АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Балтин

Заметки о поэтах и поэзии

ПОЭТ ВЕСТИ

 


«Роза мира» — беспрецедентностью своей в русской культуре — затмила замечательный свод стихов Андреева: выдающийся поэт будто добровольно уступил место пророку. Сияющий массив «Розы мира» — тем не менее — содержит немало горького, и в частности то, что люди, почитая, как неудобное им, предпочитают не замечать; кто из богатых слышит — Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко? — а ведь знают все… Увы, также плохо мы слышим и стихи. Стих Андреева — блоковски музыкальный, хотя, конечно, совершенно индивидуальный — отголосками несет те же истины, что проведены через «Розу мира». Стихи Андреева во многом — тропы к блистающей цитадели мудрости, в более узком пониманье — своеобразные ходы к монолиту «Розы мира» (чья линия в современном мире продолжена исследованьем замечательного ученого А. Зеличенко «Свет жизни»).
Стих Андреева щедр на свет — ласковый и нежный; световые потоки изливаются в душу читающего, меняя ее, наставляя светом. Дар вестничества позволил Андрееву создать новую картину мировиденья — точно соткать восточный, переливающийся многими цветами символов, ковер, где каждая нить — осмысленна, а суммарный эффект — предстает мистическим портретом космоса. Символ звука Андреевских стихов — огонь, но огонь не слепящий, а благостный: тут и лампада, в чьей неугасимости не стоит сомневаться, и костер на дальнем берегу — костер, к свету которого так надо выйти…

НИТЬ АРИАДНЫ

Голос Гаспарова был слышен всегда — настоянный на древних культурных основах, укрепленный мощью ветхих пластов минувших эпох, голос этот, лишенный какой бы то ни было аффектации, сухой и точный, доносил умеющим слышать ту информацию, без которой поблекла бы сама жизнь. Филолог-классик, виртуоз-стиховед, Гаспаров был также автором двух замечательных книг для неспециалистов — «Занимательная Греция» и «Записки и выписки». Последняя книга в пандан «Занимательной Греции» представляет собой яркий, пестреющий искрами смысловых оттенков калейдоскоп: вверенные алфавиту, располагаются в ней статьи из пожелтевших, старых журналов, занятные и забавные высказыванья, анекдоты — в античном значении слова: неизданные материалы, — крепкоструктурные афоризмы, как бы переложенные, переслоенные различными интервью, воспоминаньями о коллегах — уже ушедших и еще живых. Любитель парадоксов, Гаспаров был своеобразным археологом филологии, глубинным постигателем возможностей ее, при этом сомневающимся во всем, окрашивающим в мудрый скепсис разнообразные нюансы постигаемого. Сами сомнения эти шли от многознания, от культурного разнообразия, от пластов глубинной мысли.
Вот, например, один из блистательных его культурных парадоксов: «Массовая культура — это все-таки лучше, чем массовое бескультурье… Не стоит забывать, что та старина, которой мы сегодня кланяемся, сама по себе сложилась достаточно случайно и в свое время была новаторством или эклектикой, раздражавшей, вероятно, многих. <… > Парфенон, вероятно, казался (афинским) старикам отвратительным модерном. Греческая эпиграмма, которой мы любуемся, для самих греков была литературным ширпотребом, а греческие кувшины и блюдца, которые мы храним под небьющимися стеклами, — ширпотребом керамическим. Жанр романа, без которого мы не можем вообразить литературу, родился в античности как простонародное чтиво, и ни один уважающий себя античный критик даже не упоминает о нем. Массовая культура нимало не заслуживает пренебрежительного отношения».
Отсюда вывод: подлинное знание прошлого не только не мешает жить, но объясняет многие культурные феномены, представляя их в неожиданном ракурсе, дает новое освещение реальности.
Подобно археологическому труду, «Записки и выписки» представляют собой некий своеобразный каталог предметов былого: былого, которого не вернуть и с которым нельзя не считаться.
Наблюдатель веков, внимательно их анализирующий, он понял, кажется, столь много, что получил право говорить от имен ушедших культур: право, которым воспользовался в высшей степени мудро, оставив именно то, что он нам оставил…

СВЕТ ТАЙНЫЙ, СИНЕ-ЗОЛОТИСТЫЙ

Татьяне Врубель принадлежит, может быть, одна из самых неожиданных стихотворных строк русской словесности — «Но если б не претила мне известность…» Как это так? Поэт, лишенный честолюбия? Поэт, наслаждающийся собственной незаметностью? Разве такое бывает? И — тем не менее — за этой строкой — смысловая бездна, бездна светлая, пронизанная сиянием мудрости — да, не в известности дело, не в том. Услышат ли тебя, или нет — не столь уж и важно. Важнее и нужнее для Человека созидающего — сказать правду, до конца, до предела, до обнаженной кости смысла и боли, правду о гармонии и дисгармонии мира, правду о себе и о других — насколько этих, других, удалось понять…
Поэзия Татьяны Врубель и держится этим тайным и нежным, сине-золотистым светом; светом, подтвержденным и поддержанным упругою силою строк и строф, технически неуязвимых, рассчитанных на — столь слабо представляемую нами — вечность.

