Запах масла тоже пьянит, но возбуждает. А запахи дерева дарят покой. И живут краснодеревщики по нескольку тысяч лет. Как цыгане. Цыгане грешат вне своей воли. Грех содержится в их образе жизни, но душою они чисты. Как новорожденные. Так что, по сути, получается жизнь без греха. Что же, жизнь без греха? Не бывает. Исключено. Живут без греха только идиоты. Они и говорить не умеют. Идиоты - замечательные создания, но провести целый вечер с одним из них где-нибудь в кафе или в парке на лавочке за партией шахмат не хотелось бы. Конь. Что же делать с этим конем? Впрочем, как знать: быть может, мы, говорливые и суетные тени своих надежд и есть настоящие идиоты? А те, кого мы называем идиотами, как раз нормальные люди? Оттого, что мы разные, кажемся друг другу идиотами. И что такое норма? Кто определил это понятие? Что, если это сделал как раз идиот? Об этом хорошо и подробно у Достоевского. У Достоевского вообще все хорошо и подробно. Степень подробности всякого писания предопределена количеством осадков, выпавших на долю писателя. Все равно, снег это или дождь. Вот почему Петербург и только Петербург мог явить миру Достоевского. Немаловажная деталь: осадки должны быть холодными. Тропический ливень не подойдет. Достоевский тоже носил бороду. Но это - совсем другая борода. Стоит вам внимательно всмотреться в его портрет, и вы поймете, что борода Достоевского имеет большее сходство с бородой Бехтерева, нежели, предположим, с бородой Фиделя Кастро, единственного, кроме Нострадамуса, человека, который точно знает, что нас ждет. Думаю, команданте проживет тысячу лет, не меньше. Что же нас ждет? Узнаем позже. Обо всем узнаем позже. Вот смеха-то будет, когда выяснится, что там ничего нет. Некто, скорее голос, нежели человек скажет, - А у вас уже все было. И рай был. И ад был. И замолчит уже навсегда. И задумаешься, если еще останется способность думать, - Просвистал. Именно, просвистал. А сколько женщин было вокруг? (И здесь женщины - прим. автора.) Самых разных. В женщинах разнообразия все же больше, чем в мужчинах. Это так. (Пошло-поехало - прим. автора.) Объять необъятное невозможно. Мера. Мера и есть искусство. Безмерна только власть. Власть - точное отражение небес: то перистые облака, то кучевые облака, тучи, а то, вдруг ни облачка, слепящее светило. Или, вдруг, затмение. Вот почему китайцы называют свою страну Поднебесной! Китаянки хороши. Очень много хорошеньких. Китаянки, японки, кореянки, тайки. Интересно, бывают ли смешанные монастыри? Не должно быть. Женщины, женщины. (Определенно мне назло - прим. Автора.) Ну, и пусть их. Не смогу без них. Пусть царствуют, пусть раздают пощечины, топят в слезах. С ними не так скучно. А что? Представить себе на минутку - их нет. Представил. Кома не наступила. (Слава Богу - прим. автора.) Но это временно. Наступит обязательно. Королева. Всесильная, всесокрушающая фигура. Застыла на месте и ничего не может. Обстоятельства? Нет, сама загнала себя в угол. Теперь плачь - не плачь. Палач - не палач. Калач - не калач. Заперта собственными пешками. Заложница дворцовой интриги. Слава Богу, что я теперь в Бокове, а не где-нибудь в Версале. Меня всегда тянуло в Боков, только я не знал об этом. Здесь мне вручено главное оружие от самоистязания - умение пить водку. Так что все больше чем сносно. Но недовольство еще тлеет. Перед сном ноги крутит - такая пытка! При всех радостях бытия, даров, с каждым годом все больше просыпающихся на нас из рога изобилия, старение неукоснительно и последовательно выполняет свою ювелирную работу. Чернение. Процесс старения начинается еще в утробе. Это так. Какая бессмыслица, вся эта любовь! Придумал же Господь игрушку? Забаву для людей. Человечков. Игра на выживание. Болезнь. Определенно. Болезнь. Не удивлюсь, если будет найден вирус любви. Любовь - вот что мешает нашему счастью. Любовь и конь в центре доски. А так, все, кажется неплохо. Конь - это ложка дегтя в бочке меда. В России мед без дегтя к столу не подают. Мед в чистом виде. Как и деготь в чистом виде - большая неправда. Кто же станет употреблять деготь в чистом виде, - спросите вы? Здесь задача решается очень просто. Заставят. Будете есть, да еще и нахваливать. Множество дегтярных празднеств. Не праздников, а именно празднеств. Как у Шагала. Всякая его картина - дегтярное празднество. Души всегда отделены от тела и скитаются в облаках, сверля прозрачными глазами копошащиеся внизу собственные тела. Интересно, кто мы в Его глазах? Нечто среднее между муравьями и слонами. Слон заперт наглухо. Обездвиженность. Парализация. Пешки спят на боевом посту. При такой беспомощности, да мечтать о женщинах? Смешно. Да, это, пожалуй, смешно. (А я что говорил? - прим. автора.) А ведь так живут все. Но как будто не замечают. Иллюзия свободы. Даже в тюрьме. Даже в тюрьме. Надо же? свое общество. Привилегированное положение, отчаянное положение. А рождаемся все приблизительно одинаковыми. Нечто среднее между муравьем и слоном. Если бы у свиньи был хобот, она походила бы на слона. Розовый слон. Вот вам и розовый слон. Карликовый розовый слон. Чудо подстерегает нас на каждом шагу. Не проходите мимо. Стоит хотя бы ненадолго отказаться от болтовни, и вот, ты уже - чудотворец. Стоит отказаться от вопросительной интонации, и вот - ты уже чудотворец. Каждый несет в себе порцию святости. Зачем же спрашивать, в таком случае? Разве вопросами своими бесконечными не ставим мы в тупик и себя и окружающих? Боже мой, да все ответы вот они, под ногами. Ответы возникают задолго до вопросов. Все, что мы говорим, все эти мириады слов - ответы. Ответы, ответы, ответы. Выходы подсказаны, судьбы предопределены. Но мы не желаем ничего слышать. И взываем, взываем. Слова, слова. Сонм слов. Не стоят одного удачного мазка. Один удачный мазок равноценен жизни. Кощунственно? Грех, грех. Еще грех. И еще. Бесконечность. Еще умудряются убивать друг дружку. Вот этот Трумен Капоте, тюремный репортер. Зачем я вспомнил его? Не знаю. Знакомые и тени знакомых всплывают в нашей памяти произвольно. Вне нашего желания. Являются и усаживаются напротив, глаз не отвести. Зачем пришел? - молчит. И правильно делает, ибо «зачем пришел?» - тоже вопрос. Какая же у него была собака? Не помню. Не помню. Маленькая собачка, а что за собачка? Как ее звали? Мэгги, кажется? Да, точно, Мэгги. Единственная особь женского пола в его жизни. Вот я и сделал ему голубенькие глазки. А что? У него и в самом деле голубые глаза. Я не погрешил. Не погрешил. Зачем он мне показывал эти китайские шкатулки с нарисованными кукурузными початками? И откуда китайцам знать, что такое кукурузные початки? Он уверен, что я коллекционер. Он думает, что я с ума схожу от карточек, открыток, денег, марок, спичечных коробков, этикеток, фантиков, значков, булавок, засушенных насекомых, бутылок, кортиков, салфеток и женских трусиков.  Да, я с ума схожу от карточек, открыток, денег, марок, спичечных коробков, этикеток, фантиков, значков, булавок, засушенных насекомых, бутылок, кортиков, салфеток и женских трусиков. Но откуда в нем уверенность в том, что я с ума схожу от карточек, открыток, денег, марок, спичечных коробков, этикеток, фантиков, значков, булавок, засушенных насекомых, бутылок, кортиков, салфеток и женских трусиков? Ну, что же? Заслужил. А что в этом плохого? Если вдуматься, всякий человек - коллекционер. Даже серийный убийца. Коллекционирует жизни. Складывает их в карман или за пазуху. Когда остается один, извлекает, рассматривает, причесывает брови, реснички, приглаживает волосы, наблюдает за неподвижностью. Как же звали его собачку? Представления не имею. Мэгги? Ну да, ну да, конечно, Мэгги. В сущности, не так уж и плохи мои дела. Конь. Конь, конь, конь. Что мне сделать с этим конем? Был бы он собакой, я бы бросил ему кость. Собаки достойнее нас. Если, разумеется, преданность считать достоинством. Преданность порождает ненависть. От ненависти до любви один шаг? Нет. От любви до ненависти один шаг. Нужно сделать этот шаг. Каким-то образом умудриться сделать шаг. Сделать ход. Ход за ходом, шаг за шагом. Шаг вверх, шаг вниз. Шаг в сторону, назад. Вальс? Фокстрот? Шимми на ступеньках? Шаг, шаг, шах. Если убрать ладью, он объявит мне шах. Не знаю, не знаю. Сутки напролет. Эти ребята, ремесленники (ремесленники ли?) работают сутки напролет. Я так не умею. Не хочу. Не желаю. Это не работа. Это - сыроварение. Сыра бы теперь с красным вином. Что мешает? Сырость. Жара и сырость. Жара, сырость и страсть к неподвижности. Старцы целыми днями сидят неподвижно. Они знают - спешить некуда. Все - суета. Суета бесплодна и пахнет финиками. Всякая спешка способна породить ненависть к сладкому. А всякая ненависть губительна. Не вернусь в эту гостиницу. Они смотрят на меня черными замогильными глазами. Куда же меня черт занес? И зачем? Зачем здесь этот конь? Как же они ненавидят нас, эти арабы! За что? А, может быть, это только кажется? Ну, конечно, конечно же. Изобрели жупел. Химеры, предубеждения. Холим, лелеем их, наполняем жизнью. Вечное стремление спрятаться, затаиться, забиться в угол. Живем в море предубеждений, океане предубеждений. Все эти наития, предчувствия - чепуха на постном масле. Однако мешает жить. Этот сказал, тот сказал. Боже мой, да зачем мне все это знать? Я говорю им, - не желаю знать всего этого. Все вокруг нас, и мы сами - чаепитие. Вот дивное слово. Чаепитие. Во время чаепития совершенно все равно, кто с тобой и о чем беседовать. О чем молчать, точнее. Умный человек всегда замолчит в нужный момент. Мудрый человек и рта не раскроет. Разве чаепитие не венец человеческой мысли? Зачем нужны словесные добавки? Тем более, все уже сказано. Льюисом Кэрроллом. Эта Алиса - еще та штучка. Представляю себе, что из нее вырастет. Что-то наподобие Лолиты. Уж если она своим любопытством камня на камне не оставила от мира иррационального, представляю, что, при ее появлении, ожидает наш по швам трещащий мир простых соблазнов. Молодое поколение остро почувствовало этот треск и избавляется от слов с космической скоростью. Избавляется от балласта как при путешествии на воздушном шаре. И они правы, черт возьми. Они, будучи еще маленькими, просили нас, - помолчите, хотя бы иногда. Мы не успеваем запоминать ваши проповеди. Но разве, хотя бы раз кто-нибудь из нас, старших послушался? Разве, хотя бы раз кто-нибудь из нас замолчал по первому их требованию? Говорим, говорим, говорим. А они слушают, слушают, слушают. Делают вид, что им это интересно, а думают о своем. В отличие от меня. Я делаю вид, что мне все это совсем не интересно. А самого любопытство так и сверлит. Любопытство. Хорошо это или плохо для художника? Один скажет - хорошо. Другой скажет - плохо. Где же истина? Быть может эти самые бедуины, или как их там, лишенные любопытства, и есть гении? Но если они гении, следовательно, они создают нечто? А что они создают? А, может быть, нам не дано понять творения их рук. Нет, не рук. Творения души. А это уже не подвластно смертным. Это уже из области метафизики. Пешки, пешки. Мешают. Свои мешают больше, чем чужие. Так было всегда. Избавиться бы от них! Какая развернется перспектива! Избавиться. Избавиться. Вот оно. Еще - химера благотворительности. Да кто мы есть такие, чтобы заниматься благотворительностью? Кто позволил нам делать эти ядовитые пожертвования? И что станется с сирыми теми, что приняли наше подаяние. Не прикармливаем ли мы своими подарками ненависть? Ненависть, ненависть, много ненависти. Теперь стало модным кого-нибудь убить. Уже не можем без этого. Нас же рвет потом. Мы же ночами не спим, а все равно, уже не можем без этого. Так смешно, должно быть, священникам на исповеди не слышать признания в убийстве. А помыслы наши? Помыслы наши не принадлежат нам самим. Тоже смешно. Но здесь, как раз, и собака зарыта. Полное неуважение к собакам. Где только их не хоронят! А, вот, интересно, сколько за время существования человечества накопилось нераскрытых убийств? Страшно подумать. Мы можем и не знать подлинных мотивов. Другое дело, задаем вопросы, в отличие от кирпича, падающего на голову. Кирпич. Отменное сравнение. Кирпичи. Сколько среди нас кирпичей? Большинство. Теперь уже большинство. Заводы, фабрики, станки, доки, штольни, экскаваторы, будильник, часы, конвейеры, зуммеры, шестеренки работают денно и нощно. Кирпичей все больше, все больше. Кирпичи, кирпичи, кирпичики, кирпичики, кирпичи. Если следующим ходом он подтянет и второго коня, мне - крышка. Крышка. Вот, вот, на крышке гроба или на мавзолее - «Председатель Земного Шара». Все же эти русские большие оригиналы. Никогда не улыбаются. Что такое? Почему они никогда не улыбаются? А какого черта улыбаться, когда все уже болит от жары. Честнее. Да, пожалуй, так честнее. Нет ничего честнее «Черного квадрата». Написал черный квадрат и назвал «Черный квадрат». Абсолют совершенства. Всякий рядом с ним способен почувствовать себя художником. Почувствовать себя художником - важнее, нежели почувствовать себя эмиром или Ротшильдом. Много важнее. Настоящий художник должен жить и умереть в России. В городе Бокове. Прощай, Америка! Здравствуйте, блины с икрой и водка. Всегда есть выход. Всегда. Но сколько самоубийств! По пустякам. Совсем без причины. Без причины? Дурная энергия. Зеленый, коричневый, немного синего. Дно. На дне. На самом дне. Глинозем, сплошной глинозем. Баксы, бабки, бабло: тряпочки с картинками. На картинках гордецы. Только их головы. Обезглавленные гордецы. С какой легкостью эти арабы рубят головы? Дались мне арабы! Для них это также естественно, как для нас разрезать шницель, или яичницу, или сыр. Хочется сыра с красным вином. Вот и все. Вот и все, на что я способен, вот чему призван, пожиранию сыра с красным вином. И чем я отличаюсь от того же слона? Только тем, что слон травку кушает? А мысли у слона приблизительно те же. Не сомневаюсь. Нисколько не сомневаюсь. Слоны вымрут непременно. Как мамонты, как эта птичка, черт, забыл, ах, да, дронт. Додо ее называли. Додо. Она и впрямь походила на это звукосочетание. До-до. Клюв загнут. Еврейские глаза. Беспомощная птичка. Растоптали. Растоптали? Да нет. Негоже так думать, если помнить о том, что все предрешено. К черту этот фатализм! Сколько мистической мути в голове? Сосредоточиться, сосредоточиться. Что мы имеем. Динозавры, мамонты, Додо… Мы - следующие? Не думаю, что динозавры были глупее нас. Кто еще? Микробы? Микробов мы истребляем безжалостно. Господин Александр Флеминг придумал для них маленькую атомную бомбу. Обратите внимание, все мы думаем приблизительно одинаково. Нас волнует одно и то же. Одно и то же. Чтобы хоть как-то выделиться, нужно приложить определенные усилия, сосредоточиться. Да. Нужно сосредоточиться. Зачем? Чтобы стать очередной мишенью? Все равно внутри путешествуют страхи. Что такое страх? Вот откуда он берется. Боль? Боль, конечно боль. Боль порождает страх, а страх вызывает боль. Круг замкнулся. Круг, еще круг. Круги, круги. Круги на воде. Круги под глазами. Выполнил овал, и ты уже художник. Чтобы изобразить человека вполне достаточно овала. Сменил цвет - еще человек. Кажется, совсем разные люди. А, по сути, тот же овал. И Мэрилин овал, и Мао овал. Овал Мао. Овал Мэрилин. Довольно забавно. Нет ничего стремительнее ерничества. Ерничать и смеяться, ерничать и смеяться, ерничать и смеяться. Над всем этим. Инстинкт самосохранения. Когда человек смеется, его довольно трудно ударить. Когда плачет - пожалуйста. Когда смеется - рука не поднимется. Не плачь, ферзь. Нет, королева мне определенно больше нравится. Не плачь, королева. Королева, офицеры. Гораздо лучше, гораздо. Лучше было бы сейчас спать. Вообще спать намного лучше, чем бодрствовать. Ах, как любим мы рассказывать свои сны! Медом нас не корми, дай только поговорить об этом. Кого преследовал, от кого спасался, с кем переспал. Первоначально - ощущение свободы. Когда рассказываешь свой первый, самый первый сон - полное ощущение свободы. А затем это чувство тает, тает, затем и вовсе ничего не остается, а хочется повторить тот первый опыт, оргазм, и вот, начинаем выдумывать, фантазировать, обманывать, лгать. Безбожно лгать. Все лжецы. Без исключения. Играем в честность, открытость. Кто-то лучше играет, кто-то хуже. Наигрываем. Фальшивим. По игре и цена. Не очень дорого. Очень недорого. В сущности, наркомания. Опий, кокаин и прочие хорошие вина.  Ах, как здесь играют на аккордеонах. Я насчитал до тридцати человек. Женщины, мужчины, дети. Выходят с аккордеонами, рассаживаются, кто на крыльце, кто на бревне, кто, прямо на траве и принимаются играть. Поют редко, в основном играют. Хорошо ли играют, понять трудно, так как каждый играет свою мелодию. Но, в совокупности, получается звучание большого оркестра. Не слышал ничего лучше этого оркестра. Чем-то напоминает Вагнера. Довольно странные взаимосвязи. Необъяснимые. Аккордеон - Вагнер. Вагнер - Гитлер. Гитлер - Россия. Россия - аккордеон. Вот вам и красное колесо. Да, хочется красного вина. Вполне французское желание, еще немного и начну картавить. Они очень скупые - эти французы. Очень и очень скупые. Притом вольнодумцы. Вольтерианцы и революционеры. Все - в одном замесе. Гремучий коктейль. Не знаю, с архитектурной точки зрения мне Бастилия очень нравится. Этакая цитадель вселенской слепоты. Можете выколоть мне глаза, но это моя точка зрения, и я не собираюсь с ней расставаться. Смести все эти фигуры к чертовой матери, и отправиться пить вино! С сыром. Или в бассейн. Хорошо бы напустить в бассейн каких-нибудь экзотических рыб. Красных, как у Матисса. Научиться играть с ними. Как Матисс. Сколько движения! После него все - статика. Ну, и нечего гнаться. А, может быть, свобода вообще иллюзия? Конечно, конечно же, иллюзия. Не иллюзия стремление к свободе. Стремление к свободе, воспитанное долгими месяцами беременности. Инстинкт. Как вожделение. Дарован нам, чтобы мы шевелились, чтобы мы хоть немного шевелились. В противном случае я, лично, вообще не вставал бы с дивана. Вожделение. Или голод. Вот о голоде я забыл. Что еще? Естественные отправления. Ну, это можно и под себя. Мы сами придумали, что это нехорошо, что это дурно пахнет. Мы плохие придумщики. Мы придумываем все не в пользу себя. Работаем на кого-то. Не уверен, что это Он. Он умнее, иначе бы мы его давно забыли. Как забываем своих родственников. Чертов эгоизм. Вечно портит нам жизнь. А чем он портит нам жизнь? Тем, что на нас начинают коситься? И что? Наплевать. И на критиков наплевать. Еще неизвестно, что лучше, когда на тебя косятся, или когда тебе признаются в любви со страстью, придыханием. Сладким пирожком губы в кровь разбить. Японская пословица? Китайская пословица? Какая разница, если на дворе не война? В большинстве своем они ненавидят меня, также они ненавидят себя. Вообще ненависти много больше чем любви. Когда-нибудь ее станет так много, что растают северные льды, и мы все пойдем ко дну наконец-то. Черта с два вы мне докажете, что после этого начнется как раз та самая жизнь, о которой мы все мечтали. Я устроен примитивно. Мне нужны доказательства. А доказательств у вас нет. И что? И вообще, кто это говорит? Другой человек? Во мне живет чужой? Вот это смешно. Да, было бы очень смешно, когда бы не было так грустно. И в тишине нет отдохновения. Ну, час, ну, два часа, хорошо, сутки. А дальше? А дальше медленно, как бы невзначай, затевается иерихонское сражение. Тихое и подлое, как дележка денег, иерихонское сражение. Сосредоточиться. Так. Тяжелые фигуры все закрыты. Точно, тяжелые фигуры, в конечном итоге оказываются в могиле или тюрьме. А легкие фигуры? А легкие фигуры становятся птичками божьими и улетают в Армению. Почему бы и нет? Почему бы и не влюбиться? Кто же эта девочка с зелеными глазами в номере напротив. Хорошее воспитание. Умненькая, похоже. Но очень молода. Очень, очень молода. А что такое молодость? Мгновение. Облачко. Молния. Ветерок. Но успеть можно многое. Особенно в сфере созидания глупостей. Я много успел. Очень много. Пропадите вы все пропадом, друзья-товарищи с вашими телефонными звонками, автомобильными гудками, бессонными ночами, путешествиями никуда, телефонными звонками… кажется, телефонные звонки уже были. А как хотелось спать! Прежде. Очень хотелось! Кажется, проспал бы недели три. Пять. Не дали. Теперь все ночи мои, а уснуть невозможно. Виски не помогает. Секс не помогает. Ничего не помогает. Старость. Кому же это первому пришло в голову считать овец? Хотел бы я посмотреть на этого человека. Пастух. Это был пастух. Когда он принимался пересчитывать овец, каждый раз засыпал. Потому бывал бит хозяином нещадно. Ладья будет бита. Это точно. Некуда идти. Совершенно некуда идти. Зачем я связался с этими шахматами? Ходим, гремя кандалами. Один браслет свободен. Ищем, к чему бы приковать себя. Просто мания какая-то приковывать себя. К женщинам, идеям, обстоятельствам. И все это именуем любовью. Самое распространенное слово на земле. Каждый человек в течение дня произносит это слово как минимум два раза. Как зараза. Вот, вот, осваиваю молодежные ритмы. Темнокожие и жару лучше переносят, и побои, и Вьетнам, и свадьбы, и похороны, и юбилеи, и прыгают выше, и музыку слышат лучше. Темнокожие - вот кто создан для жизни на Земле. А мы - их жалкая пародия. Немочь бледная. Вечно плетемся в хвосте со своими пулеметами и жратвой.  Изобретатели хосписов - кладбищ для полумертвых. Интересно, случаются ли в хосписах романы? Случаются. Непременно случаются. Только там и случаются. Нет, с таким настроением работать невозможно. Только играть в шахматы или слушать «Роллинг Стоунз». Неужели трудно высушить белье? Надо успокоиться. Вообще-то причин для беспокойства особенных и нет. Кроме этого сраного коня. Хотя и конь может стать неразрешимой проблемой. Неразрешимую проблему для себя создать совсем не сложно. Достаточно выпить четыре чашки кофе и отправиться в долгое путешествие по многолюдным местам. Между прочим, в таком состоянии, зрение обостряется и удается выхватить, сфотографировать, скорее, засветить именно то лицо, что ты искал, может быть, годами. Потрясающий опыт, но важно не опозориться. А вот Натан Эли, тот, что задушил свою клиентку проводом от пылесоса, на седьмом году пребывания в камере смертников стал мочиться под себя безо всяких упражнений с кофе. Условия были вполне сносные. Нормальное питание. Он не простывал. А вот почки отказали. Все от нервов. Так что успокоиться  жизненно необходимо. Есть потрясающий способ. Изобретение афоризмов. Я точно знаю, что есть люди, которые занимаются этим профессионально. Это только кажется, что афоризмы рождаются случайно, как бы из воздуха. Может быть, некоторые афоризмы именно так и появились, но то, что есть профессионалы этого дела, не сомневаюсь ни на минуту. Вообще, любопытное занятие. На мой вкус, афоризм должен содержать неоспоримую информацию. Например, всякий плетень несет свою тень. Отправляться на войну без оружия, все равно, что садиться за пустой стол. Нет, это спорно. За столом не обязательно обедают. Однако же, при всей бесспорности этого утверждения, появляется некая недосказанность, и это придает фразе тонкий аромат. Неплохо. Не вынув из карманов рук, вина не налить. Очень хорошо. Напоминает цитаты Мао. Не расчехлив удочку, рыбку не поймать. Устойчивый, надежный афоризм. Очень пойдет какому-нибудь старому старику во Флориде, если, конечно, он говорит медленно, и если у него низкий грудной голос как у Джо Ли Хукера. Так и вижу его разомлевшего от солнца, на крылечке с сигарой и бокалом эля. Хорошо, когда бы у него был шрам от крокодильего укуса. Хотя, можно и без шрама. Шрамы. Ширмы. Ширмы юности. Вот когда была любовь. Сколько раз любовь напомнила о себе за последние пять минут? Надо быть математиком, чтобы избавиться от этого коня. О чем они думают, эти математики? Неужели на самом деле они влюблены в свои формулы? Неужели они не понимают, что триста или триста пятьдесят лет назад была допущена ошибка, и, после этого, все пошло вкривь и вкось. Вкривь и вкось. Какая инерция! Вообще мы катимся по инерции. Чтобы не сойти с ума от этого знания, придумали словечко «прогресс». А разговаривать, не открывая рта, разучились. Не открыв рта, не заговоришь. А, может быть, это и есть наше главное знание? Ширмы юности. Сладость запретного плода. Не заглянешь за ширму, не узнаешь, что там. По-моему, очень удачно. Но это специальный афоризм. Только для молодых людей. Очень молодых людей. Теперь я прохожу мимо без малейшего волнения. Могу и не посмотреть в сторону ширмы. Могу и сплюнуть. Если выпил, конечно. Литр-полтора. Красного вина. Защита Каракана. Кто такой Каракан? Как он додумался до своей защиты? Масса бесполезных знаний. Шерлок Холмс был прав, утверждая, что от лишних знаний нужно избавляться. Я бы хотел забыть эту Джулию. Но это невозможно. Что она мне? У нас почти ничего не было. Однако же застряла в памяти как рыбья кость в десне. Даже если и достанешь ее, боль останется. Все равно придется думать об этой самой кости. Черт с ней, с Джулией. Пойду пешкой. Ни жарко, ни холодно. Съест, так съест. Может быть, и к лучшему, что съест. Оторвусь от Джулии. Иду. Пошел. Все. Дело сделано. Освобожусь от пешек, станет легче играть. Во всяком случае, партия кончится быстрее. Быстрее, чем будет, не будет. А вот это уже шедевр. Вне сомнений. Ладно бы, в течение дня, так она и во сне является эта Джулия, черт бы ее съел! Может быть, нарисовать ее? Так я ее совсем не помню. Помню только волосы. Густые, черные как смоль. И глаза. Болотного цвета. Вообще-то этого достаточно. Вполне достаточно. Методология - главное знание человечества. Проснулся - выпил стакан холодной воды. Проснулся - выпил стакан апельсинового сока. Проснулся - прочитал молитву. Проснулся - встал с кровати, трижды повернулся через правое плечо, трижды хлопнул себя по ляжкам, трижды прокричал кукареку, и вот тебя уже тащат под мышки к кипятку. Будет наваристый суп, не забудьте добавить чесноку. Были времена, когда о существовании чеснока знали корейцы. В ту эпоху они жили по тысячи лет. Позже, когда чеснок распространился по всей Земле, корейцы стали жить так же, как и все остальные: двадцать, иногда, долгожители, тридцать лет. Не больше. Так как теперь живут в России. Полноценной жизни двадцать-тридцать лет. Большего и не требуется, потому что дальше начинает выворачивать суставы и приходят бредовые мысли, а это уже не жизнь. Какое чудо эта терракотовая армия! Никогда ее воинам не испытать горечь поражения, никогда не попасть в плен, никогда не познать сиротства их близким. Притом, они всегда на страже. Всегда. Нам кажется, что император придумал эту армию для себя? Нет - Эта армия бережет нас. Всех и каждого. Во всяком случае, так хочется думать. Нужна же нам хоть какая-нибудь защита? От самих себя, прежде всего. Нам представляется, что Каин убил Авеля. Так принято считать. Но это не так. Прежде всего, Каин убил самого себя. Вот откуда начинается христианство. Однако эта история хранится в запасниках. Нам же предлагается другая история. История лягушки, взбившей во спасение лапками сметану. Учителя наши - враги наши, если им доверять целиком и полностью, целиком и полностью. Они непременно приводят на тропу войны. Кого с кем, не важно. Война пахнет керосином и еще чем-то металлическим. Если художник-баталист удачно выполнил картину, вместо запаха масла в зале, где выставлена эта работа будет витать именно этот запах. Чем мы теперь занимаемся? Играем в шахматы? Шахматы - модель сражения. Однажды нас научили этой игре. Однажды нас научили гордиться Робином Гудом и пиратами. Что за чертовщина? Уж лучше верить в реинкарнацию.

