АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Юрий Холодов

Верить - не верить. Рассказ

Рассказ Холодова временами читать физически почти невозможно. Не из-за литературных недостатков. Наоборот, автор так мастерски погружает читателя в атмосферу американской раковой клиники, что ощущаешь, что это ты сидишь у врача перед операцией, просыпаешься от боли после или пережидаешь химиотерапию под капельницей. Людям впечатлительным рассказ этот будет читать нелегко вдвойне. Так как начав читать его, остановиться немыслимо, пока не дочитаешь до конца. 

 

Константин Емельянов  

 

 

Начальники бывают разные. Но ничто человеческое им не чуждо. Один, к примеру, играет на саксофоне. Ну и хорошо! Играй себе, наслаждайся…

Другой (мы, русские, тоже не лыком шиты!) выстукивает одним пальцем на рояле "Подмосковные вечера" под неумеренные восторги всяких интеллигентов. Но первый покидает свой начальственный пост с позором — уличен во внебрачных сексуальных связях. Мы, уверен, простили бы ему такой незначительный грех или вообще умолчали бы — ведь дело-то житейское. Не вступил же он, в конце концов, в связь с каким-нибудь джентльменом! У нас это ни-ни… Позор! Преследуется по закону. Вызывает всенародное осуждение. А там, у них, пожалуйста, хоть и брак законный заключай и живи в свое удовольствие. Разные мы все-таки люди, что ни говори. Наш же верховный, хоть в музыке не так силен, поосмотрительней будет, сумел всех убедить, что он свой парень, такой же, как большинство из нас, и, хоть и самый главный, готов, если народ попросит, хоть на комбайне, хоть в танке, и не то, чтобы на дно морское, даже на Марс рвануть. Только уверен, не отпустят. Заботливый, почти отец родной, ну... как когда-то было. Общаемся с ним по телеканалам ежедневно. И, конечно, верим ему и любим. Спросите, в чем его секрет? Просто знает, с кем имеет дело. Реальной информации разрешает давать процентов десять. Остальное — как бы вражеские происки, и все мы, патриоты, должны защищать от них своих собратьев и своего босса.

Вспоминаю, как наш известный хирург Амосов на встрече с писателями со свойственной ему категоричностью наставлял: "Хотите, чтобы вашу продукцию покупали, чтобы вас читали, определитесь, для кого пишете. Если для тех, кто много знает, для продвинутых, давайте новой информации процентов шестьдесят, для тех же, кто попроще, — не больше двадцати. Тогда и своего почитателя легко найдете!". Просто и ясно!

Я это к чему? Я человек простой. Забросила меня судьба работать в другие широты. К тому же часто и по вечерам приходится напрягаться. Воспринять так много этой самой информации мне никак не под силу. Хорошо, что любимое русское телевидение вливает все, что надо, прямо в уши! Но здесь, у них, опять же все по-другому. Взять, к примеру, медицину. Считается, что американская медицина лучшая в мире, а какой-нибудь критик всегда найдется: мол, там и приписки дорогостоящих услуг и тысячи смертей от врачебных ошибок и по недосмотру. Каждый раз гадаешь: кому поверить. Лезешь в компьютер за советом, а там тебя уже поджидают натуропаты, умельцы уговаривать, такого наобещают — не устоишь. Гарантируют не шестьдесят, все сто процентов выздоровления, и сразу от всех болезней. Получаешь по своей электронной и просто по почте красочные проспекты, а то и целые журналы: “Только две маленькие таблетки — и у тебя нормальное давление крови, содержание холестерина, здоровые артерии, кровеносные сосуды, здоровое сердце, глаза, легкие и дыхание, здоровое пищеварение, здоровая кожа… Приобретешь исключительную способность мозга и энергию, как у тридцатилетних! Позвони мне, когда тебе исполнится 100 лет!“ “И нечего тратить твои трудно заработанные деньги на вредные аптечные лекарства!” Или вот еще: “Научный прорыв. Самые эффективные таблетки XXI столетия! Регенерируют каждую клетку. Успех гарантирован!” Ну, и так далее. Тут же и ответы тебе предлагаются: “Да, доктор, хочу чувствовать себя комфортно, иметь здоровое сердце, легкие…”, “Да, хочу восстановить каждую клетку моего организма …” Остается только поставить птичку и заплатить по кредитке.

Кому верить? Как разобраться?

Спешу на исповедь к своему доктору. Он добрый, умеет все объяснить, успокоить. Кажется, ему можно доверять. С красивой проседью, хоть выглядит как мальчик, голос мягкий, открытый взгляд. Мельком посмотрит в своем компьютере, где собраны все физиологические составляющие моей личности — мои анализы, мои болезни, скажет, все у тебя в порядке, все, как надо. Спросит, как дела в России, и как Украина, когда у Симфонического начинается сезон. С восторгом расскажет о пятилетнем сыне, у которого открываются все новые таланты — его фотографии на столах и на стенах всех рабочих кабинетов, вместе с рисунками лошадей, волков, сертификатами, свидетельствующими, что мой доктор — лучший в городе.

Но сегодня у нас все по-другому. Сегодня он не предлагает, прямо настаивает пройти обследование у специалистов. Колоноскопия, гастроскопия… Пытаюсь возразить, мол, чувствую себя вполне на уровне, а он про какие-то ферменты печени, их больше нормы в три-четыре раза. Говорю, может, съел чего-то. Он ни в какую: не будем рисковать. Вот, подумал, рушится мой последний бастион, моя физическая упаковка, где я укрывался от жизненных невзгод.

Молодой врач после колоноскопии — зондирования моей толстой кишки несколько смущен, но собой доволен, говорит, что сумел "пройти" через все преграды, добрался до самых тонких кишок. Показывая снимки, сочувственно интересуется: "Как, вы ничего не знали? Не чувствовали? Да у вас громадная опухоль восходящей части толстого кишечника!" И, спохватившись, утешает: "Ну, ничего. Здесь каждый четвертый болеет раком. Думаю, еще не поздно. Я вас направлю к лучшему хирургу. И к химиотерапевту. Поговорите с ними. Еще только для полной картины несколько проверок".

Вот те на! Кажется, только почувствовал вкус настоящей жизни! Хорошо, думаю, если еще будет продолжение. А не пора ли, на всякий случай, порыться в памяти, выбирая все, что можно бросить на чашу весов противовесом грехам, пусть даже не совершенным, только взлелеянным воображением?

Зачем-то тянули время, перебрасывали из кабинета в кабинет, засовывали в разные трубы. А сколько высосали крови! Все что-то подрисовывали в моей картине. После колоноскопии с подтвержденным гистологией наихудшим диагнозом — на компьютерную томографию — СТ-scan. Здесь его назначают семидесяти процентам населения. Главный, все определяющий тест! Оказывается, поражена еще и поперечная кишка, а в печени — метастазы. Тут уже не до размышлений: верить — не верить. Все ясно. Единственный последний шанс — к хирургу.

 И вот я, наконец, на приеме. Высокий породистый красавец, уже не первый, встречающийся в моем многодневном безрадостном круизе. Он главный в отделении. Мельком взглянул на снимки, отбросил. Спрашиваю с надеждой:

— Еще поживу?

— Мы не убийцы. — Дружески хлопает по плечу. — Музыкант?.. Руки, ноги останутся на месте. А на животе сделаю две дырки, два небольших отверстия, через них, что надо вырежу, еще отщипну кусочек печени. Посмотрим, что там…

Но вдруг все опять застопорилось. На операцию не зовут, снова какие-то исследования. Теперь уже, так называемый, PET-scan — позитронная эмиссионная томография с введением радиоактивной глюкозы, которую охотно пожирают мои раковые клетки. Хотят убедиться, где они находятся и сколько их там. Зачем? Разве уже не ясно? Зачем эти дополнительные страдания? Зачем затягивать исполнение уже принятого решения? И как жить эти недели ожидания? Но это мои проблемы — у них своя логика, свои правила.

Наконец, пробился. Мне сообщают, что меня будет потрошить другой, как бы специалист по всем внутренностям. Будет полостная операция, а не через две дырки в животе.

И снова страдания… В голове только одна мысль: скорее бы…

Ну, с богом!

Проснулся! Вроде живой. Мой спаситель заходит ко мне в палату интенсивной терапии расслабленный, будто под хмельком. С ним студенческая свита. Проверяет мое запавшее, прошитое железными скобами брюхо. Вижу: собой доволен. Смеется.

— Хорошая работа? Жаль, не видели, что было там внутри.

Уходя, подмигнул, мол, держись, все идет по плану. Хорошо, подумал, если не шутит. Боль в паху, в правом подреберье, пустой желудок, кажется, камнем висит на волоске, правда печенка уже не выпирает. Сколько ее осталось?

 Как узнал позже, мой ангел-хранитель все удалил с запасом. Ничего подозрительного не оставил. Одной прямой кишки отхватил 13  сантиметров! Ничего, ведь метр-полтора еще осталось. А печенка, говорят, вырастет! Не беда!

 Восхищаюсь ювелирным мастерством, смелостью входить, вооружившись скальпелем, в самые темные закоулки наших внутренних развалин, умением сохранять то, что еще может пригодиться. Вот где встречаются настоящие самородки в не богатой на таланты людской породе. И если мой спаситель не писаный красавец-аристократ, как его начальник, еще и насвистывает, делая обход, или отпускает грубоватые шутки, меня это не смущает. Понимаю, ему достается самая трудная работа. Нервы на пределе, как перед боем. Никогда не знает, какие еще сюрпризы поджидают его там, внутри.

Заходит Брюс, медбрат, сменить пакет с лекарствами и физраствором. Жалуюсь ему. Он успокаивает:

— Внутри у тебя сейчас как после торнадо, все в перепуге. Через пару-тройку дней начнет работать.

Ему можно верить. Он в этом отделении самый опытный, надежный. За много лет выходил не одну сотню таких как я. Уже не молодой, с виду грубоват. Ему бы тренером по боксу или боцманом на корабль, но чувствую, когда он рядом, сразу становится спокойнее. Быстро все проверил, поправил систему, чтобы тонкие трубки не пережимались и насос, пришпиленный к штативу рядом с изголовьем, не посылал бы резких раздражающих сигналов.

В ночную смену Брюса сменяет ласковая, чуткая Эми. Словно на крыльях бесшумно влетает на первый зов. Даже в тревожном полусне чувствую: она где-то рядом.

Вот в коридоре, наконец, стихли голоса. Два часа ночи. Кажется, все уснули. И тут замечаю, как в щель неплотно прикрытой двери прокрадывается маленький вампир. Вонзает жало в исколотую руку и, пряча голову под черным капюшоном, шмыгая носом, бесшумно исчезает.

— Эми. Эми! — зову я. — Что это было?

— Лабораторная проверка. Спи, давай, — успокаивает. — Я начеку.

В шесть утра включают полный свет. Входит незнакомец в белом халате.

— Как себя чувствуете? Жалобы есть? Желудок? Еще спит? Боли?.. Посмотрим шовчик... Великолепно!

Послать бы его куда подальше. Но больше так и не дают уснуть. В семь — пересменка. В восемь завтрак: после четырех дней голодной диеты овощной бульон и фруктовое желе уже подарок. Вздремнуть бы хоть часок. Не тут-то было. Уборка палаты, измерение давления, температуры, кислорода крови. Лекарства. Только прикрыл глаза — снова по мою душу. Физиотерапевт, совсем еще девчушка, записывает, сколько раз я еще способен растянуть резинку. И, наконец, Брюс. Ему я все прощаю. Слушает стетоскопом мой живот. Улыбается.

— Они зашевелились. Сегодня к вечеру или завтра утром желудок начнет работать, услышишь бульканье, пойдут газы, а там, верь моему опыту, все остальное у тебя наладится. Теперь не лежать. Ходить, ходить. Как поправишься — возьму тебя матросом на свою яхту.

Бреду по коридору, толкая перед собой штатив со всеми прибамбасами: насос-распределитель моих медикаментов, миниатюрный насос для подачи морфия, целая система трубок, вечно переплетающихся между собой. Качает как в шторм на корабле. Уперся в стеклянную стену. Внизу плоские крыши госпитальных построек. Чуть вдали ряд за рядом машины в унылом ожидании — ни одного просвета. За ними в серой мгле под рваным пологом облаков мне представляется опустевший город, где те, кто там еще остался, то ли не знают, то ли не хотят думать, что конец вроде близок и пора вспомнить хоть что-нибудь, чем можно оправдать свое существование.

Гоню от себя все тоскливое, даю задний ход и по коридору — в другое отделение, где, как и в моем, за невысокой загородкой — командный пункт. Сестры за компьютерами старательно пишут невеселые истории о каждом из нас. Кто-то звонит, просит о помощи. Не торопятся. Этот уже надоел. Может подождать.

Сворачиваю по коридору вправо, потом еще и еще и выхожу прямо к своей палате. Увидев, как я волочу ноги, Брюс подбадривает:

— Герои не сдаются!

 

Брюс оказался прав. К вечеру кишки заиграли. Выдернул шнур из розетки, свернул трубки в кулак, тяну штатив за собой, едва успел. Смотрю, а из меня — сгустки крови, черное желе. Мороз по коже. Думаю, внутри прорвало. Что-то не так или не туда пришили. Зову на помощь. Брюс на месте.

— Это нормально. Могу спокойно сдавать смену. — Шутит. — Плывем в правильном направлении. Еще пара дней и переводим тебя как выздоравливающего в обычное отделение, тут, с нами рядом. С утра не ленись, увеличивай нагрузку вдвое, втрое, сколько выдержишь. И поменьше включай свой морфий. Не стоит привыкать.

Чувствую, вам уже не интересно, но потерпите, что-то из этого в будущем может пригодиться. На пятый день после операции меня действительно перебрасывают в знакомую по моим прогулкам обычную онкологию, где сестры уже не так внимательны и терпеливы. В палате мощно гудит кондиционер. Уснул только под утро. Помню, приснилось, будто лечу на гастроли в Югославию. Садимся в Сплите. Сплошной туман. Все замерли — горы совсем рядом. Колеса вот-вот коснутся полосы, и вдруг звериный рев моторов, тело вжимает, прессует в кресло, не продохнуть. И на фоне грохота слышу голос:

— Больной, просыпайтесь. Вас переводят.

 

Бывают маленькие радости и в госпитальной жизни. Перевели в палату, где кондиционер хоть и гудел, но не так свирепо. Еще на завтрак первый раз привезли куриный бульон. Зашла знакомая девчушка, физиотерапевт, разбросала по полу несколько мягких игрушек, попросила собрать. Записала что-то в тетрадь и тут же стала прощаться. Программу, мол, мы с ней почти выполнили. Впереди суббота, воскресенье, а в понедельник, она слышала, меня выписывают. Понимаю: я больше никому не интересен. Сестры все молодые, видно, работают недавно. Не улыбнутся, не пошутят — все же страшное отделение, онкология! Многие больные здесь смертники в недалеком будущем. Наверное, сестрам от них хорошо достается! Чувствуется, за напускной строгостью скрывается равнодушие.

Вот резкий сигнал моего устройства на штативе, звенит в ушах.

— Что там еще? — недовольный голос.

— Здесь что-то с насосом. Сигналит!

— Ждите.

В субботу, наконец, отоспался. Утром в воскресенье замечаю, что баллончик с раствором пуст, а насос что-то качает, но никаких сигналов. Тащу его к сестрам, чтобы проверили. Там пересменка, инструктаж. Спрашиваю:

— Может, я обойдусь уже без него? Зачем он даром работает?

— Разберемся.

Через час заходит, с виду еще студентка. Повесила новый баллончик, пощелкала, уменьшила скорость подачи.

— Я ваша новая сестра. Звоните, если понадоблюсь.

Спрашиваю:

— Может, меня выпишут сегодня?

— Не знаю. Это врач решает. Я выясню.

Час прошел, другой — никто не приходит. Чувствую, не обойдется без сюрпризов. И вдруг замечаю, что трубка, подающая раствор в мою вену, по всей длине забита громадными пузырями воздуха. Узнав о случившемся, на мой звонок в тот же миг примчалась сестра, уже другая, постарше, видно с опытом. Отключила насос, дрожащими руками шприцом безуспешно пытается что-то вытянуть из вены, бросила, куда-то убежала. Позже узнал: звонить к дежурному врачу. Минут через десять тот приехал, спросил, когда это случилось, сказал, теперь, мол, надо ждать. Если через полчаса ничего не произойдет, то буду жить — воздух еще не попал в кровяное русло и угрозы эмболии, значит, нет!

Говорят, иногда в последние минуты человек успевает вспомнить всю свою жизнь, о чем-то пожалеть, у кого-то мысленно попросить прощение. Я же ни о чем таком не думал, слушал, как внутри что-то журчит, переливается. Почему-то был уверен: не в этот раз. Хотелось поскорее заглянуть, что привезли на завтрак в спрятанном под черной горячей крышкой контейнере.

Обошлось! После случившегося я удостоился особого внимания. Оправдывались, говорили, что это случилось у них впервые, предлагали заменить сестру, прикатили новый прибор на штативе. Нет уж, решил, как-то доживу до понедельника без всяких вливаний. С приятным чувством так неожиданно приобретенной свободы бродил по коридорам. Заглянул к Брюсу, хотел рассказать о происшествии, но там ни его, ни Эми. Уверен, он бы не стал никого осуждать, сказал бы только: "Иногда так случается. Команда молодая, еще не опытная. Когда штормит, бывает, кто-то выпадает за борт, — улыбнулся бы. — Жизнь их научит". И правда, решил, чего об этом думать? Не выпал же, но почему-то было грустно и хотелось поскорее сменить декорации в этом невеселом спектакле.

После операции настоятельно рекомендовали пройти курс химиотерапии. В моем случае, якобы, это просто необходимо. А я-то думал, все уже позади. Не тут-то было! 

Попробовал искать защиты у моего спасителя. Не вышло! Он, мол, хирург. Отвечает только за свою работу. Сделано все чисто, резал с запасом, метастазы убрал, лимфоузлы не повреждены, но рецидивы бывают. Мне самому выбирать, проходить химию или молиться, чтобы не повторилось. В любом случае будет всегда рад новой встрече. Насвистывая что-то рождественское, удалился, поручив сестре выдергивать скобы из моего живописного шва.

 

Институт рака примыкает к госпиталю с восточной стороны. Двухэтажное с удобным подъездом для машин высокое строение, где у входа, как в дорогом отеле, постоянно находится дежурный, наподобие швейцара, готовый в любую минуту прийти вам на помощь. Валет-паркинг. Если хотите, вашу машину запаркуют, а когда освободитесь — пригонят и поставят прямо перед входом. Захожу в просторную приемную. В удобных креслах посетители всех возрастов оживленно беседуют между собой. Изучающе вглядываются в новоприбывших. Один кивает мне, беззвучно шевелит губами, будто хочет что-то спросить. Кажется, где-то с ним пересекался.

Девочка в регистратуре приветствует как родного. Новое лицо!

— Добро пожаловать! Подходите. Все у вас ОК? Фамилия. Год рождения.

Диктую по буквам.

— Где же вы тут? — Щелкает на компьютере. — Кто направлял?

— Я должен встретиться с химиком. Пока только разговор. Будем решать, что делать дальше.

— Пожалуйста, этажом выше.

Огромный лифт бережно, будто везет взрывчатку, поднимает на второй этаж. Приемщица, возраста давно перевалившего за зрелый, мурлыча по телефону, просит подождать. В комнате, поменьше той, что внизу, я один да еще на широком экране телевизора сбоку на стене, как в аквариуме, две экзотические рыбки, мирно играющие в прятки. Сел к ним поближе, чтоб успокоиться. Даже перед операцией так не волновался. Говорят, химия — ужасная отрава. Убивает все клетки без разбора. Превращает тебя в инвалида. Белые стены напоминают больничную палату, огромные почти во всю стену ничем не прикрытые окна не создают уют. За ними и вовсе какая-то нелепость, болезненный архитекторский каприз — на небольшом отдалении, как отражение, такие же два окна, как две дыры в уцелевшей после катастрофы серой стене, и по ней ядовитая зелень до самого верха, где, как крышки гробниц, почти закрывают небо две бетонные плиты. Пустые глазницы оконных проемов стыдливо прикрыты желтыми веерами двух чахлых пальм. Сразу представил себе, что там внизу: наверное, давно не брызжущий фонтан, кладбищенские скамьи из гранита. Строитель, видно, был не совсем нормальный или из таких, как я, кому не повезло, и, может, теперь бродит тут привидением по ночам, вспоминает о прошлом, грустит о не дожитом. Потянуло подойти поближе, заглянуть, что там внизу, но тут позвали:

— Вам прямо по коридору. Последний кабинет справа. Доктор зайдет через пару минут.

