АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Людмила Шарга

Я - и есть мои стихи. Стихотворения

 

МИМОЛЁТНЫЕ  СТИХИ

 

Что бы кто ни говорил там,
но Господь меня простил,
этих улиц лабиринты
на ладонях расчертив.
Я хожу по ним, вздыхая –
просто кругом голова –
и становятся стихами
эта палая листва,
это дышащее море,
эти стылые пески,
и, поющие зимою
песни юга, маяки:
«За морями-берегами есть такие острова…»
Но становятся стихами
мимолётные слова,
что летят легко и мимо
откровеньем новых книг.
Я от них неотделима.
Я давно одно из них,
что летит себе, вздыхая,
средь словесной чепухи…
Я не прячусь за стихами,
я – и есть мои стихи.

 

*

Читаю пригородный поезд,
как будто  утреннюю повесть,
в ней лики, личики и лица,
в ней пахнут яблоки корицей,
в ней всё  –   от корки и до корки,
едва ли доберусь до сути,
но осознанье будет горьким  –
как подобает книге судеб.
В ней ветхим кружевом застелен
изгиб старинного комода,
и тонкий запах иммортелей,
что всё сильнее год от года,
и летний полдень тих и ласков,
и я...
Да полно,
я ли это?
Стрекоз неистовая пляска.
Июль.
Жара.
Макушка лета.
И дальний пруд, заросший тиной,
и близкий взгляд, быльём поросший,
и капли солнца в паутине,
и тополиная пороша...
Но обрывается внезапно
любой сюжет на этом свете,
лишь остаётся тонкий запах
неувядающих соцветий.
Всё дальше поезд змейкой узкой,
всё ближе туча грозовая...
А иммортели я по-русски
бессмертниками называю.

 

*

И снова снится сон,
где я бегу
с уже привычной болью в средостенье,
мелькают чьи-то тени на снегу,
а я…
Я не отбрасываю тени.

Там – за спиной – заснежены леса,
здесь – на плечах – ладони листопада…
Родные лица, словно образа,
и свет родимых окон – как лампада.
Вот детская кроватка у стены,
у изголовья – сломанное кресло…
Всё это было царствием земным,
а нынче стало царствием небесным.
За ширмой слева – мамина кровать,
печальный ангел на стене – над нею.
Здесь больно жить,
здесь больно умирать,
но расставаться во сто крат больнее.
На сотни вёрст такая тишина,
и в свете лунном зеркало дымится,
здесь боль моя давно погребена,
но продолжает,
продолжает сниться.
И всякий раз, из дома уходя,
я знаю, что вернусь сюда за светом,
и ветер капли зимнего дождя
отряхивает с обнажённых веток…

 

***

Давай говорить о городе,
который  нас ждёт и любит,
там глупые птицы – голуби,
там разные птицы – люди.
Давай говорить об улицах,
что счёт свой ведут от моря,
а море – оно волнуется
и пирсы седые моет.
Давай вспоминать о двориках –
обители капитанов,
о пристани всех затворников
в тени вековых платанов.
Ах, жить бы с тоскою вечною
под их кружевною сенью,
встречаться у моря вечером,
и в церкви – по воскресеньям,
и под молодыми липами
надежды растить и холить...
Вот только для жизни выпала
война да время лихое.
Но в этом смертельном холоде,
где стало кровавым солнце,
мы вспомним о вечном городе,
и этим с тобой спасёмся.

 

ОСЕННЕЕ  МЕЧТАТЕЛЬНОЕ

 

Нам бы жить у моря Красного,
где вода синее синего,
вот была бы жизнь прекрасная,
кругосветно-апельсинная.
А потом у моря Жёлтого,
где гнездится цапля белая,
раскрывая зонтик шёлковый,
созерцать малину спелую.
Если выпало в империях
задыхаться от отчаянья,
знай, поди, к какому берегу
нам по осени причаливать.
Вот и тянет к морю Чёрному,
печь оладьи с ежевикою,
завести кота учёного
и русалку луноликую.
Мчатся золушки за принцами,
им успеть  бы до полуночи,
ну а нам пора в провинцию –
право-слово –  хватит умничать.
Заварю-ка кофе чёрного
и чего там… с ежевикою,
для тебя – кота учёного,
я – русалка луноликая.