С этими мыслями Энди решительно сметает фигуры с доски.

Встает и уходит.

Навсегда.

Он больше не вернется.

В этом весь Энди Уорхолл.



Теперь вы понимаете, почему иллюстрации к своему роману заказал я именно ему?                                              



ЦИТАТА



На премьере картины «Пираты Карибского моря 2: Сундук мертвеца» Кира Найтли сказала буквально следующее, - Думаю, меня ненавидят все мои подруги, я ведь целовала самые желанные губы Америки - Джонни Деппа и Орландо Блума. Я получила их обоих. Они были очень галантны, и оба, прежде чем мы начали целоваться, воспользовались освежителями для рта, что, на мой взгляд, является признаком внимательного человека.****



АРИК ШУМАН



Закоснелый атеист Арик Шуман и к женщинам и к проблемам реинкарнации относился одинаково скептически. Думаю, если бы в свое время у него была возможность познакомиться с трудами Ницше, он вполне мог бы стать ницшеанцем: «бабенка» - вполне в его стиле.

Между тем, Вагнер ему был не безразличен.

По поводу реинкарнации он говорил буквально следующее, - Да ведь это тошнотворно каждый раз начинать свой путь заново. Кто знает, что ждет нас в этой новой жизни? А что, если эта новая жизнь - сущий ад?

Представляю себе, как он будет удивлен, когда по завершении своего цикла поймет, что любая идея, генерированная человечеством не случайна, и что качество бессмертия зависит от твоего прижизненного выбора.



ТАБУ



В этом деле не последнюю роль играет табу, запрет, система запретов.

Откуда берутся эти табу?

Наверное, у каждого своя история на этот счет.

Хотелось бы мне увидеть совершенно свободного человека. В не меньшей степени, чем птицу Пэн. Да разве есть такой?

Может быть, где-нибудь на островах?

Не думаю, что и на островах человек может быть абсолютно свободен от табу.

Вот и являются мысли о Лилит.



АРИК ШУМАН



Арик с рождения не отличался красотой. Правда, он был высок и, в, отличие от Ягнатьева, худощав, но ресниц и бровей как будто не имел, кроме того, в детстве перенес какую-то инфекцию, и землистое лицо его было рябым. При этом у него очень и очень выразительные смородиновые глаза.