Сижу полчаса, час. К этому уже привык. Значит, “лучший в городе” специалист, если заставляет себя так долго ждать. Наконец появился. Высокий, стройный — прекрасный образец современной человеческой породы. Кажется, в нем все стерильно. Спокойный равнодушный взгляд. Голос без нюансов.         

— С чем пришли? Есть жалобы?

— Я хотел посоветоваться...

— Да, извините, — перебил — вспомнил, вы... после операции. Хотите знать мое мнение. Профилактическое лечение необходимо.

— Сколько это займет времени?

— В вашем случае полгода — 12 сеансов, каждые две недели.

— Еще и облысею?

— Не обязательно. Но могут быть побочные явления: воспаление слизистой, тошнота, потеря аппетита, расстройство желудка, головная боль, ну и другие. Мы наблюдаем. По возможности устраняем.

В глазах читаю нетерпение.

— Могу отказаться?

Пожал плечами.

— Вам решать. По статистике у девяти из десяти пациентов через полгода, год возникают рецидивы — болезнь возвращается. После химии — только у шести из десяти.

Мог бы помягче, подготовить, о чем-то промолчать, не резать так по живому. По крайней мере, полгода он, кажется, обещает.

— Тогда не будем откладывать. Со следующей недели и начнем. Завтра у вашего хирурга операционный день. Я позвоню, чтобы поставил "порт".

— Что это?

— Такая круглая штука. Вшивается под ключицу, для удобства. Обеспечивает легкий доступ для внутривенного вливания.

— Что-то вроде шайбы?

Смотрит внимательно, включает подобие улыбки.

— Любите хоккей? Я предпочитаю европейский футбол. В школьной команде был лучшим нападающим. Ну... — резко поднялся, — если нет еще вопросов... — протянул руку.

Я удержал.

— Хотел еще спросить. После этих вливаний смогу играть? Из-за операции уже снял несколько концертов.

— Какой инструмент?

— Скрипка, альт.

— Первые несколько дней после сеанса будет повышенная чувствительность кончиков пальцев. У каждого протекает по-разному. У меня, например, двое пациентов продолжают работать, как ни в чем не бывало. В ходе лечения можем менять расписание, сдвигать на день или два. Не принципиально. — Открыл дверь. — Сейчас пройдите в процедурную. Сестра вам все объяснит подробнее. Хороших выходных.

В просторном зале стены цвета морской волны. Больше десятка мягких раздвижных кресел заполнены телами. Кто-то спит, укрывшись с головой белым одеялом, другие играют в компьютерные игры, что-то читают или звонят по телефону — время зря не теряют. Возле каждого столик, уже знакомый мне штатив с висящими на крючках прозрачными пакетами и насосом посредине, время от времени посвистывающим на разные лады. Четыре медсестры, кто в синем, кто в зеленом облачении, кружат как пчелки над увядшими цветами. Заметив меня, та, что постарше, бросила в корзину перчатки, подошла.

— Я уже знаю. Вы согласились. Это хорошо. Многие потом благодарят. Сначала бывает трудно, но затем привыкают, живут обычной жизнью. Девочки у нас хорошие, умеют поднять настроение. Будете приходить к нам как на свидание. Нет, правда, это важно, как себя настроить. Я, например, убеждена: эффективность лечения во многом от этого зависит.

Уж больно мягко стелет, подумал, ничего хорошего не жди. Что уж теперь, если попался, молись, чтоб пронесло. Верить — не верю, но ведь помогало.

Уже не слушаю, что она говорит, путаюсь в обрывках невеселых мыслей. И вдруг как бы видение. Снова перед глазами высокое надгробье, эта серая стена, а в оконном проломе, когда присмотрелся, вроде бы я сам, как отражение в витрине. То исчезнет, то снова появляется в том же месте.

— Вам все понятно? — сестра приводит меня в чувство.

— Спасибо. В общих чертах.

— Вот и прекрасно. Все у нас с вами будет превосходно. Встречаемся в среду утром.

Возвращаюсь в приемную, спешу к окну заглянуть, что же там внизу. И глазам своим не верю. Вместо представлявшихся мне мрачных кладбищенских плит — залитый солнцем японский садик, живой миниатюрный водопад, цветы в расписных вазах, игрушечный мост через ручей и деревянная скамейка для двоих. И оттуда — звуки скрипки. Это внизу, на первом этаже, играет наша китаянка из оркестра. Меня увидела, улыбается. Живой? Живой. И сразу как-то отпустило, будто кто-то внутри поднял строй на пол тона выше.

 

С "шайбой" под ключицей, ловко врезанной моим маленьким кумиром, в среду ровно в десять я уже сижу в кресле, гадаю, какая из сестер возьмет меня под свою опеку. Линда? Та, что беседовала со мной накануне. Роберта или смуглая рослая Ванесса? С кошачьей осторожностью проскальзывает мимо с обворожительной улыбкой, будто в предвкушении десерта.

— Сейчас вами займусь.

То справа, то слева сигналят приборы на штативах, напоминают о себе. Наконец подошла, сменила перчатки.

— "Порт" хорошо поставлен. — Помазала вокруг, брызнула из баллончика чем-то холодным. — Готовы? Дышим глубоко. Раз, два... — ловко воткнула в "шайбу" иглу с короткой трубкой. Набрала две пробирки крови, подключила капельницу, пощелкала на мониторе. — Отдыхайте. Сеанс продлится четыре с половиной часа. Хотите чипсы? Что-нибудь пить? Кола, спрайт, соки?

— И пиво.

Смеется.

— Вы откуда? Как давно здесь?

И дальше — по привычному мне списку, без сюрпризов: нравится ли жить в Америке, как переношу летнюю жару, сколько детей, внуков. Может, подумал, когда их принимают на работу, выбирают из тех, кто умеет так сладко улыбаться.

Похоже, здесь все рады моему приходу. Вот древняя старушка выглянула из-под одеяла. Заждалась. Вернулся блудный сын. В кресле рядом с ней — натурщица для Модильяни. Розовый шрам диадемой украшает белую, будто из гипса, головку. Но глаза! Они еще смеются. Женщина слева протягивает мне руку. Не узнаешь? Еще недавно играли вместе в квартете. Какая-то бабушка протягивает запечатанный аппетитный сэндвич. Если не успел позавтракать — подкрепись!

Даже не верится. Может, все это происходит не со мной? Просто разыгрывается кем-то поставленный спектакль, или идет съемка сериала, где режиссер влюблен в своих героев.

Проходит час, другой — никаких неприятных ощущений. Под мелодичный пересвист мониторов то проваливаюсь в короткий сон, плыву куда-то с Брюсом, то глазею по сторонам, раздумывая, какую роль мне суждено сыграть на этой сцене. Но вот уже сигнал об окончании сеанса, и милая Ванесса, проходя мимо, оставляет на столике увесистый пакет, что-то в черном чехле с ремнем. Не награда ли за мое терпение? Любопытствуя, заглядываю внутрь. Какой-то прибор с намотанной на него длинной трубкой. На экране крупными буквами надпись full, 102 m/l и более мелкими внизу: infusion pump Z-800.

Ванесса сменила перчатки, подошла.

— Это мне? — спрашиваю.

— Вам разве Линда не объяснила? Насос дозирует подачу препарата в течение сорока шести часов. Нельзя отключать, снимать даже в ночное время. Если будут какие-то неполадки, сразу нам звоните. Встретимся в пятницу в двенадцать.

