АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Геннадий Рябов

Мир людей. Стихотворения

* * *

 

Свобода — это боль.
Когда в бараний рог
согнет тебя спина,
из всех соблазнов мира
доступны лишь кровать да белый потолок —
портал в тончайший слой вселенского эфира.


Лежишь не шевелясь.
И понимаешь вдруг:
отныне ты никто — вне времени и метра.
Что ты не человек — бестел, безног, безрук —
как свет далеких звезд и дуновенье ветра.


Свободен от всего: ни долга, ни долгов,
ни радостей, ни слез.
В недвижном инвалиде —
какие там мечты? какая там любовь?
Одна сплошная боль —
свобода в чистом виде.


И нету сил терпеть.
И молишь: боже мой...
И ждешь, когда — врачу-диктатору в угоду —
уколом медсестра вернет тебя домой.
В обычный мир людей.
В печаль и несвободу.



* * *

 

...напялю доспехи. И в зеркале — явно не я:
раскрашен, напудрен, напыщен — почти что вельможен.
Играем в театр.
Будто мало нам в жизни вранья.
Но без лицедейства мы справиться с ложью не можем.


И наше кривлянье — неправды святой ремесло —
становится битвой последней
за правду и веру.
Картонным мечом протыкаю бумажное зло.
Копьем бутафорским грожу ветряку из фанеры.


Страдая «на публику» и понарошку любя
(у нас всякий день — водевиль, кабаре, пантомима...),
играю кого-то.
Себе раскрывая себя —
такого, как есть: без костюма и липкого грима.


Фальшивые судьбы десятков и сотен ролей
в меня прорастали —
и стали моею судьбою.
Сквозь эти ужимки героев, шутов, королей —
над страхом, над ложью и болью — расту над собою.



* * *

 

Как сладко соловьем
свистеть в родном краю,
где песней мы вдвоем
рассвет с тобой встречали.
Теперь басит снаряд,
и пушки зазвучали.
Прости меня, мой брат —
я больше не пою.


Меня ты не зови —
ведь я в другом строю.
Мы рядимся с утра
в мышиные шинели.
А песен о любви,
которые мы пели,
прости меня, сестра —
я больше не пою.


В штыки пойдут полки —
себя не узнаю:
от крови и вина
я злее стал и старше.
Бравурные стишки
и траурные марши —
прости меня, страна —
я больше не пою.



ПЕЙЗАЖ

 

Тишина повисла в морозном поле.
Нет разрывов, криков, стрельбы и боли.


Сыплет белое небо густые хлопья.
На снегу уснул в маскхалате хлопец.


Он бы встал, но без ног ты попробуй встань-ка.
И зовут его, может быть, Рябов Ванька.


Было жарко здесь, несмотря на стужу:
распахнулся парень — кишки наружу.


Нас дружить учили семья и школа.
В сотне метров — мертвый хохол Мыкола


Семикопенко — так же, как я частично.
Оттого ли меня все коснулось лично?


Молодой совсем, как и я когда-то.
Ох, какие же мы дураки, ребята...


И не надо думать, что я — над схваткой.
Я лежу в окопе под плащ-палаткой.


На моих ресницах снежок не тает.
А над бруствером только душа летает.



* * *

 

...на фронтоне барельеф подсвечен
броскою рекламой: «банк Югра».
Первый мир нахрапист и беспечен —
это в нем: «что наша жизнь? — игра!»


Тот фрагмент, что виден из-под арки,
как экран, где мечется народ:
в жизнь играет — в деньги и подарки,
весело встречая Новый год.


Мир второй солиден и неспешен:
не игра — все строго и всерьез;
от сует он плотно занавешен
пеленой страдания и слез.


Между вечным бегом и покоем
где проходит зыбкая межа?
Ни вздохнуть, ни шевельнуть рукою —
можно только думать. И лежать.


Муха в сентябре присохла к раме.
Конденсата в щели натекло.
Хрупкая граница меж мирами —
грязное больничное стекло.



* * *

 

Ничего не будет хорошо.
Песню жизни не продлить мольбами.
Заскриплю от боли я зубами,
истирая зубы в порошок.
А потом утихнет ад на миг.
Вырвавшись из вечного цейтнота,
вскрикнет и вдали исчезнет нота —
в первый раз свободна от вериг.
Даже если мне отпущен год,
разве это повод веселиться?..


Пацана обманут: дед в больнице —
и теперь не скоро он придет.
Внук поверит этой лжи вполне.
Может, поскучает до обеда.
Ведь и я не слишком помнил деда —
так и он забудет обо мне.
Даже, если скажут про меня:
умер (позже, по обыкновенью) —
лоб смешно наморщит на мгновенье
и опять пойдет в футбол гонять.
Вот тогда в бескрайних холодах,
в голосе космического хора
ничего уже не будет хоро...
эта песня смолкнет навсегда.



ПАЦИЕНТ

 

В час быка, когда, как известно, все кошки серы,
меж больничных коек — в неясно какой момент —
без раскатов грома и запаха жженой серы
поднимается в рост таинственный пациент.


И в халате, впитавшем столетнюю вонь карболки,
по палате бродит, рукой раздвигая мрак.
Из него еще сам Пирогов вынимал осколки,
Склифосовский резал, и Боткин сажал в барак.


Он идет с трудом, хромая, держась о стены —
ни один его толком не вылечил эскулап.
А за ним стихают хрипы, проклятья, стоны —
и доносится музыкой только здоровый храп.


За окном зима, метель, силуэт «Авроры»,
Из окна в палату льется рекламный свет.
Пациент вот-вот растворится в рассвете скором.
Но пока он ходит, я верю, что смерти нет.



КРЫЛЬЦО

 

Не это ли мне виделось во сне
на койке в хирургической палате:
рябины капли — кровь на белой вате...
Сойти с крыльца и сделать шаг на снег,
оставить след, второй. Ведь в этом суть?
И по тропе, где нет следов обратных,
пуститься в путь, теряясь в хлопьях ватных,
и раствориться в сумрачном лесу.


И вот крыльцо. На нем сидят, как встарь,
портной, царевич, королевич, царь...
Физиономий милых панорама:
друзья, братан, немолодая мама.
Сидит мой взрослый сын, жена сидит.
Все ждут. А внук — Санюха-крохотуха
с мячом — губами мне щекочет ухо:
«Не доиграли, дед! Не уходи».


Так, может быть, и вправду не пора?
Все по-другому видится с годами:
тщеславие — тщета. Следы следами,
а жизнь — она, как водится, игра.
Не досчитав, срываюсь в новый бег.
Царевич, царь — с крыльца — за мной, на волю...
И всей толпой гоняем мяч по полю,
рябины капли втаптывая в снег.



* * *

 

...когда бы девочка ответила любовью,
сегодня бы не вспомнил ту любовь.
И не вставала ночью к изголовью
размытой тенью из ушедших снов —
та, что была тогда моей судьбою,
упорно не даваясь в руки мне.
Та, что манила за собой во сне —
и сделала меня самим собою.

 

К списку номеров журнала «ЗИНЗИВЕР» | К содержанию номера