Кажется, что он никогда и не утруждал себя ухаживаниями. Девушки безо всяких усилий с его стороны сами выделяли его из толпы сверстников и оказывали всевозможные знаки внимания. Как будто от него исходил особый, притягательный для них аромат.

Алеша, честное слово, никогда не завидовал ему. Мало того, иногда ему делалось не по себе от мысли, что он мог бы оказаться в положении своего друга. Он с ужасом представлял себе обилие ритуальных речей и прочих условностей, что непременно пришлось бы соблюдать при такой популярности. Чаще всего с живыми девочками Ягнатьеву было скучно, притом, что красавицей на обложке журнала, какой-нибудь Кирой Найтли, он мог любоваться по долгу, и даже восхищаться ею.

Это - не стеснительность в том смысле, как принято ее понимать. Это - нечто другое. Из породы табу, но табу без страданий.

Так, пожалуй.



Ягнатьева раздражали люди выходящие из автомобиля и усаживающиеся в него. То и дело эта картинка встречалась на его пути.



ДАМА ВЫХОДИТ ИЗ АВТОМОБИЛЯ.

ДАМА УСАЖИВАЕТСЯ В АВТОМОБИЛЬ.



Дама выходит из автомобиля. Дама усаживается в автомобиль.      

Дама выходит из автомобиля. Дама усаживается в автомобиль.      

Дама выходит из автомобиля. Дама усаживается в автомобиль…



Какое однообразие! - размышлял он, - если так пойдет и дальше, я начну думать, что все женщины - на одно лицо, и единственным отличием в них является голень, предмет обожания фотографов-автомобилистов.

Алексей Ильич не любил целоваться. Морщился каждый раз, когда кто-нибудь из близких совершал над ним подобное насилие. Единственный раз в жизни его посетила странная мысль, - Любопытно было бы поцеловать Фиделя Кастро. Интересно было бы узнать, чем пахнет его борода.

Немедленно отвращение настигло его, однако мысль уже проскользнула в подсознание, и, в последствии несколько раз возвращалась к нему. По крайней мере, команданте не спасует перед нашествием денег, - утешал он себя.              

Ягнатьев был шокирован свойствами изменившегося до неузнаваемости мира. Однако и в этом состоянии он не смог бы сказать что-нибудь наподобие «мир - сущий ад». Интуитивно он понимал всю опасность проговоренных слов.

Быть может, Кира Найтли - одно из самых непосредственных и добрых созданий на белом свете. Она никогда не станет разыгрывать из себя педагога и праведницу, а, следовательно, и тягостные мысли о наказаниях и побоях не заглянут в ее прелестную головку.

Никогда Кира не возьмет в свои руки ремень или плетку.

Конечно, если бы Ягнатьев учился не в советской школе, а где-нибудь в Японии или Шотландии, возможно, он и полюбил бы деньги всей душой.

Спорное утверждение.



АРИК ШУМАН



Арик тоже учился в советской школе, однако, даю голову на отсечение - деньги для него не пустой звук.          

Когда бы я имел хотя бы малейшее представление о пребывании Арика Шумана в Дании, я бы охотно взялся за его жизнеописание.

Не взирая на то, что он годится скорее на роль лишнего человека, нежели нового демиурга.

Арик решительно не годится на роль демиурга хотя бы потому, что однажды, по случаю, отведав креветок, сделался их горячим поклонником на всю жизнь.

Демиург не имеет права на экзотические пристрастия.



МОЙ ЯПОНЕЦ



А знаете что?

Пожалуй, мой японец немного похож на Пушкина.



АРИК ШУМАН



В независимости от того, как на самом деле закончит Арик свои дни, храни его Господь, я бы придумал для него смерть в пражском зоопарке: засмотревшись на солнце и прослезившись от величественного единения со светилом, мой друг пропустил бы от страуса смертельный удар в живот. Мой друг даже не успел бы почувствовать боли. И только в момент подмены, когда зрение так называемого усопшего (в чем я не сомневаюсь ни на минуту)  восстанавливается полностью, он увидел бы свои перламутровые кишки и подумал, - Боже, как непросто все устроено в этом мире.

Вероятнее всего, и я заплакал бы от счастья, представляя себе эту патетическую сцену.



ДРУЖБЫ – ПОЛНЫЕ ЧАШИ СЛЕЗ



Дружбы - полные чаши слез.

Дружбы - полные чаши слез.

Да, дружбы - полные чаши слез.



Хотя бы секунду прожить без греха.

Целую секунду?

Думаю - это очень непросто.

И возможно только в воде.

И почему в пражском именно зоопарке?

Не дано знать.

Не дано знать.

Не дано знать.



ПЕРЕД ПОГРУЖЕНИЕМ



С этими мыслями Алексей Ильич предпринял еще одну попытку подобраться к воде. На этот раз, он оседлал ледяной край ванны, согнув в колене левую ногу. Таким образом, темя его уперлось в податливую пластиковую панель, которая тотчас издала неприятный синтетический звук, обернувшийся внезапной глухотой, точно невидимая рука захлопнула чулан. Ягнатьев, вздрогнув, покачнулся, рискуя свалиться в зазеркалье, но каким-то чудом удержался и, опершись правой рукой в кафель, осторожно погрузил лицо в ворох махровых полотенец, - А что такое я как мужчина? Кажется, я знаю все свои странности, кажется, знаю…

На этом мысль его оборвалась, как обыкновенно обрываются мысли у рассеянных людей, и в образовавшийся провал просочилось, - Как, однако, неприятно все. Как неприятно все. Как неприятно…



ВЫБОР КРЕВЕТОК



Только недавно узнал я, как правильно выбирать креветок. Необходимо изучить их головы. Оказывается, черное пятнышко на голове моллюска является признаком того, что креветка болела, а, следовательно, будет горчить. Черное пятнышко может появиться и в том случае, если креветка умерла на судне еще до того, как ее начали обрабатывать. Самые вкусные - беременные креветки. У креветок в положении на голове образуются красно-коричневые пятнышки.



ЛИШНИЕ ЛЮДИ



Уж сколько сочинений писано нами в отрочестве о лишних людях. И сколько перебрано в них разнообразных, порой взаимоисключающих качеств, однако полновесного портрета хотя бы одного из них составить, пожалуй, так и не удалось.

Два признака объединяющих лишних людей прошлого задержались в моей памяти. Деятельность и холод.

Вот такое сочетание.

Ягнатьев не отличается ни тем, ни другим качествами.



ДНЕВНИК



Отец настоятельно рекомендовал мне вести дневник. Пусть не каждый день, но хотя бы раз в неделю следовало заносить в него значимые мысли, а также значительные события в моей жизни. Внешне я пренебрег рекомендациями отца, однако внутри меня точно заработал некий механизм, тусклыми щелчками отсчитывающий фрагменты биографии.



АРИК ШУМАН



Арику отец не советовал ничего похожего, однако дневник он вел исправно. При этом в голове его пышно расцветало броуновское движение.

Иначе, какой черт занес бы его в Данию?

Я уже не говорю о пражском зоопарке, не смотря на бесподобную ухоженность и чистоту, все равно пахнущем мочой страусов, ленивцев и прочего зверья.    

Прости меня, Арик.



НЕПРЕДНАМЕРЕННОЕ МОЧЕИСПУСКАНИЕ



К слову сказать, Алексей Ильич обмочился только два раза в жизни. Это случилось в возрасте семи лет, на подоконнике в родительском доме. Шла подготовка к первомайской демонстрации, и маленький Ягнатьев разморенный весной задремал, наблюдая за беззвучным шествием нарядных колонн за окном. В это время грянул демонстративный барабан…



Следующий эпизод непреднамеренного мочеиспускания относится уже к более зрелому возрасту. Соседский мальчонка, пакостник и егоза, оставленный соседями под присмотр, во время ужина незаметно подкрался к нему сзади и выстрелил пистоном из игрушечного пистолета над самым ухом.

Раньше умели делать по-настоящему громкие игрушки.

Не то, что теперь.    



Позволю себе высказывание, которое на первый взгляд может показаться читателю парадоксальным.

Атомная бомба решительно безопасна для России.

Была безопасна с самого начала.

Председатель Мао был тысячу раз прав, назвав ее бумажным тигром.  

Да, да, именно так.

И не удивляйтесь.

Нечему здесь удивляться.

Не буду голословным.

Задолго до появления бумажного тигра на свет, в России произошли потрясающие перемены, после которых ей не только что атомная бомба, сам черт не страшен.

Однажды столицы русские, вперед Москва, а затем и северная столица подобно двум большим птицам оторвались от земной поверхности и воспарили. Вознеслись на большую высоту. Не так, чтобы вовсе пропасть из поля зрения, однако же, настолько, чтобы все приобрело совсем иной, нежели первоначально смысл.

Нет, столичные люди не ходят над нашими головами или, как подправил бы меня в юности Ягнатьев, по головам. Не оказались они и вверх тормашками. Вслед за столицами тотчас и сама Россия в отличие от прочих провинций выстроилась вертикально. Таким образом, когда мы путешествуем на поезде или мчим на самолете по бескрайним ее просторам, движемся не как прочий люд слева направо или справа налево, но снизу вверх, когда едем в Москву или Петербург и сверху вниз, когда возвращаемся, предположим, в Боков.    

С тех пор, опираясь ногами о самое дно бездны, рукой или губами мы способны, к примеру, измерить температуру неба, как проверяем жар у больного ребенка.

Вот откуда в России косые дожди, неурожай и покошенные избы.

А теперь потрудитесь придумать, как же может быть опасна для нас атомная бомба, когда падает она, как известно, сверху вниз?

И как может быть страшен для нас лукавый, если верхом его изобретательности является как раз то самое дно, на котором мы стоим, сидим или возлежим праздно, когда воскресенье, или иной праздник?

В связи с тем, что в силу нового своего положения, а также по причине их неразрешимости бытовых проблем у нас значительно поубавилось, более всего нас интересует жизнь в других странах. И предопределено это тем, что по отношению к иноземным странам мы находимся в точности так, как они, в свою очередь, расположены к бездне и небесам.

Мы не поняты, и не можем быть поняты иноземцами, ибо знаем то, о чем они и не догадываются. Отсюда их чрезвычайное любопытство с раздражением пополам.

Вполне естественно, что наша внутренняя жизнь полна подлинных чудес.

Одним из таких чудес являются лишние люди.

Другим - демиурги.

Лишних людей в России, разумеется больше.

В молодости я бы съязвил - большинство.



МОЙ ЯПОНЕЦ



Японец спит глубоким сном младенца, потому невидим.

Рюмка с коньяком, разумеется, нетронута.



ЧЕХОВ



Чеховская фраза «всю жизнь по капле выдавливал из себя раба» делает его персонажей чем-то очень похожими на моего японца.

Прозрачностью.

Это прозрачность состарившихся и выцветших снимков.

Ах, Чехов, Чехов!

Конечно же, когда человек так борется со своей судьбой, ему некогда вглядываться в черты толпящихся вокруг и около героев.

Довольно того, что они на доли секунды попадают в поле его зрения, и хотя бы в эти короткие мгновения глаза автора отдыхают.

С этими мыслями Алексей Ильич предпринял вторую попытку подобраться к воде…

ПЛАСТИНАТ



Бытует мнение, что герои - это те, кто не обращает внимания на данность, не пытаются что-либо переменить, а принимают мир таким, как он есть.

Вспомните Кьеркегора.

Не означает ли, что в этом смысле Ягнатьев, покуда не сделался демиургом, представлял собой самого настоящего героя?

Нет, нет и нет, Ягнатьев - не герой.

Все же мой Алексей Ильич пытается погрузиться в воду.

Будь он героем, он мог бы на века остаться на ребре ванной.

Обратившись в изваяние, к примеру.

Или - в пластинат.

Чудовищная мысль.

Исключить из романа!

    

Если исходить из того, что запрет является неотъемлемой составляющей природы Ягнатьева, его смело можно назвать человеком, точно в собственное отражение погруженным в скорбь.

Отсюда нетрудно представить себе, что же произошло с ним, когда он, являясь, в сущности, собственным отражением, заглянул в ванное то зеркало.

Человек со следами побоев может напомнить пластинат.

Мне доводилось встречать таковых в больницах.

Хорошо помню свою реакцию, - Боже да это же пластинат! Что делает он в больнице среди людей?

И впрямь, сущий пластинат.

Если бы не птичьи глаза.

Если бы не птичьи глаза.

Ах, птицы, птицы!



ДЕД-ФРОНТОВИК ГРЕЕТ НОГИ В ТАЗИКЕ С ГОРЧИЦЕЙ



Незадолго до смерти Дед-фронтовик возлюбил процедуру, которой Алеша боялся смертельно, процедуру согревания ног в тазике с горчицей. Самое страшное в процедуре - первое погружение в едва ли не кипящую воду. У деда, по всей видимости, было нарушено кровообращение, и ноги мерзли. В горчице же они приходили в чувство, отчего он испытывал несказанное облегчение. Когда деду становилось хорошо, лед в его глазах таял, мир приобретал новые сочные краски, совершались открытия, которыми он спешил поделиться с обожаемым внуком. Иногда эти открытия ставили окружающих в тупик.

Вот некоторые из звучавших во время процедуры диалогов:

ДЕДТы только посмотри, сколько его здесь?

ЯГНАТЬЕВЧего?

ДЕДМолока. Как после смерти.

Или:

ДЕДА ведь быть Алешке алкоголиком!

БАБУШКАС чего ты взял, старый?

ДЕДА как же им не быть?

Или:

ДЕДЕсли хочешь внук, с завтрашнего дня стану тебя бить. До крови. Каждый день в восемь вечера.

ЯГНАТЬЕВЗа что?

ДЕДЭто - великая благость. А ты лишен ее. Детство уходит. Скоро ты станешь таким же толстым как я. Тогда уже никто не побьет тебя.

Не смешно.

  

Мне думается, колоссальной ошибкой является расхожее суждение о том, что всякий роман (потому, дескать, он и роман) должен содержать любовную интрижку. На наш с Алексеем Ильичом взгляд, всякий роман - это, прежде всего, попытка восстановить доверие к самому себе, иными словами хоть на мгновение остановить неумолимое ускорение вселенной, суть стремительное погружение в скорбь.

Стремительное погружение в скорбь и страх одновременно.

Стремительное погружение в скорбь, страх и трепет.

Так будет точнее.

Хотя и длинновато немного.

Отсюда обилие женщин.

Клин клином…



Только упаси вас Бог подумать, что мы с Алексеем Ильичом женоненавистники. Просто хочется иногда понять…



МОЙ ЯПОНЕЦ



Японец проснулся.

Умудрился целиком просунуть голову в форточку.

Пьет свежий воздух.

Рюмка остается нетронутой.  



Что же следует предпринять для восстановления доверия?

У каждого свой рецепт.

Мне думается - главное в нужный момент закрыть глаза.

Закрыть глаза несложно, весь вопрос в том, когда он наступает, этот нужный момент?

Как почувствовать его?



ПЕРЕД ПОГРУЖЕНИЕМ



Скорбь, страх и трепет - вот что почувствовал Алеша, балансируя на ребре ванны, перед тем как уткнуться лицом в махровые полотенца.

Уткнувшись в махровые полотенца, он, наверное, впервые за сутки невольно закрыл глаза…



В известной степени история всякого человека - это история побоев, разворачивающаяся как бы параллельно его жизни. Это и побои, наносимые самому человеку, и побои, свидетелем которых он явился. Побои - не цитаты из истории болезни, но своеобразные акценты биографии. Это заблуждение, что побои уходят вместе с тошнотой и синяками. Побои остаются на всю жизнь.

Когда бы я был не я, а другой человек, предположим, Ловец сюжетов, первая часть романа представляла бы собой историю побоев человечества.

Войны - не в счет.

Войны, разумеется не в счет.

Войны - метаморфозы общественные, а нас интересуют интимные метаморфозы.  

