АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Арутюнов

Вечно трава зелена. Стихотворения

* * *


Ещё бесснежен сумрак вековой,


А ты, до края чашу наливая,


Отчаливаешь в облачный конвой,


Где так вторична участь нулевая.


 


Заткнись и пей. Вторая соколом.


Тверди, мол, мир от смерти заслоняю,


Вобрав немолчный шелест за окном,


Пошатываясь между сном и явью…


 


Не пробуждайся. Молча, сиротей,


Размокшие талоны отоварив.


Оттиснут на сетчатке серый день,


И ранняя зима, и гром трамваев,


 


Когда твоя судьба чернее шпал,


Болезненнее плёток семихвостых,


Уместно вспомнить, как полжизни ждал


Чего-то запредельного, как воздух,


 


Но вымахнув почти на полтебя,


Как сивка перед горками крутыми,


Стоит октябрь, и паче бытия –


Предзимний взбрык унынья и гордыни.


 


* * *


Вот и накаркано столоверченье:


Мне, чьё сознанье – плакат,


Под покаянные звоны к вечерне,


Треск негасимых лампад.


В мире безумном, как страсть пиромана,


Катит судьба посолонь.


Там, где дружина моя пировала,


Тянет остывшей золой.


 


Ельник, дубняк ли, итог одинаков:


Спички, бензин, головня.


Год миновал в расточенье дензнаков.


Голо. До снега полдня.


В окна глядя, собираясь в собранье,


То же лелеешь в уме:


Ранние сумерки, осень сырая,


Будто бы плач обо мне.


 


Что же останется, малость какая –


Просека, россыпь опят?


Безблагодатность свою постигая,


Галочьи стаи вопят:


Жив ли, истаял, юдоль неизменна,


Как до тебя – целина.


Наперекор беснованью безмена


Вечно трава зелена.


 


Вечны – ты слышишь? – бордюрные камни,


Парша газонов и клумб,


Чьи кошельки, как зобы пеликаньи,


Норов задирист и глуп.


Пусть же душа твоя напрочь истлела –


Дух твой затем уцелел,


Чтобы, на миг показавшись из тлена,


Снова обрушиться в тлен.


 


* * *


Эта пыль картонажная, едкая хлорка в сортирах,


Оцинкованный тазик и тряпка засохшая в нём –


Наслаждайся, пацан. Это запах родимых затирок.


От него мы не раз неприятеля прочь шуганём.


 


Нам давно не в новинку сливные потёки на трубах.


Нас рожали на смерть подмосковные вечера.


Мы наследники тлена, последыши приисков рудных,


И душа голосит, в неминучее вовлечена,


 


Что и вправду пора, посреди копошенья заглохнув,


Затвердить наизусть – коли нет ничего, шикани:


Пропади в этой мгле между саун и автосалонов,


Подле платных парковок у моргов и бывших НИИ.


 


Это Родина пахнет – невинно, подмышечно, сонно,


И над нею смердят оккупантов клыки и резцы,


Потому что свежи и манящи бесплодные стогна


Вдоль заборов рифлёных и липкой апрельской грязцы.


 


* * *


Когда над крышами горит


Усталость ледяного плена,


И явь отсвечивает бледно


Меж Сцилл кровавых и Харибд,


На ржавых пиках арматур


Трепещет горизонта сажень,


Чтоб ветер, землю искусавший,


Аллеям слёзы промокнул,


 


Мне холодно в родном краю,


Протопленном с такой натугой,


Что ноздри забивает уголь


И злаки чахнут на корню.


Мне – холодно в краю родном,


Без мыслей, чувств, надежд, желаний,


Когда манит зрачок шерханий


На запасной аэродром,


 


Где хором дизели козлят,


Не помня, как весны хотели,


И март врывается в котельни,


Удушьем затыкая взгляд.


Что делать мне? Охолону


Под ликами канонов строгих,


Стадами блёклых новостроек,


Расписанных под хохлому.


 


И лишь густая синева,


Дымясь эффектом парниковым


Встаёт враспор, как в горле комом,


Самой собой осенена –


Одна, не пятясь, не юля,


По испохабленному праху


Внесёт прижизненную правку


Последним снегом февраля.


 


* * *


Враньё, что за юность вторую отдашь


Последнее, лишь бы не дать слабину.


Те годы изгадил нам Ельцин-алкаш,


От этой вины не отмыться ему.