Улыбается, будто еще доигрывает, но в голосе усталость как после пятого или шестого дубля. Оно и простительно. Конец смены. Я все еще стою с этой коробкой, камнем повисшей у меня на шее. Представляю себе, как тонкая трубка, которой к ней привязан, ночью станет удавкой, или, того хуже, случиться какая-то поломка, и по ней вместо препарата пойдет воздух, так уже было... “В пятницу приходите... Снимут...” Еще надо дожить.

Вот так всегда, только настроишься на мажорный лад, тут же что-то и подсунут. Проснулся среди ночи, слышу, мой приборчик хрипит под самым ухом. Трубка вокруг шеи в три кольца, видно во сне крутился. Потом уже не мог уснуть, боялся снова попасть в силки. Утром — новые сюрпризы: во рту все воспалилось, течет из носа как из крана, в голове пожар. Полез в холодильник — обжигает, будто в морозный день на рыбалке голыми руками выгребаю лед из лунки. А тут еще это ежеминутное въедливое "вж-ж-ик, вж-ж-ик", будто рашпилем по нервам. Кажется, не дотяну до нового свидания. Несколько раз намеревался даже выключить эту штуку, но не решился. Да и хотелось, если откровенно, оставаться для девочек героем.

И все же не удержался, красноречиво описал свои страдания Ванессе. Она успокоила: все привыкают, трудно бывает первое время. Обещала поговорить с врачом, возможно, что-то будут менять после первой пробы. Сняла прибор, улыбнулась.

— Пока гуляйте, отдыхайте. Мы будем без вас скучать.

Через две недели спешу на новое свидание. Увы. Ванесса меня не замечает, занята лысым толстяком, едва вмещающимся в кресле. Кто-то будто переписал сценарий, чувствую, сняли с главной роли. Моя напарница уже не молодая, не вдохновляет, не спешит ко мне по первому зову, все время отвлекается, звонит куда-то. Подойдет, выдавит из себя подобие улыбки и сразу, будто вспомнив, что морщины ее не красят, становится серьезной. Вот они, мои шестимесячные будни! Предупредила: сеанс сегодня будет короче, чем обычно. Анализ крови показал дефицит железа, а белые шарики можно пересчитать по пальцам… Ну вот, дождался!

Откуда-то слышится собачий лай. По коридору шествует целая свора, будто на цирковое представление. В шляпках, в цветных жилетках, в вязаных сапожках. Лохматый щенок кладет голову мне на колени, смотрит влюбленными глазами.

Ванесса, наконец, распрощалась с толстяком, подошла.

— Это наши волонтеры. — Треплет щенка за уши. — Приводят к нам каждую неделю. Не забывают.

Хотел сказать ей что-нибудь приятное, удержать возле себя подольше, но тут сразу в нескольких местах запели мониторы, и она убежала.

Не заметил, как уснул. Вижу, будто стою с инструментом у самой рампы, свет бьет в глаза, а внизу, в пустой оркестровой яме, только скамейка для двоих. Что-то играю, но не слышно звуков. Очнулся — Ванесса рядом.

— Не думайте, что мы о вас забыли. — В глазах тревога. — Я говорила с врачом. Он уменьшил дозу почти вдвое, кое-что отменил. Больше нельзя. — И вдруг берет меня за руку. — Как себя чувствуете? Вы не скрывайте. Обо всех изменениях мы должны знать, чтобы вовремя реагировать.

Зачем нам все знать, что происходит там, за кулисами, пока мы еще на сцене доигрываем кем-то придуманные роли, стараемся не замечать, что зритель уже покидает зал, все повторяем и повторяем заученные слова и жесты.

— Я ничего. Все хорошо. Просто приснилось, что выпал за борт.

Подумала, наверное, со мной что-то не в порядке, а я просто доигрываю еще не до конца прочитанную роль.

— Все о’кей?..

В левом плече проснулся муравейник. Боль в груди. В ушах будто морской прибой…

 

Все мы, кому не повезло, плывем как бы по кругу. Рули заклинило. Штормит. Но теплится надежда удержаться на плаву, когда с тобою рядом Ванесса, Эми, Брюс.

Надо верить!  

 

 

Саванна, Джорджия

 

 

 

 

 

 

 

 

К списку номеров журнала «ЗАРУБЕЖНЫЕ ЗАДВОРКИ» | К содержанию номера