Когда бы Алеша или я, занялись подсчетом, - что же нам запрещено, составление подобного списка заняло бы как раз трое суток.

Всякий запрет для нас с Ягнатьевым - это очень серьезно. Мы наполнены запретами с раннего детства.

Однако о нас нельзя сказать, - Впитал с молоком матери. Это не так. Наши предки имели талант к мышлению свободному и независимому. И высказывания и поступки их были таковыми.

Нас с Алексеем Ильичом вполне можно было бы понять, когда бы в нас вбивали запреты. Однако же биты мы не были. Мало того, нас учили быть гордыми и самостоятельными людьми. Тем не менее, запреты, точно запахи, проникали в нас и оставались в памяти. Проникновение это происходило удивительно легко и, как будто, безболезненно.

В чем же дело?

Быть может, в нас отсутствует иммунитет к этой напасти и мы восприимчивы ко всяческим табу с рождения?

Табу на любовь к деньгам.

Пренебрежение деньгами.

Неприязнь.

Определенный страх перед ними.

И неприязнь.



ПЕРЕД ПОГРУЖЕНИЕМ



Насколько это возможно, Алексей Ильич выпрямился, но глаз не открыл, - Когда я стал другим?

В ту минуту, когда встретился со слепой этой девочкой?

Когда бежал с работы?

Быть может, я стал другим после первой рюмки водки?

Когда ушла Вера?

Когда я почувствовал облегчение после ее ухода?



ВЕРА



Почувствовал облегчение после Вериного ухода.

Почувствовал облегчение после Вериного ухода.

Почувствовал облегчение после Вериного ухода.



ОНО



Вот оно.



АККОРДЕОНЫ



Тем временем в Бокове расчехляются аккордеоны.

Лилия-Лилит расчехляет аккордеон.

Клавдия расчехляет аккордеон.  

Любушка-голубушка расчехляет аккордеон.

Липочка расчехляет аккордеон.

Берта Наумовна расчехляет аккордеон.

Зинка расчехляет аккордеон.

Валентина, дай ей Бог здоровья, расчехляет аккордеон.  

Вапрвара Васильевна, Царствие ей Небесное, расчехляет аккордеон.  

Мила вся горит, но расчехляет аккордеон.

Патрикеевна расчехляет аккордеон.

Оленька расчехляет аккордеон.

Вика расчехляет аккордеон.

Полина Сергеевна расчехляет аккордеон.

Всего - тринадцать.

Четыре раза по три и еще одна - Липочка.



ПЕРЕД ПОГРУЖЕНИЕМ



Итак, с уходом Веры я почувствовал облегчение. Это было роковой ошибкой. Я должен был испытывать совсем другие чувства. Я предал ее. Предал себя. Прежде всего - себя!

Когда бы она была теперь со мной, она заставила бы меня думать иначе. Она научила бы меня мысли о том, что на самом деле предал не я, но предали меня.

Кто?

Все.

Каждый постарался.

Каждый внес свою лепту.



Но что я такое, чтобы меня предавать?

Зачем я существую, Господи?

Я не сделал ничего из того, к чему призвал Ты меня!

Утешает лишь то, что, справедливости ради, следует заметить, я и не знал никогда, к чему призвал Ты меня, Господи!



Впрочем, я и не пытался постичь этого.

Ничтожная личность.

Закономерный финал.



Я не заслуживаю воды.

Вот в чем дело. Я не заслуживаю воды.



Я НЕ ЗАСЛУЖИВАЮ ВОДЫ



Я не заслуживаю воды.

Я не заслуживаю воды.

Я не заслуживаю воды.



Я заслуживаю жалости к себе.



С этими мыслями Ягнатьев вернулся на исходную позицию, на этот раз уже щекой прислонившись к стене.



ПАРСИФАЛЬ



Лес, тенистый и величавый, но не мрачный. Скалистая почва. Посреди сцены - лесная прогалина, на заднем плане опускающаяся к лесному озеру, лежащему ниже уровня сцены. Налево поднимается гористая дорога, ведущая к замку Грааля.

Восход солнца. Гурнеманц бодрый старик и два пажа совсем юные спят, расположившись под одним из деревьев. Слева, со стороны замка, раздаются торжественные звуки тромбонов и труб, играющих утреннюю зарю.

ГУРНЕМАНЦ (просыпается и расшевеливает пажей) Гей! Го! Стражи лесов! Стражи сновидений! Скорей проснитесь хоть утром!

Оба пажа вскакивают на ноги и, пристыженные, тотчас же снова опускаются на колени.

ГУРНЕМАНЦ Слышите зов? - Всевышний Бог своим избранникам внимает!

Он тоже опускается на колени рядом с ними; молча творят они общую утреннюю молитву. Когда звуки тромбонов и труб умолкают, все трое поднимаются.

ГУРНЕМАНЦ  Ну вот, - и к делу! Час настаёт! Пора царя встречать в купальне…

Он смотрит налево.

ГУРНЕМАНЦ Должно быть, уж несут его: вот два гонца спешат вперёд…

Со стороны замка входят два рыцаря.

ГУРНЕМАНЦ Мир вам! Ну, как сегодня царь?

                Чуть свет - он к озеру стремится…
                          Но травы, что Гаван
                          отважной хитростью добыл, -
                          надеюсь, помогли ему?

ПЕРВЫЙ РЫЦАРЬ Надежды брось, - ты ведь знаешь всё…

      Лишь с новой силой
      вернулась вскоре злая боль;
      всю ночь страдал он тяжко,
      и вот спешит теперь к воде.

ГУРНЕМАНЦ (печально поникнув головой.)

Тщетно всё! Леченье там бессильно,

где только милость лечит! –

Ищите травы и напитки, вдаль летя,

по всей земле: спасёт одно лишь,

- нет, один лишь!

ПЕРВЫЙ РЫЦАРЬ Но кто же он?

*****



При чтении этого отрывка хорошо бы слышать музыку Вагнера, как слышим теперь ее мы с японцем.



В Японии обожают Вагнера.



Ягнатьев попытался услышать неведомых женщин.

Неведомых женщин больше не было, - Я жалок настолько, что даже неведомые женщины оставили меня, - заключил он.

Слезы не появились, - Я жалок настолько, что даже слезы оставили меня, - заключил он, - в моей жизни было так мало побоев. В сравнении с другими можно сказать, что их не было вообще. Я не научился плакать.

Меня не научили плакать.

Меня не научили плакать.



БОКОВ



В детстве, в особенности зимой (в Бокове лютые зимы), зарывшись в жаркие одеяла, я отчего-то любил представлять себе, что я - раненый герой войны двенадцатого года. Мне представлялось, что ранен я легко, и испытываю скорее сладкую истому, нежели боль. Легко раненый герой, думалось мне, не может испытывать мучений.

Некие женщины укрыли меня где-нибудь в овине, и вот, теперь пришли выпаивать меня теплым сладким вином, и склонили свои прелестные головки, и сокрушаются, и благодарят. А на мне эполеты и ленты. И кровь. Немного. Ровно столько чтобы им было понятно, что я не просто герой, но раненый герой. Пахнет сеном. И все в зеленоватой такой дымке. И долгая безмятежная жизнь впереди. Не исключено, что с одной из этих прелестниц.



ПАРСИФАЛЬ



Гроб открывают. При виде мёртвого Титуреля невольный стон вырывается у всех присутствующих.

АМФОРТАС (высоко выпрямляясь на своём ложе и обращаясь к мертвецу)

Отец мой!
    Чистый, светлый цвет героев!
    Избранник, внимавший ангелам Божиим!
   Я смерти своей искал,
  но - смерть дал тебе!
   О, ты теперь в раю предстоишь
    пред лицом самого Христа!
    Молись же за нас: если дивную кровь
    мы ещё раз ныне узрим, -
    пусть братья в ней обрящут
   источник новой жизни,
    а сын твой - забвенье и смерть!
    Смерть! - Забвенье!
    Умоляю!
    В зияющей ране замри, отрава!
    Пусть этот яд мне сердце убьёт!
    Отец мой! О, сжалься!
    Помолись так Ему:
    «Спаситель, сыну покой пошли!»

РЫЦАРИ  (теснясь к Амфортасу)

           Снимите покров! -
          Откройте ковчег! -
           Долг свой исполни! -
           Отец твой внимает:
           мы ждём, мы ждём!

АМФОРТАС (в бешеном отчаяньи вскакивая с ложа и бросаясь на рыцарей, которые невольно отступают перед ним)

           Нет! - О, нет! - Как?
           Я чувствую смерти объятья,

           и я должен к жизни вернуться опять?
          Где разум ваш?

Кто угрожает мне смертью?

Я жду её, как спасенья!

(он разрывает на себе одежду)

Вот здесь я! - Зияет рана вам!

Я весь отравлен кровью моей!
Мечи извлеките! Глубже вонзите

мне в грудь, по рукоять! -

Что-ж, герои?..

Грешным страданьям пошлите смерть, -

и Грааль начнёт тогда сам сиять!..

Все боязливо отступили перед ним. Амфортас, в экстазе, стоит одиноко. - Парсифаль, в сопровождении Гурнеманца и Кундри незаметно появившийся посреди рыцарей, теперь выступает вперёд и, протянув копьё, касается его остриём бедра Амфортаса.

ПАРСИФАЛЬ

В одно оружье верь:

ты ранен им, -

оно лишь и спасёт!

Лицо Амфортаса просветляется священным восторгом; сильно потрясённый, он готов упасть. Гурнеманц поддерживает его.

ПАРСИФАЛЬ

Будь здрав, безгрешен и прощён!
Знай, - я храню отныне Грааль!
Блаженство то страданье,
что робкому глупцу
дало познанья свет
и состраданья мощь! -

(Он выступает на середину сцены, высоко поднимая копьё.)

Копьё Страстей
Я вам принёс назад!-

С выражением высшего восторга все смотрят на поднятое копьё. Сам Парсифаль, устремив взор на остриё копья, вдохновенно продолжает:

О, благодатный, чудный вид!
Копьё закрыло злую рану, -
и каплет кровь с него святая,
в томлении стремясь к ключу родному, что там струится в волнах Грааля!
Пусть он сияет вам всегда!
Снимите покров! Откройте ковчег!

Парсифаль поднимается по ступеням алтаря. Мальчики открывают ковчег. Парсифаль вынимает из него Грааль и погружается в его созерцание, преклонив колена и творя немую молитву.

Мягкое сияние Грааля, постепенно увеличивающееся. - Сгущающийся мрак в глубине при возрастающем свете сверху.

ВСЕ (вместе с голосами со средней и предельной высот, чуть слышно)

Тайны высшей чудо!

Спаситель, днесь спасённый!

Луч света: ярчайшее сиянье Грааля. С высоты купола слетает белый голубь и парит над головой Парсифаля. - Кундри, поднимая взор к Парсифалю, медленно падает перед ним, бездыханная Амфортас, Гурнеманц коленопреклонно величают Парсифаля, который благословляет Граалем всё рыцарство, охваченное набожным умилением.

Занавес медленно задвигается.

Конец.

*****



При чтении этого отрывка хорошо бы слышать музыку Вагнера.



ИХТИАНДР



Все же романы Беляева перегружены всевозможными техническими подробностями. Зачем, скажем, Умному читателю знать, что у ихтиандра, кроме легких были еще и жабры? По моему мнению, вполне можно было обойтись единственной фразой - Легкое дыхание.

Легкое дыхание - и Умный читатель понимает, что речь идет о подводном жителе.

Легкое дыхание - и все на своих местах.

Я уже не говорю о том, что ихтиандр созвучен с саламандрой, а так и до змеи недалеко.

Ненавижу змей!

Между Ягнатьевым и ихтиандром бесконечная пропасть. Суть не в возрасте и не во внешних данных - Алексея Ильича никогда не интересовала политика. Атомная бомба, как я уже говорил, занимала его, единственное, своей похожестью на цеппелин, а Мао Цзедун, к примеру, привлекал своей улыбкой, на мой взгляд, не менее загадочной, чем у Джоконды.  

Интересно, каковы кулинарные пристрастия человека-амфибии?



ТИТАНИК



С годами, Титаник, взволнованный отчет о гибели которого Ягнатьев в девять лет прочел в одном из потрепанных, обожаемых его котом Валентином журнале «Нива», стал ассоциироваться у нашего героя с другим, не менее экзотическим словом - амнезия (беспамятство). Когда Алексей Ильич слышал от своих коллег слово «амнезия», в его сознании тотчас всплывал, полон золотых огней торжественный образ обезумевшего корабля, под кашель духового оркестра и восторженные крики пьяных пассажиров смело врезающегося в грудастый айсберг.



ЧЕШИРСКИЙ КОТ



Амнезия - идеальная среда для улыбки Чеширского кота.



В отличие от нас с Ягнатьевым, современников наших политика все же интересует.

И не только наше поколение.

В качестве примера приведу один трепетный человеческий документ, до глубины души потрясший меня. Это эссе некоего Д. Селивёрстова.



МАО ЦЗЭДУН - ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЗЕМНОГО ШАРА



26 декабря 1893 года в провинции Хунань Поднебесной империи родился Мао Цзэдун.

Я не буду писать о Мао, я буду писать о себе.

Мне 27 лет. Председателю было уже 80, когда я родился.

Рос, не отмеченный какой-либо печатью политической сознательности. Ковырялся в песочнице, лепил куличики, не подозревая, что в мире больших сильных взрослых подходит к концу эпоха. Эпоха наибольшего приближения к коммунизму, самому светлому и справедливому обществу в истории человечества. В Пекине догорала Культурная революция.

В Пекине умирал Мао.



«Я очень сентиментален, Аля.
Это потому, что я живу всерьез.
Может быть, весь мир сентиментален».

На улицах и в тюрьмах Западной Европы отстреливали левых активистов.

В Пекине умирал Мао.

«Чёрных пантер» постепенно сажали на героин.

В Пекине умирал Мао.

Советские психушки пополнялись слишком старательными читателями Маркса и Ленина.

В Пекине умирала революция.

Помню, как умер Брежнев. Я с матерью собирался ехать на экскурсию, смотреть на один из городов Золотого кольца России. То ли Суздаль, то ли Владимир. Уехать не успели - ведущий группы отменил поездку, сообщив, что умер Брежнев. На следующий день школьный завуч, дама застойного партактива, рыдала, заметно позируя публике. Нам.

В следующие два года, одни за другим, умерли Андропов и Черненко. Это стало походить на дешевую комедию.

Дни их смерти для меня были праздником - не надо идти в школу, можно валяться дома и смотреть телевизор. Конечно не «Лебединое озеро», но боевики о героях революции. Если бы их смерти пришлись на выходные, то и обиделся бы - какой толк в таком неудобном уходе из жизни?

Детские воспоминания - злая штука. Ты ещё не в состоянии сам разобраться, каков в действительности тот человек, о котором все говорят. Но окружающие тебя - родители, школа, радио и телевизор уже определили кто он - белый ангел, чёрный бандит, комик. Этикетка потом остается очень надолго, и отодрать её так же трудно, как вывернуть себя наизнанку.

Я рад, что совсем не помню Мао - младенца не смогла задеть трескучая антикитайская пропаганда Кремля. Я оказался слишком ничтожной и неинтересной целью для брежневских идеологов.

«Человек - это белый лист, на котором можно писать любые, самые красивые иероглифы».

Я заполняю лист «человек Мао» сам; мне не приходится тратить время и портить бумагу, соскребывая с неё словесный понос апологетов «развитого социализма».

В отрочестве любил Высоцкого. К счастью, его культурнореволюционный цикл песенок не достал меня. Слишком в нём много немотивированной злобы и брызганья слюной. Слишком фрагментарно - красивые слова «хунвэйбин», «культурная революция» и «Мао Цзэдун» не складывались в цельную систему - в то время для меня Китай такое же белое пятно, как и для современников Марко Поло.