ПРОРОК НЕМЫСЛИМОЙ СТРАНЫ

Маятник вкусовых предпочтений публики запущен… смесью легкомыслия и желания развлекаться. По банальному стечению многих обстоятельств поэт, если раздумья его серьезны, а цель — не самореклама и скандал, но следованье истине, едва ли попадет в амплитуду подобного маятника. То, что это случается иногда, следствие посторонних явлений — изгнания, травли, государственной обструкции и проч., но никак не желания публики думать, чувствовать и сопереживать.
И вот поэт Игорь Калугин, чья поэзия взрывается золотым, цветным, пестрым фейерверком, уходит в тень смерти, не снискав славы. Мысли о несправедливости беспокоят сознание читавшего и воспринимавшего искрометную явь его стихов. Но что такое литературная несправедливость в сравнении с миллионами обездоленных, миллионами вообще безграмотных — им-то зачем стихи?
И что вообще за ценность представляют собой эти рифмованные строчки, если у нас 25 тыщ людей, претендующих на звание поэта? Думается, в этом корень зла, ибо поэзия, призванная создавать незримый физическим оком защитный слой человечеству, уничтожена тыщами крошечных способностей вкупе с мощными челюстями и сильными локтями, позволяющими прорваться в печать; ибо мысль как таковая изгнана из поэзии, а игра или псевдопатриотические березовые стоны, заменяют истинное зерно — а вернее, иррациональные золотые зерна, из каких и должен возникнуть прозрачный защитный шатер.
И вот Игорь Калугин не услышан, невостребованными остались ум и талант, созидавшие красоту, ухает в небытие духовная кропотливая работа… и — на что же остается уповать?
На цветенье небесного сада, где ждут поэта с его песнями, ненужными земле?
А, впрочем, прочтите стихи Игоря Калугина и, уверен, вы найдете ответы на мои грустные вопросы…

ЛЕОНАРДО ХХ ВЕКА (А. Л. ЧИЖЕВСКИЙ)

Кинжально-острая и вместе мускульно-упругая мысль ученого, входя в силовое, серебряно-мерцающее поле поэзии, обретает новые возможности. Торжественные мистические опалы Эфирного острова переводятся в образы и метафоры. Духовные соты всегда полны питательным медом, столь мало доступным нам. Небесные виноградники проливают в строки драгоценное вино смысла, а небесная церковь иначе раскрывает огни свои через строфы и строки ученого, прикоснувшегося сердцем мысли к сердцу мироздания…

МАЛЬЧИК МЕРЕЖКОВСКИЙ ЧИТАЕТ СТИХИ

Толсто крашенные красным полы, и свет настольной лампы густ — его хочется порезать на ломти. Рукопись, испещренная ранками слов; бородатый классик мрачен, насуплен, набивает новую папиросу и кашляет, кашляет… Мальчик, робея, только что читал стихи, а папенька мальчика сидит в уголку на жестком стуле.
— Страдать надо, молодой человек, — говорит классик.
Страдать. А иначе стихи — игрушка…

ВОЛШЕБНАЯ КВАДРИГА

Выкрученные до сухого треска, искрящиеся провода Цветаевских строк… Лиловые тугие ливни Пастернака, меняющие мир, согласно законам детства. Сдержанная властность Ахматовой; строфы — как надутые ветром паруса. Мраморная прозрачность Мандельштамова свода…
Зачем нужна реальность?

ПОЛЬСКИЙ КЛАССИК

Даже имя его волшебство! Константы Ильдефонс… Мерцание иезуитской тайны за парчой общеизвестности… Дрожки мчат по зачарованному снегу, и филин шхуной плывет по водам сумеречного леса… Брызги золотых звезд и месяц, оживший месяц, движимый потаенным механизмом словореченья, серебрящий лица спящих, увивающий волшебным виноградом мистический готический город.

К списку номеров журнала «ДЕТИ РА» | К содержанию номера