 


Как нас убивали, тащили ко дну,


Как спиртом Рояль выжигали глаза,


Поди ж ты попробуй простить крикуну,


Что судьбы народные гнал на ловца.


 


Молились в церквах, чтоб избранник просох,


И жизнь пролетала почти без труда,


Но годы текли, как ножом о брусок,


И вместо рассвета плыла пестрота.


 


И пахли рассветы сплошной тошнотой,


Бесились уродцы в своём Эн-Ти-Ви,


А мы по грязи в Гудермес и Шатой,


А нам – первопутков дожди-октябри.


 


Вожди в лимузинах, а мы кое-как,


По муторной слякоти, в сорном дыму,


Лишь Тот, что над нами, и есть олигарх:


Цена нам известна Ему одному.


 


* * *


Не любуясь ничем – не собою, ни прошлым, ни прожитым,


Кое-как сознавая масштабы и сроки работ,


Над путями стоишь, проводами и гравийным крошевом,


И звенит, словно нимб, однодневной мошки хоровод.


 


Отчего ж не домой? Иль почудились некие трещины,


Где не надо им быть и не могут нигде и никак?


Но посадки шумят, и, друг с другом навек перекрещены,


Родники пробиваются в тёмных лесных родниках.


 


То, что будет всегда, то, что свято, и мило, и дорого,


По ходатайству бед, истекающих ржавой слюной,


В поднебесную гавань ракушечным корпусом торкнуто,


Словно ты отмолил и ручьи, и коллектор сливной,


 


И дренажной канавы заросшие ряской промоины,


И облезший, как череп, поросший травой бензобак –


Все они на земле этим шелестом скорбным отмолены


Под свистки электричек и вой одичалых собак.


 


МОЕМУ ДОНБАССУ


 


Прощаешь и содом, и запустенье,


Когда, истерзан бесконечным сном,


Недели две не в силах встать с постели,


Лежит январь, предсмертно невесом.


А день уже прибавился немного,


И, неба задымленного густей,


Скрипит заслонкой царствия дневного


Холодный свет зеркальных плоскостей.


 


И вдалеке, где отмели песчаней


Курантов, что фатально отстают,


Сквозь череду надежд и обещаний


Просвечивает некий абсолют.


И в дверь его уже не постучаться,


В сенях не снять вакульих черевик;


Гармония природы безучастна


К людским стадам и назначенью их.


 


Но чьей бы плотью дух не облекался,


В нём каждый атом вечно выжидал,


Когда отпавший примет, как лекарство,


Рябящего экрана высший дар


И тот язык, лепечущий суконно


Змеиные слова – «гноись, иовь»,


И колокол, подвешенный за горло,


Боднувший воздух и умолкший вновь.


 


* * *


Дмитрию Филиппову


 


Не могу осознать, а раз так, то, наверно, не надо мне,


Как сливают страну и как мёртвый над нею стою,


И на подиум входят литые самцы доминантные,


А другие в гробах возвращаются в землю свою.


 


И на этой земле, сухоснежьем едва припорошенной,


Штыковыми лопатами роют им скорбный альков,


И звенит в их манерках последней упрямой горошиной


То ли хруст мировой, то ли слышанный в детстве Тальков.


 


Не журись, пацаны, неизвестно, кому тут хреновее:


Вы-то вон, залегли аж до самого Судного дня.


Остающимся – память о том, что не стали героями,


Поменяться бы с вами местами… такая фигня…


 


За три выстрела взводных, овальный портретик на мраморе,


За гвардейскую ленту венка, что от хмари промок,


Оловянную кружку со ста милосердными граммами,


Поменялся бы с вами и я, если только бы мог.


 


* * *


До каденций ли ражих, мажорных,


Если стелется к славе Твоей


Эта осень, сухая, как шорох


Притворённых за летом дверей.


 


И без разницы, раньше иль позже


Вспоминать о минувшем тепле –


Подморозило, Господи Боже,


И воистину – слава Тебе.


 


Пионерски ничтожной речёвкой


Раздербаненный прет кавардак -


Побежалость листвы обреченной,


Хороводы ее во дворах,


 


И одно ощущение крепнет,


И один лишь пейзаж и видней -


Нескончаемый ветреный трепет,


Содрогание голых ветвей.


г. Москва

 

К списку номеров журнала «ДОН» | К содержанию номера