Для советской интеллигенции поколения «кукишей в кармане» Мао был слишком живой. Слишком страстный, слишком увлекающийся и слишком «неинтеллигентный». Певцы у костра песенок о том, как надо обнимать «изгиб гитары жёлтой» и как при этом качается небо, не могли простить Председателю его веры в три вещи. Веры в себя и в народ. Веры в коммунизм.

Не верившие ни во что мстили, просиживая штаны за написанием пасквильных книжек.

На одну из них под названием «Мао Цзэдун» авторства ex-спичрайтера Хрущева Ф. Бурлацкого я и наткнулся в книжной лавке в бытность студентом. Подзаголовок гласил: «Наш коронный номер — это война, диктатура…». Я тут же нарисовал на листе «человек Мао» первый иероглиф, означавший «радость-восхищение-восторг» и купил её.

Автор сильно поработал, пытаясь кастрировать Председателя. Со страниц книги должен был встать деревенский дурачок, гоняющийся с палкой за воробьями и добывающий сталь из старого кухонного утиля. У меня возникал только один вопрос - как такой человек мог быть одним из основателей компартии Китая, выжить и победить в двадцатилетней народной войне, руководить строительством нового Китая.

Я учился революции по Брежневу. По книжкам, изданным в годы его правления и призванным утвердить исключительную монополию КПСС на революцию. Результат постоянно оказывался прямо противоположный установкам авторов. Это было неизбежным внутренним противоречием брежневской пропаганды. Ещё в 1852 году управляющий Третьим отделением генерал Дуббельт, умный и квалифицированный царский реакционер, писал: «Частое повторение слов свобода, равенство, реформа, частое возвращение к понятиям движение века вперёд, вечные начала, единство народов, собственность есть кража - и тому подобных останавливают внимание читателя и возбуждают деятельность рассудка».

Деятельность рассудка сыграла с советскими либералами злую шутку - Мао победил.

Оплёванный деревенский дурачок победил многоумных университетских профессоров и изворотливых политиков. Самое обидное для последних - то, что он победил их в ихнем же логове, на родине глубоко ими почитаемых Хрущёва, Брежнева и других солженициных.

Победил потому, что здесь живу я. Мои друзья и товарищи.

Мы работаем, а значит Мао - жив и работает вместе с нами.

Мы голосовали и приняли его в РМП.

Приняли, заставили пройти сеанс самокритики, а затем загрузили работой.

Это ложь, что в Пекине 76-го умирал Мао.

Умирал, когда:

Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев продолжал целоваться взасос с Эрихом Хоннекером и прочими «лидерами» стран народной демократии; в Хельсинках и Рекьявиках за раундом раунд брежневские и картеровские дипломаты наводили мосты дружбы и хорошо кушали в дорогих ресторациях.

Это правда, что в Вологде 74-го родился я.

Я не знаю, что точно написано на Мавзолее в Пекине. Наверное, просто - «Мао Цзэдун».

Но я знаю, что там должно быть, потому что ничего другого там быть не может: «Мао Цзэдун - Председатель Земного Шара».

******



Коты сопровождают меня на протяжении всей жизни.

Снятся чаще собаки, а сопровождают коты.

Не следует думать, что коты не могут быть хорошими друзьями.

Стоит показать коту мышь, или только подумать о ней - читай в его глазах и сочувствие и понимание. А при хорошем раскладе, он может улыбнуться вам.

Чеширский кот частенько улыбался, но, в отличие от Валентина, всегда невпопад.

Сомневаюсь, что Алиса думала о мышах.

Впрочем, как знать, как знать?

Герои проживают собственные жизни.

Я, как будто, уже говорил об этом?



ЧЕШИРСКИЙ КОТ



Амнезия.

Чеширец - тут как тут.



АРИК ШУМАН



Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!..





Признаться, наполнившие разом нашу жизнь глянцевые картинки дальних странствий порядком надоели. Хлопоты над заморской едой, клейкие улыбки шоколадных красавиц, разжиревшее зверье, научившееся позировать перед камерой, не имеют ничего общего с истинным приключением.

Образцом истинного приключения Ягнатьеву представлялся удивительный вояж Лукиана из Самосаты, который, из опасения быть осмеянным недоверчивыми читателями, поспешил объявить свою одиссею ложью.

Алексей Ильич, сам нередко оговаривавший себя с единственной целью не поставить ближнего в неловкое положение, понимал и сочувствовал великому исследователю, хорошо знавшему подлинную ценность своих открытий, но вынужденному прятаться от невежественных соплеменников за маской грустной иронии.



ЛУКИАН



Пройдя приблизительно три стадии от моря в лес, мы увидели  какой-то медный столб,  а  на  нем  греческую  надпись,  стершуюся  и  неразборчивую, гласившую: «До этого места дошли Геракл  и  Дионис».  Вблизи  на  скалах  мы увидели два следа, один большой, другой поменьше, и  я  решил,  что  Дионису принадлежит  след,  который  поменьше,  первый   же   Гераклу.   Почтив   их коленопреклонением, мы отправились дальше. Не успели мы немного отойти,  как были  поражены,  увидев  реку,  текущую  вином,  очень  напоминающим собою хиосское. Течение реки было широко и глубоко, так  что  местами  она  должна была быть  судоходна.  При  виде  столь  явного  доказательства  путешествия Диониса мы еще сильнее уверовали в истинность надписи  на  столбе.  Я  решил обследовать исток реки, и мы отправились вдоль течения, но не нашли никакого источника,  а  вместо  него  увидели  множество  больших  виноградных   лоз, увешанных гроздьями. У корня  каждой  лозы  просачивалась  прозрачная  капля вина, и от слияния этих капель образовался поток. В нем виднелось много рыб, цветом и  вкусом  своим  напоминавших  вино.  Мы  изловили  несколько  штук, проглотили их и сразу опьянели: разрезав их, мы действительно нашли, что они были наполнены винным осадком. Впоследствии нам пришла  мысль смешать этих рыб с пойманными в воде…*******

ЭНДИ УОРХОЛЛ



Как говаривал Энди Уорхолл, люди вечно преувеличивают смысл и значение жизни. На самом деле в ней нет ничего важного: ложишься ночью в постель, засыпаешь, и все кончается... Просыпаешься на следующий день, и все повторяется...  



В Кении не так давно отменили телесные наказания в школах. До этого учителя спокойно били несчастных учеников бамбуковыми прутиками по мягкому месту. Тонкий бамбуковый прутик любили не только в Кении. В Китае был такой же, но им били не по попе, а по пальцам. Отменили это всего 50 лет назад.

В России били розгами.

Там же практиковали британское изобретение - горох. На рассыпанный горох ставили голыми коленками. Не больно только первые 30 секунд, а русские школяры иногда стояли на горохе по четыре часа.

В Либерии бьют плетью.

Япония. Там тоже, конечно, били бамбуком, но самыми страшными считались два наказания: стоять с фарфоровой чашкой на голове, выпрямив одну ногу под прямым углом к туловищу и лежать на двух табуретках, держась за них только ладонями и пальцами на ногах, то есть, собственно, получается - между табуретками.

В Пакистане за 2-хминутное опоздание в класс ученики в течение восьми часов читают Коран.

В Намибии - стоят неподвижно под деревом с осиным гнездом.

Непал. Самое страшное наказание там - когда мальчика переодевают в женское платье и, в зависимости от степени провинности, заставляют ходить в нем от одного до пяти дней.

После отмены телесных наказаний в кенийских школах по стране прокатилась волна протестов. Родители и учителя требуют немедленно вернуть все как было.

Традиционное средство наказания в школах Шотландии - ремень. Стандартный шотландский школьный ремень делают из толстой жесткой кожи по специальному заказу органов образования. Используют его обычно сложенным вдвое.

****



Тишина.

Слез нет.

Слез нет.

Слез так и нет.

Цвет.

Спасение в цвете.

В хоромах воды отвратительное серое изжелта свечение, прямо как в преисподней. Да что же я такое говорю? Откуда мне знать, как выглядит преисподняя?!



ЗЕЛЕНЫЙ ЦВЕТ



Цвет.

Какой цвет нужен мне, чтобы успокоиться?

Зеленый.

Только зеленый.

Ближе к болотному.

Болотный.

Вот тот цвет, что способен успокоить меня.



ЯГНАТЬЕВ ОТКРЫВАЕТ ГЛАЗА



Алексей Ильич открывает глаза.

Избегая зеркала, окинул взором пространство ванной и не обнаружил ни клочка желанного цвета, - Нет. Как назло. Ни намека на зелень.

Главное - вовремя закрыть глаза. Вот именно, не открыть, но закрыть глаза. Чего добился я тем, что открыл глаза? Немедленно закрыть.



ЯГНАТЬЕВ ЗАКРЫВАЕТ ГЛАЗА



Алексей Ильич закрывает глаза, - Зелень, зелень, зелень…

Не так это просто.

Представить себе острова.

Острова.

Зеленые острова.

Острова.

Острова.

Острова…



Алексей Ильич открывает глаза. Черный горячий свет ослепляет его.

Алексей Ильич закрывает глаза. Белая бездна.    

Алексей Ильич открывает глаза. Черный горячий свет ослепляет его.

Алексей Ильич закрывает глаза. Белая бездна.    

Алексей Ильич открывает глаза. Черный горячий свет ослепляет его.

Алексей Ильич закрывает глаза. Белая бездна.



ЛИПОЧКА (ОЛИМПИАДА)



Какой-то звук. Сопение.

- Вы все еще здесь?

- Кого вы имеете в виду?

- Женщин, девушек, я вас чувствую. Я чувствую, как вы наблюдаете за мной. Вас, кажется, тринадцать человек? Вам хочется быть невидимыми? Вы не хотите, чтобы я догадывался о вашем присутствии? Вы подсматриваете? Вы подсматриваете. Вы осуждаете меня? Зачем вы здесь? Что вам нужно от меня? Кто вы? Я теряюсь в догадках.

- Вам страшно?

- Не то, чтобы страшно, скорее не по себе.

- Почему?

- Как вам объяснить? Я же голый.

- Все голые, если снять одежду.

- Да, но вы то в одежде?

- Откуда вам знать?

- Я был уверен.

- Ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

- Но я не ошибся, вас именно тринадцать?

- Далась вам эта цифра. Вы боитесь «чертовой дюжины»?

- Не знаю, нет. Скорее всего, нет. Но, согласитесь, это странно. В такой ситуации появление числа тринадцать - довольно странно.    

- Я одна.

- А что вы делаете здесь?

- Сережка упала в воду. Никак не могу выловить. Сейчас подниму ее и уйду.

- Какая сережка?

- Зелененькая такая. Как звездочка.

- Упала в воду?

- Да.

- Но как же ее оттуда достать?

- Может быть, вы поможете мне?

- Но я еще не в воде. Я только собираюсь в воду.

- Жаль.



- Кто вы?

- Девочка.

- Девочка?

- Или голубь.

- Боже мой, голубь. Откуда?

- Оттуда.

- Птица в ванной - это не к добру.

- К добру. Кроме того, я не уверена. Голуби говорят?

- Говорят, но я не знаю их языка.

- Выходит, я - девочка. Хотя меня часто называют голубем.

- Так бывает.

- Да?

- Да, так бывает. Вы - девочка. И не сомневайтесь.

- Хорошо. Если вам так больше нравится.



- Как вы выглядите?

- Вам хотелось бы увидеть меня?

- Не знаю.

- На мне шляпка.

- Что за шляпка?

- Самая обыкновенная шляпка.

- Какого цвета?

- Белая, кажется.

- Да разве вы не знаете?

- Я не люблю смотреться в зеркало.

- И я не люблю смотреться в зеркало.

- Вам очень страшно?

- Не знаю. Нет, наверное.

- Тогда почему?

- А вы почему?

- Мне не нравится рама.

- Но рамы бывают разными.

- Нет, рамы все одинаковые. Я боюсь замочить свою шляпку.

- Но вы могли бы снять ее.

- Мне не хочется.

- Почему?

- Шляпка идет мне. Вам нравится сидеть на полу?

- Я обязательно войду в воду. Только не сейчас.

- Вам нравится сидеть на полу без воды?  

- Нет. Не очень. Нравится. Но не очень. Пока нравится. Я не знаю…  Как звать вас?

- Липочка. Олимпиада.

- Теперь так не называют.

- Называют.

- Скажите, Липочка, а вас били когда-нибудь?

- Что вы, меня некому бить.

- Это хорошо.

- Почему вы спросили?

- Сам не знаю.

- Плохой вопрос.

- Вырвалось.

- У меня зубки острые.

- Да?

- Очень острые.

- Вот как?



- О чем вы думаете?

- Ни о чем.

- И я - ни о чем.



- А можно я еще спрошу?

- Отчего не спросить?

- О чем же спросить вас?

- Сами не знаете?

- Почему же, знаю, только забыл.

- Вы, как будто не старый.

- Вы так думаете?

- Я-то вижу вас. Ну, что, вспомнили вы свой вопрос?

- Как вас звать?

- Я уже говорила.

- Ах, да, простите, Липочка. В таком случае, скажите, вы любите молоко?

- Наверное.  

- Наверное. Скажите, а сколько вас было?

- Тринадцать. Трижды по четыре, и я - тринадцатая. Если честно, иногда, когда я в хорошем настроении, ну, когда у меня все ладится, знаете, так бывает. Так вот, иногда мне кажется, что я не тринадцатая, а первая. Вы находите это нескромным?

- Ну, почему же.

- Спасибо, вы утешили меня.

- Тринадцать, я не ошибся. А почему тринадцать?

- Потому.

- Верно…. А зачем вы приходили?

- Вы позвали нас.

- Я?! Я не звал, не звал, нет, нет, я не мог вас позвать, я не знаю вас, совсем не знаю, даже не знаю ваших имен.

- А вы и не обращались к нам по именам.

- Как же мог я вас позвать?

- Вы пытались заплакать, но у вас ничего не вышло. Этого достаточно.

- Этого достаточно?

- Вполне.



- Как будто в склепе.

- Что?

- Я здесь как будто в склепе, простите.

- Глупости говорите.

- Прошу прощения.

- Не за что мне вас прощать. Вы фантазер. Как и я.

- Вы тоже фантазер?

- Да.

- Тоже говорите глупости?

- Нет.



- Не боитесь утонуть?

- Плохой вопрос.

- Согласен, простите.

- Утонуть может не каждый.

- Согласен.

- Это не так просто как кажется.

- Простите великодушно. Мне стыдно.

- Напрасно.



- Я совсем без одежды.

- Разумеется.

- Но я уже взрослый, а вы, судя по всему, еще ребенок?

- Я не ребенок, и вы - не взрослый.



- Вам жаль меня?

- Нет.

- Почему?

- А у вас нет никакого горя.

- Нет горя?

- Нет.

- Тогда почему я здесь?

- Наверное, вам хочется помыться.  

- И все?

- И все. Вот моя сережка. Прощайте.

- Постойте, погодите, задержитесь еще хоть на минутку!

- Не могу.

- Но почему?

- Мне от этого цвета может быть плохо.

- Одну только минутку!



  Уходит.

  Липочка.

  Голубь мой.

ТИТАНИК



В 1898 году издательство «Мэнсфилд» выпустило роман малоизвестного писателя Моргана Робертсона «Тщетность», который не вызвал у современников ни малейшего интереса. Действие романа разворачивалось на корабле «Титан», имеющим такие характеристики: длина 243 метра, водоизмещение 70 тысяч тонн, мощность двигателей 50 тысяч лошадиных сил, скорость 25 узлов, 4 трубы, 3 винта. Холодной апрельской ночью корабль сталкивается с айсбергом и тонет.

Отправившийся в свой первый рейс спустя четырнадцать лет реальный «Титаник» был длиной 269 метров, водоизмещением 66 тысяч тонн, мощностью 55 тысяч лошадиных сил, двигался со скоростью 25 узлов в час, имел 4 трубы и 3 винта.

Писателем предугаданы практически все обстоятельства катастрофы: и в книге, и в жизни эти корабли считались непотопляемыми. И там, и там во время трагедии не хватало спасательных шлюпок. Пассажиров и в реальной, и в вымышленной жизни было по три тысячи.

********



Конечно же, он не разбил зеркало.

Впрочем, я этого от него и не ожидал.



ЯГНАТЬЕВ ОТКРЫВАЕТ ГЛАЗА



Алексей Ильич открывает глаза.

Черное пятно отступает, уступая место привычному серому изжелта безмолвию.

Ухватившись рукой за трубу, приподнимается.

Ноги совсем не слушаются его.

Ухватившись рукой за трубу, приподнимается.

Встает во весь рост.

Молоточки в висках.

Кружение ослепительных мушек.

Держится.

Стоит.

Держится.

Поворот.

Протягивает руку к полотенцу.

Боль в спине.

Некоторое время остается неподвижным.

Боль утихает.



ЯГНАТЬЕВ БЕРЕТ ПОЛОТЕНЦЕ

И НАБРАСЫВАЕТ ЕГО НА ЗЕРКАЛО



Берет полотенце и набрасывает его на зеркало.

Берет полотенце и набрасывает его на зеркало.

Берет полотенце и набрасывает его на зеркало.



Осторожно садится на край ванной.

Закрывает глаза.

И…

Смеется.

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!..

Как мальчишка.

Как мальчишка.

Совсем как мальчишка.

Как Арик Шуман.



СМЕРТЬ РИХАРДА ВАГНЕРА



Вагнер был весьма суеверным человеком. Он до конца своих дней приходил в панический ужас от числа 13. Причиной этого его страха был тот факт, что композитор родился в 1813 году и его имя и фамилия Richard Wagner заключает в себе «чертову дюжину». Сам Вагнер говорил по этому поводу, - Если бы от рождения меня не преследовала «чертова дюжина», то я уже к тридцати годам покорил бы весь музыкальный мир!..

Боясь провала новой оперы, Вагнер категорически запрещал устраивать премьеры тринадцатого числа...

13 февраля 1883 года в Венеции Р. Вагнер умер от разрыва сердца и под звуки похоронного марша из «Заката богов» нашел вечное упокоение в парке виллы Ванфрид. Он умер в полном апофеозе, в полной силе своего гения. Вся артистическая Европа приняла участие в его похоронах и проводила его до могилы, которая заранее была приготовлена им. Тяжелая мраморная глыба серого цвета гладкая без эмблемы, без орнамента - даже без надписи! Возможно потому, что в этой надписи «Richard Wagner» по случайности тоже тринадцать букв.********



Не много ли эпитафий?



С тем, чтобы разрядить обстановку, и хоть немного облегчить картину изменившегося мира, на мой взгляд, следует включить в роман текст песни, исполненной  Катей Лель. Авторы песни остаются неизвестными, что однозначно делают ее подлинно народной.



МОЙ МАРМЕЛАДНЫЙ



Не позвонила, не открыла и не спала

Почти душила, но забила на твои слова

Опять мне кажется, что кружится моя голова

Мой мармеладный, я не права

Поцеловала, обнимала, после развела

Почти любила, но забыла про твои слова

Опять мне кажется, что кружится моя голова

Мой мармеладный, я не права



Попробуй муа-муа

Попробуй джага-джага

Попробуй ммм-ммм

Мне это надо-надо

Опять мне кажется, что кружится голова

Мой мармеладный, я не права



Попробуй муа-муа

Попробуй джага-джага

Попробуй ммм-ммм

Мне это надо-надо

Опять мне кажется, что кружится голова

Мой мармеладный, я не права



Совсем остыла, не простила и не берегла

Потом решила и забила на твои слова

Опять мне кажется, что кружится моя голова

Мой мармеладный, я не права

Ему шептала и шипела и опять звала

И целовала, но забыла про твои слова

Опять мне кажется, что кружится моя голова

Мой мармеладный, я не права



Попробуй муа-муа

Попробуй джага-джага

Попробуй ммм-ммм

Мне это надо-надо

Опять мне кажется, что кружится голова

Мой мармеладный, я не права



Попробуй муа-муа

Попробуй джага-джага

Попробуй ммм-ммм

Мне это надо-надо

Опять мне кажется, что кружится голова

Мой мармеладный, я не права

********



Хватит дуракаваляния.

Дуракаваляния и воспоминаний юности.

Ягнатьев осторожно садится на край ванной.

Закрывает глаза.

И…



То, что происходит с Алексеем Ильичом, когда он закрывает глаза трудно назвать сном. Это - забытье. Краткое как путешествие юлы.  

Забытье сопровождается одним и тем же видением, о котором я уже докладывал вам - широкий склон, до звона в ушах покрытый искрящимся на солнце снегом.

Широкий склон, до звона в ушах покрытый искрящимся на солнце снегом.

Ягнатьев подходит к самому краю склона.

В висок упирается чей-то мертвенный палец, и снег немедленно становится черным.

Дальше - ослепление.

Слепота.

Кромешная слепота.

Ни зги!

Жуть!

Вот каково слепым зимой.

Вот, что испытывали они, когда холодная как сосулька кисть Брейгеля касалась их бесприютных голов!  

Вот каково тому мальчику в трамвае!

Или девочке.

Бедная девочка!

Или мальчик.

Ягнатьев подходит к самому краю склона.

Палец к виску.

Падает.

Здесь же.

Здесь же падает.

Валится с ног, в кромешную слепоту.

Вперед головой.

Летит.

Кубарем.

Вверх тормашками.

Удар.

Прозрение.

Никого.

Ни единой души.

Японец пропал.

Или спрятался.

Ни единой души рядом.

Никого.

Нет Данаи.

Нет Данаи.

Нет Данаи.

Не пришла.

Не смогла придти.

Не захотела.

Пропала.

Исчезла.

Навсегда.

Некому подать воды.

Некому.

И самому подняться - нет сил.

Вот и октябрь.

Или декабрь?

Забывается.

Широкий склон, до звона в ушах покрытый искрящимся на солнце снегом.

Алеша осторожно продвигается к его краю.

Очень осторожно.

Помнит о предыдущем падении.

Помнит, потому осторожен.

Очень осторожен.

Крохотные шажки.

Сначала попробует носком, а уже затем ступает.

Носочек - пяточка.

Носочек - пяточка.

Медленно, очень медленно.

По чайной ложке в час…

Не успевает сделать и трех шагов, как мерзкий холодный палец упирается в висок.

Слепота.  

Падает.

Здесь же.

Здесь же падает.

Валится с ног, в слепоту.

Все сначала.

Прозрение.

Ни единой души.

Даная!

Клавдия!

Даная!

Никто не подаст воды.

Никто.

Закрывает глаза.

Открывает глаза, - Полярники!

Как же полярники?

Как же эти славные ребята, полярники?

Через «не могу»!

Полярники и космонавты!

У них получается!

Даже когда слепота.

Получается!

Даже у их собак!

Собак Нансена.

Собак Седова!

Собак Беринга!

Собак Павлова!

При чем здесь Павлов?

Собака Павлова - это только ее морда!

Я же видел рисунки.

Рисунки или фотографии?

Рисунки или фотографии.

Нет, нет, другие собаки.

Белка и Стрелка.

Стрелка и Белка.

Такие веселые, улыбчивые.

Беззаботные.

Точно манной кашей перепачканные вселенной Белка и Стрелка.

Милая Белка.

Милая Стрелка.

Милые, милые Белка и Стрелка.

Нужно идти.

Подниматься и идти.

Не бояться упасть.

Подняться и идти.

Стряхнуть с себя снег и идти.

Идти.

Идти.

Идти…

Голуби.

Голуби брызгами.

Прямо из-под ног.

Голуби, голуби…

Как взрыв.

Ослепительно белые голуби как взрыв.

Ягнатьев валится назад, в подъезд.

Тишина.

Вот так бы и остаться здесь навсегда.

Лежать с закрытыми глазами и не видеть и не слышать ничего.

Навсегда.

Если бы подали воды.

Хотя бы капельку воды.

Даная, Даная, Даная!

Пахнет травой.

Мятой, кажется, мятой.

Не то, что в Москве или Риме.

Или где-нибудь в Дании.



ВТОРАЯ БЕСЕДА С ДАНАЕЙ



Ягнатьев и Даная.

Ягнатьев изучает Данаю.

Даная изучает Ягнатьева.

Протяжная немая сцена.

Ход мыслей Алексея Ильича таков: отчего она смотрит так, будто видит меня в первый раз? что же, все мне приснилось? Не может быть. Разыграть клоуна? так на это уже сил не хватит. А что, если все было на самом деле? Просто она не желает меня больше знать? Ладно, если обиделась на что-то, а ну, как разочарована? Показал себя совершенной свиньей, а ей совсем не до свиней, у нее ребенок, сын и высокие устремления. Подумала, - в кои веки приличный человек зашел, потянулась, тут-то я и предстал во всей неприглядности с жалобами и скверными мыслями. Еще неизвестно, что у меня в глазах читалось. А что если я подумал о ней, как о женщине? Наверняка подумал, а она прочла. Господи, что же делать? Бежать не получится, она уже увидела меня. А ну, как подумает, что я от нее бегу? Вообразит, что я испугался ее, начнет размышлять, чем она так могла напугать. Не годится. Не годится. Отвернуться. Вот что, отвернуться. Сделать вид, что меня интересуют консервы или сахар, предположим. Может у человека кончиться сахар? А если она уже забыла меня? Да нет, не похожа она на ветреную особу. У нее сын, мальчик, она об атомной бомбе рассуждает. Отвернуться, отвернуться для начала, а там, уж как Господь распорядится.

Ягнатьев отворачивается, и вдруг, неожиданно для себя сообщает, -  Я пришел.

- Доброе утро.

Судя по тому, как она сказала это, помнит. Все помнит. Отчего же она не вернулась, как обещала? И вот уже новые краски, вот уже обида, - Сам пришел.

- Доброе утро.

Нет. Она думает о своем. Ей нет никакого дела до печального больного клоуна. Можно подумать, что печальные больные клоуны каждый день приходят к ней изливать душу, - Сам, как видите.

- Доброе утро.

Это черт знает, что такое. Что за игра? До игр ли теперь? Точно чья-то скользкая рука по-кошачьи поглаживает сердце, перед тем как схватить его в горсть. Страшно, - Жуткая одышка.

В ее глазах как будто промелькнуло сострадание, или показалось, - Доброе утро.

Пауза.

- Такое яркое солнце. Думал, что ослеп.

- Доброе утро.

Да что же это такое? - Плохо.

- Доброе утро.

Форменное издевательство, - Плохо мне.

Пауза.

- Болеете?

Ну, слава Богу. Вспомнила. Помнила. Уф, - Болеем, да.

- Простыли, наверное?

- Наверное… простыли, да… можно мне присесть?.. вот здесь, на приступочке?.. Не возбраняется?.. Можно?

- Конечно, конечно, отдохните. Отдохните, конечно. Отдохните.

   Ягнатьев усаживается на ворчливую сырую ступеньку возле двери и чувствует такую слабость, о которой и представления не имел прежде. Иглы, точечки, кружочки и бируши в ушах, - Могу провалиться.

- Нет, нет, она крепкая.

Колючий ком в горле, - О чем вы?

- Ступенька.

- Я не о ступеньке, - собственный голос очень далеко, точно отделился от тела и отправился за дверь, на улицу, - Я проваливаюсь в забытье… иногда… вот и сейчас могу провалиться… в забытье… но вы не обращайте внимания… это длится минуту, может быть, несколько минут… очень коротко… если бы я вам не сказал, вы могли бы и не заметить… зачем я вам сказал?.. Вот, отвлекаю вас от дел.

- У меня никого нет и дел нет.  

- Больше не пьют?

- Пьют. Но теперь час пик. Первая партия уже прошла. Новая - минут через сорок, не раньше.

Ягнатьев делает попытку улыбнуться, - Вы уже посчитали?

- Невольно.

Пауза.

- Вы, наверное, хорошо считаете?

- Да. Приходится.

Пауза.

- А я не умею считать. Никогда не умел. Не получается… я даже не знаю, как будет по часовой стрелке, а как - против.

- Хотите, научу?

- Нет.

- Почему?

- Боюсь, что это еще больше осложнит мою жизнь… кажется, вот, сейчас провалюсь.

- Куда?

- В забытье… не пугайтесь. Я довольно скоро приду в себя… это какая-нибудь минута… может быть, несколько минут. И я вернусь… не успеете и глазом моргнуть, а я уже с вами… снова с вами… ничего страшного. Я привык… последнее время такое случается со мной… я так рад видеть вас.

Пауза.

- Вы устали.

- Да?

Пауза.

- Ваш организм требует отдыха.

- Да?

Пауза.

- Вам бы не несколько минут, а серьезно забыться.

Ягнатьев испуган, - Что вы имеете в виду? Я еще молод. А что вы имеете в виду?

Даная улыбается, - У вас, по всей видимости, было много неприятностей?

- Не знаю. Как у всех. А что?

- Зачем нам все? У вас, лично у вас?

- Да… наверное… я как-то не думал об этом… я размышлял о другом… именно, что другое… именно, что… многократно… не то слово… именно, что в большей степени расстраивает меня другое… другие… не то, что бы расстраивает, но… сами видите, что происходит.

- А что происходит?

- Все вокруг так переменилось. Все стало совсем другим.

- Плюньте.

Пауза.

- Как вы говорите?

- Не стоит оно того.

- Рад бы, но…

- Нужно все забыть.

- Что забыть?

- Все.

- Все-все?

- Решительно все.

Пауза.

- Да, но если забыть все, забудется и хорошее.

- А у вас еще впереди много хорошего.

Пауза.

- Да, но опыт моей жизни показывает…

- Много хорошего впереди.

Пауза.  

- Вы уверены?

- Конечно.

Пауза.

- Я как-то не задумывался об этом.

- А это - единственное, над чем стоит задумываться.

Пауза.

- Меня от ваших слов, знаете, даже в жар бросило.

- Здесь душновато.

Ягнатьев стирает пот со лба, - Пот. Холодный.

- А вы разденьтесь.

Удар молнии.

Опасная бритва.

Как это понимать? - Как вы говорите?

- Разденьтесь, и вам сразу же станет лучше.

- Да, но как же я могу, при женщине?

- Ничего, ничего, я всякое видела.

Пауза.

- Да, но я не хотел бы…

- Хотите я помогу?

Не дожидаясь ответа, Даная подходит к Ягнатьеву и, не смотря на некоторое сопротивление, стаскивает с него женину кофту и рубашку. От неожиданности и смущения Ягнатьев хрипит, закатывает глаза и валится на бок. Даная в замешательстве, - Да вам совсем плохо. Вызвать врача?

Ягнатьев, пытаясь улыбнуться, - Что вы, что вы? Не нужно врача. Ни в коем случае… разве то, что вы меня совсем раздели? Готов к осмотру, как говорится? Но, уверяю вас, не нужно. Ни в коем случае. Ни под каким соусом!.. Что вы?! Врачи - это врачи! Да и при чем здесь врачи?.. У них - другая работа, совсем другая работа. Нельзя их тревожить. Ни в коем случае… Чем врач поможет?.. Разве что разрежет пополам?.. Настоящие врачи, я имею в виду хирургов, режут пополам. Именно, что пополам… Если хотите знать, это - предел их мечтаний, разрезать кого-нибудь пополам… Меня или вас, все равно… Так что, вы тоже можете пострадать… Будьте осторожны, - надевает рубашку, - простите меня… Без рубашки все же нехорошо… Они и вас могут разрезать. Так, что уж поосторожнее, пожалуйста… Вы дороги мне… Простите, вырвалось.  

Долгая пауза.

- Зачем вы так?

- Пытаюсь шутить.

Пауза.

Даная задумывается, - Врачи дважды спасали меня.

- Пытаюсь шутить.

Пауза.

- Не только меня. Многих.

- Пытаюсь шутить.

- Шутить?

- Пытаюсь шутить, да… Хотя… хотя… вы правы, разумеется, вы правы. Каждодневные шутки - медленное самоубийство.

Пауза.

- Я так не думаю.

- Разве?

- Совсем наоборот. С шуткой веселее жить.

- Странно, а мне казалось…

- Обожаю шутки.

Пауза.  

- Странно… Мне казалось, что вы не должны любить шутки… Может быть, прежде, когда вам было лет шестнадцать, но не теперь. Не теперь… На мой взгляд, шутить - это все равно, что взрослому человеку примерять на себя короткие штанишки… Впрочем, кто это говорит? Человек, который только что самым бессовестным образом разделся перед вами? Эксгибиционист чертов!

- Как?

- Эксгибиционист чертов… Как еще выговорил?.. Это не важно… Публично примерять короткие штанишки, понимаете, о чем я говорю?.. Но это - только на мой взгляд… Я могу и ошибаться… Я иногда ошибаюсь… Впрочем, как и все… Редко встретишь человека, который бы никогда не ошибался… Впрочем, это мое личное мнение… Понимаете, о чем я говорю?

- Признаться, не совсем.

- Ну, и не будем об этом.

Ягнатьев закрывает глаза, на некоторое время отправляется в забытье, открывает глаза. Даная не на шутку испугана, - Быть может, все же вызвать врача?

Алексей Ильич пытается улыбнуться, - Если собрать вместе даже тринадцать врачей, солнце не взойдет раньше положенного… Не знаете, почему именно тринадцать?.. Нумерология…  Нумерология? Как думаете?.. Все же никуда от нее не уйти, от нумерологии… Так выходит?.. Еще есть число три… Три, тринадцать… А вы не колдуете? Я все это колдовством про себя называю. Вы не колдуете?  

Пауза.

Даная виновато улыбается, - Я не совсем понимаю вас, простите.

Пауза.

- Аллегория.

- Аллегория?

- Аллегория, да… Последнее время такое случается со мной, -закрывает глаза.

Пауза.

- Все же я вызову врача.

Ягнатьев открывает глаза, - Нет, нет. Это опасно. И, потом, как бы это лучше выразиться, я привык лечиться у вас.

- У меня?

- Да, вы отменно лечите.

Даная улыбается, - Да чем же?

- Словом.

Пауза.

- Вы меня путаете с кем-то.

- Нет, нет.

- Но я не психолог.

- Я знаю… Я, собственно… Психолог здесь ни при чем… Я имел в виду другое слово… Из песни, как говорится, слов не выбросишь… Разговоры, да разговоры слово к слову тянутся… помните?.. Помните?.. Не помните?.. Не важно… Слова, это - слова. От слова не уйдешь. С него, как вы знаете, все, собственно и начиналось.

Пауза.

- Что начиналось?

Пауза.

- Все… но… я имел в виду эту жидкость… эта жидкость...

- Какая жидкость?

- Что-то связано с пчелами, медом… И, в то же самое время, такое неожиданное сочетание… от горла… эликсир… этот эликсир!

Даная смеется, - Ах, вот вы о чем!

- Да, да, не смейтесь, это - эликсир! Уверяю вас, настоящий эликсир! Это… это знаете что такое?! Я же не был таким смелым! Я никогда не был таким смелым! Я бы ни за что не посмел обратиться к вам, вот так запросто заговорить, если бы не это ваше лекарство! Однако же, говорю, как видите!.. Говорю, да еще, как будто осмысленно… Не хуже собаки Павлова.

- Какой собаки?

- Собаки Павлова. Был такой ученый… Но это не имеет значения… это - аллегория… Одним словом, немой заговорил… И не просто заговорил, он думает о вас… Да, да, именно что и именно так.

Пауза.

- Вы думаете обо мне?

- Думаю, именно.

Пауза.

- Обо мне?

- В этом то все и дело. Я не просто говорю с вами, как, вероятно поступают многие ваши клиенты, я в это же самое время я думаю о вас именно…  А на самом деле я не умею так… Никогда не умел так… Прежде, когда я говорил с вами… или не с вами… неважно… одним словом, когда я говорил с тем или иным человеком, думал совсем о другом. О Фритьофе Нансене, например, или о его собаках, меня в последнее время, видите ли, волнует тема собак… Или, вот, думаю о своем деде, он воевал и был контужен, но речь не об этом… Или вот думаю о каком-нибудь тропическом животном, не важно… Говорить с человеком и думать одновременно о нем я не умел… Нас не учили этому, понимаете?.. Точнее, нас учили, но совсем обратному… А вот теперь, после вашей этой микстуры... теперь я совсем другой… Понимаете? Совсем другой… А вы не вспомнили меня?  

- Вспомнила.

- Да?!

- Я, простите, не узнала вас сразу. Много работы. Много посетителей. Простите.

Пауза.

- Я изменился.

- Изменились.

Пауза.

- Очень изменился?!

- Изменились…  Как будто стали меньше ростом, простите… И седины, как будто прибавилось... Но это - ничего… Вам идет… Знаете, я всегда любила у мужчин седину.

Ягнатьев вымучено смеется, - Да… годы безжалостны… болезнь, слабость… все время хочется лежать… Но главное, все же вы вспомнили меня!

- Вспомнила.

Пауза.

- И что, в самом деле, вспомнили?

- В самом деле.

Долгая пауза.  

- А знаете?.. Ведь и я вспомнил.

- Правда?

- Вспомнил, да… Вспомнил о своем предложении.

- Как вы сказали?

- Я хотел… Еще давеча… хотел сделать вам одно предложение.

- Предложение?

- Предложение, да… Правда оно может показаться вам довольно странным… Мне так думается. Прошу не судить строго… Конечно, можно было бы о нем, и забыть, но, знаете, я так не люблю. Уж если пришло в голову, надобно сказать. Не хочется носить в себе, сомневаться - а не лучше было бы сказать?.. Ну, и  так далее… Так что я уж скажу, а вас прошу не судить меня строго… Прежде я не усматривал в своем предложении ничего зазорного, ничего особенного. Но теперь… Я прошу вас заранее простить меня… Условились? Условились?

Пауза.          

Даная улыбается, - Чудно как-то…

- Условились?

- Условились.

Пауза.

- Не прогоните меня?

Даная улыбается, - Зачем же мне вас гнать?.. Так что за предложение?

Пауза.

- А можно вопрос?

Даная улыбается, - Можно.

Пауза.

- У вас уже есть муж, простите за неучтивость?

Даная смеется, - У меня есть муж.  

Пауза.

Ягнатьев отчего-то переходит на шепот, - Дурак.

- Что?

- Подкидной дурак… Я хотел предложить вам поиграть со мной в подкидного дурака… Вы могли бы и мужа пригласить. Впрочем, нет, мужа, пожалуй, не нужно… Сам не знаю почему… Не хочется, и все… На том и остановимся… А мы с вами поиграли бы. Что скажете?

Даная заливисто смеется.

Ягнатьев в недоумении, - Чем я вас так рассмешил?.. Да знаете вы, какая это игра? Какая невинная, и в то же время, удивительная игра?.. Вот ведь теперь никто и не играет в дурака, а я люблю. Ужасно люблю. С самого детства… Муж. А что, собственно, муж?.. Ну да, муж, конечно… Однако в моем предложении нет ничего плохого… Если хотите знать, когда вы со мной, вам ровным счетом ничего не грозит…  Я, видите ли - провинциал… Совершенно безопасный человек, совершенно безопасный. Уверяю вас!.. Нескладный? Согласен. Немного нудноват? Не стану спорить. Но безопасен совершенно… Ибо провинциал… И горжусь этим, в отличие от большинства своих земляков.

Даная уже не смеется, - Я придумала.

- Что?

- Насчет мужа придумала.

Пауза.

- Да?

- Нет у меня никакого мужа.

- А что случилось?

- Он ушел.

Пауза.

- Оставил вас?

- Оставил. Нас с нашим мальчиком.  

Пауза.

- Совсем оставил?

- Совсем… Теперь Персей грозится убить его, когда подрастет.

Пауза.

- Кто?

- Персей.

Пауза.

- А кто это, Персей?

- Наш мальчик.

- Да, да, я знаю, у вас мальчик. Точнее догадывался, что у вас мальчик… Да нет, я знал, что у вас мальчик, я видел вас вместе… Во всяком случае, всегда был уверен, что у вас мальчик… Почему? Сам не знаю.

- Вы могли видеть его в магазине… Он часто помогает мне… Мы с ним вдвоем, - только он, да я… Вот сидим здесь, в деревянном ящике.

- Как?

- Он называет магазин деревянным ящиком.

Пауза.

- Ваш мальчик?

- Да.

Пауза.  

- Нелепый человек.

- Кто?

- Ваш муж… Нелепейший человек из всех кого я встречал или не встречал… Не случайно мне не захотелось брать его в компанию… Нелепый, нелепый, нелепейший человек.

- Вовсе нет. Он…

- Еще нелепее меня… А это, доложу я вам - большая редкость…  Раритет… Знаете, что я вам скажу? Он и должен был уйти.

Пауза.

- Почему?

- Раритет… Раритетный человек… Такие люди долго не задерживаются… А вы видели его глаза?

- Конечно.

Пауза.

- Наблюдали за ними?

- В каком смысле?

- Как наблюдают за солнечным затмением или молнией?

- Нет. Не наблюдала.

- Напрасно… Если бы вы понаблюдали за его глазами, не исключено, что в них вы обнаружили бы морской песок.

- Морской песок?

- Морской или золотой - не важно… Важно, что он перемещался бы… Как барханы… Вы видели, как перемещаются барханы?

- Нет.

- Сногсшибательное зрелище.

Пауза.

- Немного странно…

- Ничего странного… Они надолго не задерживаются, такие люди… У него была любовница, ну, или любовник, если он современный человек?

- Кажется, нет.

- Просто вы не знаете… Он был рыжим?

- Да. Рыжеват слегка. Откуда вы знаете?

- Вот видите? Вот видите? Все совпадает… Так и должно было быть… В таком случае, прочь сомнения. Любовница была. Или любовник… Но им теперь плохо. Обоим… Или обеим. Как угодно. Это, в сущности - все равно…  Теперь уже - все равно… Им очень и очень плохо, поверьте мне.

Пауза.  

- Почему вы так думаете?

- А как же? Как же иначе? Вас то уже не вернешь!

Пауза.

- И что?

- Да как же «что»?! Как же «что»?! Удивительный вопрос вы задали - «и что»? Просто не перестаю удивляться вам.

Пауза.  

- Может быть, им, как раз очень хорошо теперь?

- Им?!

- Почему бы и нет?!

Пауза.

- Им теперь хорошо?!

- Почему бы и нет?

Пауза.

Алексей Ильич вновь переходит на шепот. На этот раз шепот несет оттенки таинственности, - А вода?

Даная непроизвольно начинает шептать вслед за Ягнатьевым, - А что, вода?

- А кто подаст им воды?! (Пауза.) А кто подаст им эликсира?!

Даная горько улыбается, -  Ах, в этом смысле?

Шепот Ягнатьева набирает силу и делается почти криком, - Да, именно, и во всех остальных смыслах тоже! Если бы он не был нелепым человеком, он ни при каких обстоятельствах не поступил бы так! Когда бы он не был нелепейшим из нелепых, он, уж если так сложились обстоятельства, во всяком случае, не оставил бы вас надолго. Он мог бы… в крайнем случае он мог бы привести ее или его к вам в дом. Я уверен, вы бы приняли эти заблудшие души!

- Почему вы так думаете?

- Потому, что я чувствую, насколько мы с вами похожи. Потому что если бы моя Вера привела своего любовника, я бы принял его. И даже с некоторой радостью. Потому что во мне есть то, чего нет, и никогда не будет в нем. И ей теперь всегда будет чего-то не хватать. Уверяю вас. А это - стресс. А от стресса - недолго и заболеть. А разве в наше время не опасно болеть? А думали вы о том, что болезнь не приходит одна? Одна болезнь цепляет другую, та, в свою очередь, еще болезнь, вот и летим мы по заснеженному склону в черную даль, а не задумываемся над тем, что стоило не сделать глупости, всего этого можно было бы и избежать. А уж мы как-нибудь поладили бы. Во всяком случае, нас с ним связывает главное - любовь к Вере. В конце концов, все люди - братья… И сестры.

Братья и сестры.

Братья и сестры.

Братья и сестры.

С этими словами Ягнатьев проваливается в забытье. Даная не видит этого, она погружена в раздумья.

Зияющая пауза.

Ягнатьев приходит в себя, - Братья и сестры, братья и сестры, разве не этому учили нас?

Пауза.  

- Я бы, наверное, все же не смогла.

- Почему?

Пауза.  

- Я, видите ли, как и вы, провинциалка.

- И что же?

- Не знаю. Не смогла бы и все.

Пауза.

- Но должно же быть этому какое-нибудь обоснование?

- Я бы ревновала.

Пауза.

- Все же ревность?

- Ревность.

- Не верю своим ушам!.. Ревность?! Просто не узнаю вас!

- Что же в этом такого? Все ревнуют.

- Да, но вы то - не все!

Даная грустно улыбается, - Я ревнива.

- Забудьте. Просто забудьте это слово и все. Ревность - это так глупо! А может быть, вы имеете в виду физическую близость? Так это вдвойне глупо. Так-то и я прежде ревновал. Но довольно скоро избавился от этого недостатка. И знаете, как это у меня получилось? Нет ничего проще. Я положил на одну чашу весов эту самую физическую близость, а на другую чашу весов - интерес.

- Как это?

ЯГНАТЬЕВА вот как. Я представил себе, что физической близости между Верой и ее новым другом нет, я не случайно использую слово, друг, будьте внимательны. Итак. Я представил себе, что Вера и ее новый друг - не одно в физическом смысле. Предположим, они положили себе это запретом, а только беседуют. Беседуют, и ничего больше. Но, однако же, беседуют с желанием, интересом, чрезвычайно интересны друг дружке. А приходится то и дело посматривать на часы. Потому что каждому нужно домой. Ему - к своей жене, а Вере, соответственно, ко мне. Вот я и представил себе - как же, должно быть, они ненавидят нас! Он - свою жену, а Вера, стало быть, меня!  А время летит незаметно. И им очень и очень хочется быть вместе. И чем больше проходит времени, тем больше им хочется быть вместе. Так разве это не самое страшное?! Уж это не оставляет никаких надежд - ни мне, ни его жене. А ну, как мы оказались бы все вместе? Да еще сыграли бы партейку, другую в подкидного дурака? Да когда бы я, предположим, выиграл?! Совсем другой коленкор, согласитесь! И победа, и салют, и в воздух чепчики летят! Про чепчики - аллегория. И всем, заметьте хорошо и радостно! А физическая близость? Ну, так это уж совсем пустяки. Это - как аппетит или жажда. Куда уж от этого деться?

Пауза.

- Нет, нет, я не смогу… Вы убедительны. Даже очень. Но я - не смогу.

  - Тогда не думайте об этом.

Пауза.

- Нет, нет, не смогу! - улыбается, - остаюсь провинциалкой.

- Кем?

- Провинциалкой. Кажется, это - ваше слово?

Пауза.  

Ягнатьев улыбается, - Да вы разыгрываете меня?

Даная улыбается, - Нет, от чего же?

Пауза.

- В вас не просто нечто столичное присутствует, в вас нечто римское прослеживается! Вам никто этого до меня не говорил?

Даная смеется, - Нет.

- Муж не говорил?

- Нет.

- Слава Богу. Терпеть не могу, когда кто-нибудь кроме двойника пользуется моими мыслями. Вообще, старайтесь поменьше верить людям. По крайней мере, пока. Сейчас, знаете ли, люди - того.

- Что вы имеете в виду?

- Не очень хороши… Я бы сказал, мельчают. Не в переносном, прямом смысле… Становятся лучше, приближаются, как говорится, к образцам, но мельчают… Один мой бывший сослуживец за полгода десять сантиметров потерял… Еще одна моя знакомая - восемь… Она и не отличалась большим ростом. Тем не менее… Вот вы даже и во мне это заметили. Правда, в моем случае - причины мельчания несколько иного рода. Хотя, грешен и я, не скрою… Чего уж скрывать, когда грешен?.. Когда грешен - это сразу же бросается в глаза. Как ни надвигай кепку на нос… Кепка - аллегория, разумеется… Печальная аллегория… С кислинкой… Как лимон… Или, вот, лайм... Вы уже кушали лайм?.. Лайм, наконец-то появился! Это большая радость!.. И не только для кулинаров. Это для всех нас большая радость!.. Хоть он и с кислинкой… А люди совсем измельчали… Сделались меньше собственных изображений на купюрах… Да, да. Именно так… Просто вы не обращали внимания… Или смотрели под другим углом… При правильном освещении это сразу же бросается в глаза. В особенности, если в момент наблюдения купюра у вас в руке… Попробуйте. Непременно попробуйте сравнить лицо изображенное на купюре, я, разумеется, имею в виду американский доллар, ведь все мы теперь в Америке живем… иначе мы так и не попробовали бы лайм… Так вот, попробуйте сравнить лицо на долларе, и то лицо, что окажется перед вами… Лучше немного поодаль, чтобы не резало глаза… Сейчас, знаете столько слепоты: куриная слепота, потом эта еще… забыл. Не важно… Главное, старайтесь никому не доверять… Не время теперь… Доверяйте только мне, пожалуй. Мне можно, - переходит на шепот, - Я спрятался… Я от них спрятался… Во всяком случае, мне так кажется… Верьте мне. Верьте.

Пауза.

В глазах Данаи читается восхищение, - Боже мой! Как интересно вас слушать, но как далека я от всего этого.

- Еще недавно я был далек от всего этого не меньше вашего. Все мы находимся во власти иллюзий. Но вот - хлынули новости, и ваш покорный слуга вздрогнул.  

- Да, к нынешним новостям не так просто привыкнуть.

- Невозможно. По правде сказать - невозможно.

Пауза.

- Что же делать?

- Размышлять. Много размышлять… А уж потом, когда ваша бессмертная душа как губка пропитается внятностью, не исключено, что и действовать… Но не забывать - все документируется.

- Что документируется?

- Все. Все, буквально. До фразы, до слова, до слога, до звука.

- Зачем?

- А как же?.. Как же иначе?.. Вы разве забыли, где живете?

Пауза.

- Вы как будто говорили, что в Америке?

- Аллегория… Не все, что я говорю, воспринимайте всерьез… Знаете, когда-то я был неисправимым хохмачом… Но что касается документации, здесь я совершенно серьезен.

- Что за документация?

- Репортажи, протоколы, доносы, объяснительные, телеграммы, телефонограммы, справки, выписки, бюллетени, копии бюллетеней, акты, накладные, числа, прописи. И так далее… Каждый наш шаг… С самого рождения… Умоляю, не забывайте об этом.

Пауза.  

- А кто ведет всю эту документацию?

- А вот этого нам не дано знать. Хотя, можно, конечно, попытаться отследить, но вы потеряете счет этим персонам довольно скоро… Их очень много, поверьте, очень и очень много… Если хотите знать, им несть числа… Не должно быть рационального страха… Вот с чего нужно начинать. Избавиться от своего рационального страха… Только не подумайте, что сам я избавился от него. Пытаюсь. Но пока что-то не очень получается… Оставляя в себе свой рациональный страх, а точнее будет сказать, пренебрегая им, мы мало чего добьемся, - смеется, - Во всяком случае, от преследования не уйти. Это уж как пить дать.

Пауза.

- А как избавиться от рационального страха?

- Детали, детали. Детали, фрагменты… Вы не задумывались над тем, что разрушают нас именно детали?.. Нам то кажется, что трагедии выбивают нас из седла. Как бы не так!.. Глубокие, подлинные потрясения, напротив, формируют нас, а вот детали - разрушают… С трагедиями человечество научилось управляться задолго до своего появления. А вот мелочи, то, на что нас призывали не обращать внимания, способны ввести в такую черную скорбь, что гибель в самолете покажется легким приключением.

Пауза.

- Да, но из фрагментов составлено и счастье?

- Счастье?! Счастье, вы говорите?! А что такое это счастье?! Вы умеете дать ему определение?

Пауза.

- Ну, я не знаю, для девушки - первая брачная ночь, рождение ребенка...

- Как?!

- Первая брачная ночь… для девушки… рождение ребенка…

- Ловушки! Ловко расставленные ловушки!.. Разве слезы, что льются нескончаемым потоком на протяжении всей ее жизни, имеют тот же удельный вес, что и первая брачная ночь?.. А что ждет ребенка?.. Когда эта мысль появляется в голове новоявленной матери?.. На следующее утро после родов?.. А, может быть, еще до родов?.. Где же тогда, скажите на милость, это самое розовое свечение?

- Какое свечение?

- Розовое свечение ручья, о котором вы только что так вдохновенно говорили?.. Аллегория… Вся проблема в том, что человек мгновенно забывает одну простую истину. Ему, на самом деле, требуется очень и очень мало… Развороши, простите за грубость, кусок собачьего дерьма, закрой глаза - и вот ты уже в родной деревне, - смеется, - Что, не так?

Пауза.        

Даная смеется вслед за Алексеем Ильичем, - Вы забавный.

- Правда?

- Правда.

Пауза.

Ягнатьев серьезнеет, - Тогда почему же вы не пришли?

Пауза.

- Куда?

- Ко мне.

Пауза.

- К вам?

- Ко мне. Вы обещали.

Пауза.

- Разве?

- Да. Я открыл глаза, а вас нет.

Пауза.

Даная смеется, - А вам хотелось, чтобы я пришла?

Пауза.

Ягнатьев улыбается, - Вы разыгрываете меня?

- Нет.

Ягнатьев вытирает пот со лба. Поднимается. Внимательно рассматривает Данаю, - Простите, это - вы?

Даная улыбается, - Я.

Пауза.

- Вы помните меня?

- Помню.

Пауза.

- Я уже приходил к вам сегодня.

Пауза.

- Это было вчера… кажется.

Пауза.

- Вчера?

- Да, точно, вчера.

Пауза.

- Вчера?

Даная улыбается, - Вчера, вчера.

Пауза.

- Вчера?!

- Да.

Пауза.  

- Вот оно что!.. Боже мой! А я то думаю в чем дело?! Я обидел вас! Смертельно обидел вас!.. Поверьте, если бы у меня было хотя бы немного побольше сил, я встал бы перед вами на колени!.. Вы приходили, когда я спал! Я уснул непоправимым сном! Как же я мог?! Мне казалось, что я проваливаюсь. На минуту, или несколько минут, не больше. Выходит, я спал? Самым бессовестным образом спал?.. Вот оно что! Вы приходили! Вы, разумеется, приходили! А я спал, как отъявленный негодяй! Как сурок! Как Мопассан!.. Сейчас я заплачу! Кажется, сейчас я заплачу, - закрывает лицо руками, отнимает руки от лица, - Слез нет. Слез, по-прежнему нет… Но сколько же в вас такта?! Боже мой!.. Ни единым намеком, ни единым жестом не показать! При таком - то оскорблении!.. Да вы!.. Да вы цены себе не знаете!.. А я еще храпел наверняка! А, может быть, говорил?! Случается, что я говорю во сне… Я говорил? Что я говорил?.. Мне нет прощения! Сейчас я все же попытаюсь встать перед вами на колени, - делает попытку встать на колени, но тут же кривится от боли в спине, - Простите! Простите меня!.. Все, силы кончились, и я с вашего позволения присяду вот здесь на приступочке.

Ягнатьев оседает на ворчливую сырую ступеньку возле двери.

Долгая пауза.

Даная прикладывает руку к его лбу, - Да, у вас жар.

- Не исключено.

Пауза.

- Хотите воды?

- Очень.

Пауза.

- Может быть, стаканчик медовой?

- Охотно.

Пауза.

- С перцем.

- Очень хорошо.

- А воды?

- Воды обязательно.  

- Сделаем так. Я принесу вам и медовой, и воды… запить.

- Да, это было бы замечательно.

Даная приносит два стакана. Ягнатьев жадно пьет. Даная усаживается на пол подле него, - Вам легче?

- Несомненно.

Пауза.

- Скажите…

- Я весь - внимание.

- Скажите, а отчего вас так заинтересовал мой муж?

- А вы не поняли?

- Нет.

Пауза.

- И у вас нет никаких соображений по этому поводу?

- Нет.

- Муж есть, и тут же, мужа нет. Понимаете?.. Только что был, и снова нет. Доходит?.. Как будто карты, понимаете?.. Приходят, уходят, приходят, уходят… Приходят, уходят… Только что ты, фигурально выражаясь, был на коне с джокером на руках, и вот уже все переменилось… Вот за что люблю я подкидного дурака. Все так быстро меняется. И вовсе нет причин расстраиваться, если, конечно, не играешь на деньги… Только что - на коне. Глядь, а уже в дураках. Лучше, конечно, когда наоборот: только что в дураках, глядь, а уже на коне… Мне кажется, они совершают великую ошибку, что не разрешают в казино играть в подкидного… Если бы они разрешили играть в подкидного, к ним ходило бы много больше народа… Думаю, окажусь недалеко от истины, если предположу, что если бы они разрешили подкидного, к ним пришли бы все… Все буквально… За исключением грудных детей… Хотя, как знать, если грудничка оставить не с кем, не факт, что и груднички не оказались бы там же.

Даная возвращается за прилавок, - Сколько вы возьмете?

- Чего?

- Медовой.

Пауза.

- Я, право, не знаю… Как я могу знать?.. Вам виднее… У вас, все же, опыт… Сколько-нибудь… не знаю, право… Заверните как в прошлый раз.

- Я не помню, сколько вы брали в прошлый раз.

- И я не помню… Мы с вами действительно очень похожи… И дело не только в том, что оба провинциалы.

- Так сколько вы возьмете?

Пауза.

- Вот вы обиделись, а я - как никогда серьезен… Я вам вот что скажу… Очень важная для меня мысль… Знаете, с вами не хочется покорять Эверест.

Пауза.

- Как это понимать?

- А так и понимать… От каждого из нас требуется покорение Эвереста... Даже если мы этого не хотим - от нас этого непременно требуют… И если мы не отвечаем требованиям, нас считают бросовыми, никчемными людьми… Так прежде было, а теперь и подавно… Мы обязаны совершать над собой усилия: мокнуть под дождем, непременно кланяться кому-то, подставлять щеку и пальцы, пуще того толкаться… Толкаться - уж это непременно... Локтями, коленями, лбами, чем придется. Непременно… В противном случае на нас смотрят опустевшими глазами и качают головами… Еще могут прицокивать языком, и даже свистеть… Как в дурном театре или цирке… Не умеешь толкаться - так хотя бы проси подаяния. Учись тянуть руку. Через «не хочу», через «не могу». Иначе - ничтожный ты человек и фунт презрения тебе. От всех и каждого, всех и каждого… А ведь я совершенно отошел от дел. Когда я окончательно убедился в том, что мы, прости Господи, вырождаемся… Вот вам первой и сказал сокровенное… Так вот, когда я окончательно и бесповоротно убедился в том, что мы вырождаемся, если уже не выродились, я… я просто напросто оставил все, бросил работу и… лег на диван… Можете вы представить себе такое? Казалось бы, не преклонных лет человек, который мог бы приносить какую - никакую пользу, укладывается на диван и, что называется, пускает пузыри… А ведь это тоже поступок, доложу я вам… Быть может не меньшей значимости поступок, нежели, собственно восхождение на Эверест… Это ведь с какой стороны посмотреть… Как думаете?.. Однако тихого, безмятежного лежания на диване не получалось, так как не сами люди, а даже мысли о них приводили меня в беспокойство… Ибо каждую минуту, каждую секунду я ждал того самого прицокивания языком и свиста. И получал! И получал!.. От каждой такой встречи… Но все это было прежде, до того, как в моей жизни появились вы… Понимаете, что я хочу сказать?.. С вашим появлением все решительно переменилось. Я почувствовал, впервые почувствовал сладость лежания на диване. Мне впервые захотелось, чтобы кто-нибудь, да ни кто-нибудь, а вы именно поднесли мне воды. Это, это, уверяю вас, это дорогого стоит… Я не вскочил, не побежал вам навстречу, но только тихонечко позвал - Даная… Я даже пальцем не пошевелил первоначально. Я только закрывал глаза, и снова открывал глаза, в надежде увидеть вас… Подобное блаженство в последний раз я испытывал в раннем детстве, когда болел, а мама приносила мне молоко с медом… С медом, заметьте… Вот я перед вами и раскрылся… Вот я голенький перед вами… Опять голенький… Как только что… Мне стыдно, простите меня за все!.. Отчаянное положение! Просто отчаянное положение!.. Я не хотел обидеть вас, поверьте!.. Поверьте и простите! Если можете.  

Пауза.

- И что прикажете с вами делать?

- Судите меня!

- Я не имею права…

- Да бросьте вы! Нам всяк судья.

- Только не я.

Пауза.

- Простите, ради Бога, простите!.. Не гоните меня, прошу.

Пауза.

- Я и не собиралась вас гнать… И, кажется, говорила вам об этом.

- Простите, простите… Простите меня… Я все это сочинил… Буквально все… Давайте сделаем так - вы забудете о моем визите…  Еще раз простите меня… Я сам уйду!

Ягнатьев поднимается со ступеньки и выходит из лавки.

Даная кричит вслед Ягнатьеву, - Вы настойку забыли, Алексей Ильич!

Алексей Ильич стремительно возвращается и, стараясь не смотреть Данае в глаза, бормоча себе под нос, выходит из лавки, - Напугал, напугал ее! Разделся при женщине догола! И, кажется, не без удовольствия. Не без удовольствия.

Ягнатьев останавливается, по всей видимости, намереваясь вернуться, но после минуты колебаний вновь направляется в сторону дома, - Откуда во мне это?!

Откуда?!

Что же теперь делать?!

Теперь я, наверное, умру!

Ну, что же в этом, вероятно и содержится высший смысл!

Но неужели для того, чтобы придти к этому высшему смыслу, нужно так унизиться?!

Что я наделал?!

Как я мог?!

А ну как меня видят теперь?!

Они всегда смотрят в окна.

Днем и ночью.

Днем и ночью.

Что же это будет?!

Что станут они говорить обо мне?!

А ну как у окон их дети?!

Дети, Боже мой, о детях я совсем не подумал!

А почему я еще не умер? Это должно было произойти со мною еще там, на приступочке. Как только раскрылся, моментально молния должна была поразить меня.

Как Рихмана.

Именно, как Рихмана!



КЛОУН



Клоун, клоун, клоун, клоун, клоун…

А, коль скоро клоун - так и пусть их дети!

Им клоун - в радость.

Клоун может и раздеться.

И даже очень смешно.



И что мне теперь дети?!

Теперь, когда я иду умирать!

Хотя, надо же, декларировал, при всяком удобном случае декларировал, что не признаю смерти.



Что мне теперь дети?

Да теперь я, пожалуй, и голову могу поднять.

Да, только так!

Надобно идти с высоко поднятой головой, как восходят на Эверест или Голгофу…

Что сомнительно.

Очень и очень.

Где уж тут голову поднять?

Когда так больно.

И ветер, и все эти люди, эти люди.

Мучение.

Где уж тут голову поднять?

Вот я уже и взбираюсь на Эверест!

Только что разливался соловьем о своем укрытии, не прошло и трех минут, а я уже с киркой в пути.

С киркой в пути.

С киркой в пути.

С киркой в пути.

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!..

Горький смех.

К списку номеров журнала «ЛИКБЕЗ» | К содержанию номера