 

ТАКОЕ  В  АВГУСТЕ  БЫВАЕТ

 

Такое в августе бывает:
фосфоресцирует вода,
и море дышит, остывая,
как будто что-то напевает,
и рядом падает звезда.
И ты кричишь: звезда упала!
А море – радужней опалов,
синей персидской бирюзы,
прозрачней ангельской слезы…
Такое в августе бывает,
по влажной коже свет стекает,
и ночь таинственно светла,
в ней наши бренные тела
давно часов не наблюдали…
Кем были мы и кем мы стали,
что обрели,
что потеряли.
Там время потеряло нас.
Оно ещё не начиналось,
и до его начала малость  –
падение звезды –
осталась.
А где-то вечность пронеслась.

 

ПАРУС  БЕЛЫЙ,

ПАРУС  АЛЫЙ…

 

Парус алый, парус белый…
Мне волна морская пела,
пела-пела, напевала,
за собою зазывала.
К берегам далёким южным,
в царство раковин жемчужных,
в край коралловых атоллов,
кольца хрупкие которых
розовеют на рассвете,
а над ними  южный ветер,
Южный Крест и южный Парус…
южной ночи звёздный гарус…

Море пенилось, кипело,
а волна всё пела, пела,
пела-пела, напевала…
В тех краях я не бывала.
Где-то ждёт далёкий берег,
на песчаных дюнах белых
ветер тонкий шлейф оставил,
след терялся,
таял,
таял.
Рядом россыпи ненужных
створок раковин жемчужных,
перламутр, под слоем пыли:
чьи-то сброшенные крылья.
Былью станет сказка чья-то.
А моя – хоть простовата,
сказкой пусть и остаётся,
трудно для себя поётся.
Парус алый,
парус белый,
мне волна морская пела.
Пела, пела, напевала,
я за нею уплывала…

 

МОРЕ  ОСТЫВАЛО  МЕДЛЕННО…

 

Море остывало нехотя.
Я раздумывала:  ехать ли?
Воздух утренний дрожал.
Ветер веял: поезжай.
От волнений приснопамятных
есть одно спасенье – маятник.
Ходит по морю волна,
и смываются – сполна
все сюжеты вечной повести,
чьи-то радости и горести,
– всё уносится волной.
Дышит море за спиной.
Остывает долго,
медленно.
Я изнаночными петлями
повесть новую свяжу,
всю изнанку покажу,
вдруг и вправду станет легче нам?
Где-то плачет птица певчая,
птицу иволгой зовут...
Справа бак, а слева ют.
Ну не мне тебе рассказывать,
как причины в узел связывать,
чтобы следствие – извне.
По кочующей волне
носит снасти корабельные…
Где-то рядом колыбельную
отпевают – не поют.
Слева бак – а справа ют,
слева грешник – справа праведник,
ходит-бродит вечный маятник,
называется –  волна.
Всё забудется сполна,
только лишь дойдёт до дна…

 

МОРЕ  ОСТАВЛЯЕТ  БЕРЕГА

 

На одесском побережье Черного моря

произошло довольно редкое

для наших мест явление:

море отошло от берега...

                       Из сводки новостей
*

Море оставляет берега,
и надежды им не оставляет.
Тихо лягут белые снега
там, где ветер в парусах гуляет,
и ломает волны на плечах
чёрный обнажившийся брекватер...
Может быть безмолвия печать
отодвинет судный час расплаты.
Крылья на изломанных камнях
сушат длинноносые бакланы,
и свечою на ветру маяк
в предрассветных теплится туманах.
Бьёт прибой волну о волнорез,
и свивает донные барханы…
но вороний грай летит окрест
там, где стаи чаячьи порхали.
И всё дальше море от земли,
лишь солёный ветер полон влаги,
и на дальнем рейде корабли
треплет как игрушки из бумаги,
и опять пускается в бега,
и мольбам о помощи не внемлет.
Море оставляет берега,
или боги оставляют Землю…

 

