АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Юлия Шестакова

Ковчег. Стихотворения

Аспирантка филологического факультета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова, специалист по творчеству Б.Л. Пастернака. Интересы: история русской литературы ХХ – начала XXI вв., литература русского зарубежья, сопоставительное изучение русской и западноевропейских литератур, стиховедение.

 

Тексты Юлии Шестаковой необычайно насыщены стихией в самых разных её проявлениях. Стихия природы, стихия внутреннего мира человека, стихия самого мироздания. Замечательный пример, когда две лексемы «стихотворение» и «стихия» близки не только фонетически, но и сущностно. И в этом есть какая-то особенная правда, потому что поэзия тоже явление стихийного порядка – и некой неизъяснимой парадигмой рождения строк, и своей суггестивностью, побуждением читателя к сопереживанию, к беспокойству чувств. Другое дело, что стихия в творчестве Юлии Шестаковой уравновешивается гармоническим началом, взысканием и обретением умиротворения в природе и человеке.

                                                                                                                                                                                                                                О. Г.




КОВЧЕГ


 


Каналы зябки. Зыбки очертанья.


Небрежной растушёвкой непогоды


Размыло контуры и стерло расстоянья:


Лишь месяц поплавком ныряет в воду


Да теплится звезда, как фимиам.


 


Мир отрешён: повсюду – здесь и там –


Латунь горит, пульсируя безмолвно


В залатанных фонарных шлемах, словно


Недооформленная мысль в больном мозгу.


 


Мир отрешён: он выцвел и поблек.


Чернеет бархатно далёкий тротуар.


И на его пустынном берегу


Раскрыт, как устрица, холёный будуар


Роскошного авто:


Ведь в близоруком дрейфе предвкушён ночлег…


И всякий дом в ночи – как Ноевый ковчег.


 


Рассвет забрезжил, нежно смежив веки;


Густая морось сеяла сквозь сито;


И улицы бежали, словно реки,


Врезаясь в каждый дом, как в волнорез.


И, дрогнув, тектонические плиты


Раздвинулись, впуская шум и плеск,


Словно Сезам – о чудо из чудес!


 


Прореха в небе матово сияла.


Она горящий контур поглотила.


Огарком мокрым, марлею линялой


Пресыщенно и мертвенно зияла –


Прореха, словно зев у крокодила.


 


А где-то там, под куполом высоким


Дымились, лопались и гасли соты,


И небо от водянки плыло соком,


Клонилось наземь в шляпе звездочёта.


 


И облака, набухнув, накренились,


Тревожно в грунт посыпались стаккато.


И, охнув гулко, набок завалилась


Земля, меняя ось и координаты.


 


Бежали звёзды и сбегали струи,


И небосвод, прильнув к земле вплотную,


Вдруг задохнулся разом в исступленье,


Напечатлев нагие поцелуи


На недрах развернувшейся земли,


Изнемогая в страсти и пыли,


В мучительном до дрожи ослепленье.


 


Руно из облаков косматых стлалось,


Гнездилось на земле благим покровом.


Смешалось всё, и слово «смерть» казалось


Каким-то новым, незнакомым словом.


 


И небо, загоревшись снежной пылью,


Теряя свет в глазах, упало навзничь,


И ставни распахнулись, словно крылья…


 


Вся комната наполнилась до края


Прохладным до мурашек небосклоном,


И тюль взвивался, сладко замирая,


И плавно ник к ковру земным поклоном.




 


 


ИТАЛЬЯНСКАЯ МОЛИТВА


 


Пустующий порт пахнет рыбой и снедью,


Деревья окрашены плавленой медью,


И рыбный канал


                         скрипит ржавою жестью,


Началом начал             


                              дышат палые листья.


 


Порывистым ветром растрёпаны пинии,


И сводов сосновых смыкаются линии,


Как пальцы ладоней Девы Марии


Над пухом невинным иисусова темени.


 


Так терпко и остро пахнет Равенною,


Раззуженой памятью, хвойными иглами,


Что звуки небесного, милого имени


Сливаются с морем, вскипающим пеною.




 


 


ВЕЧЕР В ФЕВРАЛЕ


 


Песчаная метель расправила вуаль,


Накинул влажный газ и полетел февраль.


Дымится на дровах растопленная даль.


Сегодня как вчера, и жизнь одна, как встарь.


Густеет мгла: не слышно ничего.


Мелькает лабиринт из улиц. Так темно,


Хоть выколи глаза: повсюду всё одно.


Но вот, дрожа, зажигается фонарь.


 


Трещит мороз, трещит как на углях,


Чернеет холм, как сгорбленный монах,


И тает крошево в разверзнутых устах –


Весь город провалился в мерзлоту.


Колодец улиц бесконечно пуст,


Безмолвие сломает острый хруст


Заснеженных следов. И занесённый куст,


Раскинувшись, объемлет пустоту.




 


 


ЧУЖОЕ СЧАСТЬЕ


 


В оборках платья кружевного,


Взмывая к небу и паря,


Она легко и невесомо


Перелетала мост


К другому.


 


Я наблюдал:


над ней взвивался


Любви аркан –


La Tour Effel…

И к ней губами прикасался


В горячке юности апрель.


 


Кружилась карусель сирени,


Сплетались тени


В кружева.


С мольбертов-пюпитров


Звучали


И нежно пели акварели,


Кружилась шатко голова.


 


По улице шагал широко,


Звеня обоймой холостых


Патронов сердца. Одинокий


Пустынный, свой среди чужих,


И всё же выше крыш и слов


И выше неба – для неё…


 


Жемчужный нерест облаков,


Словно постельное бельё,


Весенний ветер выстилает,


Рукой неспешною латает,


Кроя заплаты из теней…


Она в его объятьях тает,


Словно пломбир в руке моей.




 


 


ДОРОГА К МОРЮ


 


Летучий ветер степной


Растопит спекшийся зной.


И пусть в мой слух прорастает


Густой, как вереск, прибой.


 


Пусть гонит белую стаю


Пернатых чаек домой –


Зигзагами – вверх и вниз,


Поющий брызгами бриз.


 


Пусть золотистый песок


Целует нежный висок,


И волны, берег лаская,


Уходят наискосок.


 


И пусть неистовый плеск


Скользит до самых небес,


И волны пену дробят


На сотни тысяч карат.




 


 


ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ВЕСНЫ


 


Весна здесь будто не весна:


С манжетов белых и летящих


Студеный ветер проходящий


Отряхивает крошки сна,


Кидает за ворот прохожим;


Качает бойко стремена


Всем флюгерам. Они похожи


На мачту корабля. И дом,


Дымясь в поветрии пустом,


Плывет, скользит в седой пустыне,


И вот уж нет его в помине.




 


 


ПРИМОРСКИЕ СТРОФЫ




 


ШТОРМ


 


Дикий ветер приморский несётся на всех парусах,


Оседлавши волну и пришпорив дыханье прохожих,


Что покинули разом на риск свой и страх


Полусумрак спален, примятые ложа;


Разлетелись, как брызги по бледным щекам


Кучевого ненастья – на службу иль в храм


                                      или так, кто куда  – по иным уголкам


Городского предместья.


                                        Всё спит в тишине…


Расплывается улица в мокром окне


И уходит в разлив, потеряв берега,


Захлебнувшись в воде, чувство меры утратив.


Кадиллака стрелой разогнавшийся катер,


Бороздит её кромку, как нос утюга.




 


 


* * *      


 


Непогода и дождь. Неприметная дрожь


Тонких веток на звонких клавишах ветра,


И взбегают по гребням ритма и метра


Крики чаек – волнисты как спелая рожь.


 


Захлебнувшись от пены, брызжет слюной


Бесконечная пристань. С рассветного часа,


Закипая, скользит баркас над водой –


Брезжит блик на воде от фары баркаса.


 


И, линяя, рассвет выцветал пеленой


И, набрякнув войлоком в небе,


Из воды поднимал то один, то другой


Непогодой всклоченный гребень.


 


И голодные снасти ловили в сачок


Запечатанный солью воздух.


А кометы из брызг совершали скачок,


Омывая уснувшие звёзды.




 


 


В КАФЕ


 


Лотки и лодки, лавки, шпили мачт


Колышутся вовне – словно в огне,


Их отпечатки пляшут на стекле –


Их сотрясает истеричный плач.


Стальными иглами до дрожи


Дождь иссекает воздух. День продрог.


Трезубец канделябра тенью острой


Упорно подпирает потолок.


Дверь открывается – и на порог


Ступает женщина с лицом, как блюдо плоским,


                                                                              похожим на воды кусок.




 


 


НАТЮРМОРТ


 


Утекают часы со стены талой лужицей воска:


Только стрелки со скрипом когтят обветшалую доску.


Натюрморт отдыхает на стойке: фиников груда,


Виноградный скелет раздвоился на плоскости блюда,


Жадно пьющего угольным жерлом его отраженье:


И в графитовой бездне застыло из линий скольженье.


Золотистый графин наполнен дождём и сиренью,


Отмирающей нежно в хрустальном своём заточенье.


Блики света остры и пронзительны, словно осока.


И набухший гранатовый плод оплывает от сока.




 


 


* * *


 


Кафе. Приморье. Тикают часы, щелчками подгоняющие вечность.


Безбрежность за окном мешает встать:


                                                       на плечи навалилась бесконечность


Мохнатых облаков и диких волн. Голодный ветер ломится некстати.


И ледяная дрожь пустых окóн


                                                             похожа на волненье сизой глади.




 


 


ШТИЛЬ


 


На побережье громоздятся


Булыжников седые стены.


Лениво волны чешуятся,


Как перламутровые тени.


 


И лодка капли солнца ловит


В ладони, влажные от соли.


И гребень нá воду заходит,


Как плуг в непаханое поле.


 


Песчаная коса как башня


В прозрачной паутине бликов.


Морская гладь застыла пашней


В оконной раме. Ветер дикий


Сложивши крылья, словно ставни,


С печальным криком пал на камни.




 


 


* * *


 


Тишина и покой. Без подзорной трубы


Видно ангела белого в небе.


И спустись он на землю, все слышали бы,


Как он служит заздравный молебен.


 


Расплылась акварелью облаков кисея,


Небосвод разукрашен финифтью.


И от катера тает в воде колея.


На террасе кафе – чаепитие.


 


На веранде кафе в блюдце – сладкий инжир,


И, запущен стрелою как будто,


Превращается в точку далёкий буксир.


Пахнет холодом синяя бухта.     











Вячеслав Курсеев. «На островах». Холст, масло. 80 х 60 см. 2010 г.



К списку номеров журнала «ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИРА» | К содержанию номера