*

Двери настежь.
Вещи собраны,
и дописана тетрадь.
Вспоминай меня по-доброму,
если будешь вспоминать.
Не залётным приключением –
летом каждый смел и юн, –
сумасшедшую,
ничейную,
непутёвую – твою.
Ворожейку синекрылую
не кляни и не теряй,
тайну, что тебе открыла я,
никому не доверяй
Ты забудешь –
мне припомнится
свет твоих неярких звёзд,
у дороги за околицей
на семи ветрах погост.
Словно пеплом припорошены
придорожные кусты,
там, среди могил  заброшенных,
ни тщеты, ни суеты.
Холодок по краю катится,
разделяя навь и явь,
девочка в цветастом платьице
машет мне рукою…

я,
не боясь прослыть юродивой,
босиком иду на свет.
Есть такое чувство – родина,
даже если места нет…

 

КУКУШКА,  КУКУШКА…

 

Кукушка, кукушка,
скорее скажи,
когда же настанет
счастливая жизнь.
У Синего моря?
У Синей реки?
В саду, где на землю
летят лепестки…
Как долго  ещё ожидать твою весть?
Крушиною стыть
или вишнею цвесть?
Дрожащей прожилкой
резного листа,
пчелою, чья жизнь
коротка и проста?
В заброшенном  доме,
где нет ни души…
Когда она будет,
кукушка, скажи?
Кукушка, кукушка…
В ответ – тишина.
И только негромкая песня слышна,
и виден до боли родной поворот…
Скворцы суетятся,
и вишня цветёт.
И можно с обрыва спуститься к реке,
где столько следов на прибрежном песке.
Мои ли,
чужие…
Всё ближе вода.
Наверно уже не узнать никогда,
зачем на оставленный берег пришла.
А вслед мне доносится:
было… была.

 

НАС  ПОМНЯТ  СТАРЫЕ  ДВОРЫ

 

Нас помнят старые дворы…
Ты верь.
А главное – надейся.
Все параллельные миры
пересекаются в Одессе.
Все параллельные миры
пересекаются однажды,
меняя правила игры,
как курсы кораблей бумажных.
Меняя бренные тела,
как будто съёмные квартиры,
и неотложные дела
и ложные ориентиры.
Меняя местность и места,
галёрку в цирке – на арену,
лишь остаётся пустота
незыблемой и неизменной.
Для новых жизненных путей,
для перевоплощений новых
меняемся,
а к пустоте
привыкли, собственно, давно мы.
И снова в путь.
И снова в бой.
В былых боях поднаторевши,
всю жизнь сражаешься с собой,
беспомощным и постаревшим.
А может, всё ж передохнём,
чтобы совсем не передохнуть?
Перестираем всё бельё
и на ветру оставим сохнуть.
Чердачное окно открыв,
увидим кран, платан, качели,
все параллельные миры
и точку их пересечений.

 

СИНИЕ  СТИХИ

 

Летний вечер у дверей,
словно ангел – тих и светел,
далеко – за семь морей –
улетел бродяга-ветер.
Дремлет стая синих гор,
чуть прикрывшись облаками,
синий звёздный кот лакает
Млечного Пути простор.
В нём душа моя плывёт
и серебряною птицей
в море синее глядится,
и не верит звёздный кот,
что огромная луна
тоже стала тёмно-синей.
А душа пером гусиным
за конторкой –  у окна –
пишет синие стихи,
тешит синие чернила.
Сколько б слов ни обронила,
будут все стихи тихи.
Будет таять до зари
вечер летний,
синий вечер.
Кофе в чашку, шаль на плечи:
дышит осень у двери.

 

*

Удивительно тёплый ноябрь
этой осенью щедро отмерен,
не досказана сказка, но я
в продолженье –  по-прежнему –  верю.
Оттого что дожди в дневнике
всё идут и идут между строчек,
карандаш неподвластен руке,
и сбоит неразборчивый почерк.
Каллиграфия ранней поры
проливными дождями размыта,

и оборванных строчек костры
гасит время – безжалостный мытарь.
А казалось – любую – бери,
созидай свой мирок под часами,
до утра погаси фонари,
и туман назови парусами.
Ничего, что не видно ни зги,
всё туманное станет прозрачным,
а наскучат туманы  –  зажги
одинокий фонарик маячный.
Изменяя и сущность и суть,
намывается свет по крупицам.
Не его ли в стихи принесут
по весне перелётные птицы.
Где-то там, за оконным стеклом
прорастёт стихотворная завязь.
Скажешь: сколько воды утекло,
а стихи, как ни странно – остались. 

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера