АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Раис Гималетдинов

Долгий путь к командиру. Рассказ

Сырой, промозглый ветер с Волги пронизывает до костей, пробираясь под телогрейки и комбинезоны. Как бы мы туго не затягивались ремнями, обжигающая поземка находит щелочки в нашей одежде и выдувает остатки тепла.

Мы – это молодые солдаты, курсанты учебного подразделения – стоим, нахохлившись, возле командной вышки. Сегодня ночью у нас стрельбы из боевых машин пехоты.
На полигоне, возле бронированных мастодонтов, мороз кажется еще жестче, злее, твердые армейские валенки нестерпимо жмут ноги, и от этого, холод еще более ощутимым.
– Вторая смена, на исходный рубеж бегом, марш! – хлесткая, как выстрел, команда нашего замкомвзвода, сержанта Тара, заставила нас, будущих наводчиков-операторов БМП, метнуться к боевым машинам, стоящим на дорожках для ведения стрельбы, которые называются танковой директрисой. Соскальзывая и ломая ногти, карабкаюсь по броне. Еще мгновение – ужом проскальзываю внутрь и занимаю место наводчика.
Мысли не успевают за руками. Так! Сначала нужно установить связь с командным пунктом. Штекер на шлемофоне лихорадочно вставляю в разъем на рации. В наушниках тут же появляется шипящий фон, в эфире сквозь трески и шумы слышно как комбат громко кого-то распекает.
Докладываю, что к бою готов. Одновременно соседние машины докладывают то же самое. А в это время мои руки производят независимо от меня доведенные до автоматизма действия.
Раз! – Пулеметная лента с патронами укладывается на гильзесборник. Два! – Нужно выключить горевший на башне фонарь, включить кнопку прицела в положение «ночь».
Передергиваю затвор. Правая рука цепляется за что-то острое, чувствуется, как потекла кровь. Ерунда! Теперь нужно отжать вот этот рычаг – клин затвора орудия плавно опускается и открывается зев казенной части орудия. Молниеносно снимаю со стопоров орудие, башню машины и облегченно перевожу дух. Только на мгновение!
Сквозь скрежет и скрипы в наушниках раздается команда комбата: «Первая, вторая, третья машины, – вперед!»
Все. Возникает странное ощущение, что я – это не я, а какой-то другой, а я с удивлением наблюдаю за ним.
Машины, заревев, окутавшись в чадный дым несгоревшего дизельного топлива, рванули к рубежу открытия огня, обозначенного мерцающими огнями.
Механик умело ведет машину, постепенно увеличивая скорость. Напряжение растет, сердце от волнения готово выскочить наружу.
Приникаю глазами к окуляру прицела, руки плавно ведут штурвал механизма поворота, электродвигатель привода чутко отзывается вжиканием на малейшее отклонение наводки.
Все! Готово! В перекрестии прицела поднялась мишень танка. В ночном положении прицела все видится как под водой, в зеленовато-синих сумерках.
Кричу через ларингофон, затянутый под подбородком, механику: «Короткая остановка!»
Машина останавливается и замирает как вкопанная.
Мелькает странная мысль: «если бы не налобник на шлемофоне – то синяк готов!»
Осторожно подвожу перекрестье на прицеле к мишени, затем  едва уловимым движением устанавливаю визир и нажимаю кнопку пуска.
Из ствола пулемета полыхает огонь, разноцветные строчки трассирующих пуль прошивают ночную завесу полигона, устремляясь к тускло освещенным мишеням. В гильзесборник со звоном посыпались, горячие, пахнущие порохом гильзы.
Машина вновь в своем стремительном беге к поднимающимся мишеням.
Теперь – фанерные фигуры стоящих в полный рост противников. Аккуратно выкашиваю их очередью, подсветка их гаснет, значит – завалил.
Вот рубеж прекращения огня. Поднимаю орудие наверх, разряжаю пулемет, докладываю.
– Первая, вторая, третья машины на исходный рубеж! – слышу в наушниках голос моего командира, сержанта Тара, и вдруг он, совсем не по уставу, добавляет: – Вторая машина, ты молодец!
Вторая машина – это я. Сердце мое ликует и поет, значит, все мишени сбиты, уничтожены, повержены.
Какое это было счастье – получить одобрение от сдержанного, скупого на похвалу нашего замкомвзвода, сержанта Тара. Мы, молодые солдаты, новобранцы, смотрели на него с восхищением. Он знал и умел все. Мы его боялись и обожествляли одновременно. Шла война в Афганистане, наша учебка готовила часть солдат для выполнения интернационального долга. Сержант всегда повторял: хотите там выжить – изучайте военное дело по-настоящему.
И мы изучали – долго проводили время на стадионах, натирали ноги в кровь на полевых выходах, падали от изнеможения после изматывающих кроссов и марш-бросков.
И еще наш сержант требовал от нас молодцеватой выправки, которую он нам прививал на изнурительных занятиях по строевой подготовке, после чего ноги гудели от впечатывания сапог в асфальт плаца.
Короче, сержант был для нас образцом для подражания и мы его обожали. Форма на нем сидела как влитая и мы в своих мешковатых шинелях рядом с ним выглядели даже немного нелепо.
Он был заботливым, как отец, суровым, но любящим, мы знали, что на учениях, и во время стрельб и в нарядах мы всегда будем сменены, накормлены и согреты.
И, наверное, каждый солдат из нашего взвода не задумываясь отдал бы за него жизнь.
Он был почти как киношный командир, высокий, красивый, плечистый. Мы знали, что он наш земляк, у нас полвзвода были земляками, но это не давало нам никакой поблажки – командир всегда держал дистанцию. И, вообще, он держался с нами суховато – никаких душевных разглагольствований и сантиментов – только служба.
Однажды, после очередных стрельб, меня прямо с полигона увезли в госпиталь. Моя гражданская ангина не выдержала тягот суровой армейской жизни. Вердикт военного хирурга был однозначен – под скальпель!
Операция была долгой и болезненной. И почему-то кровотечение долго не прекращалось.
Военный врач, майор, поручил всем по очереди держать у меня на месте удаленных миндалин пинцеты с ватными тампонами. И они, находящиеся на излечении солдаты, и старослужащие, и молодые, русские и украинцы, казахи и прибалты беспрекословно, заботливо и долго реанимировали меня.
Зашел в палату, а вернее ввалился, как медведь, в трещавшем на плечах халате мой командир, сержант Тар.
Наша рота вернулась с полигона, завершив зачетные стрельбы, и после разгрузки машин мой замкомвзвода поспешил ко мне.
Увидев мое довольно кислое состояние, он крякнул, сменив очередного моего дежурного, сел напротив меня, осторожно приложив тампоны к моим ранам.
От него пахло морозом, соляркой, железом и порохом. Вдруг от чувств, нахлынувших от такого отношения ко мне, я почувствовал себя таким маленьким и беззащитным, как в детстве, когда меня больного мама поила, горячим молоком с медом.
В тот момент у меня стало пощипывать в носу, и предательски увлажнились глаза.
Шмыгнув носом, я робко, снизу вверх, посмотрел на своего грозного командира. 
Оказывается, я никогда близко не видел его глаз.
Они были серыми, внимательными и серьезными, а в глубине его зрачков я явственно заметил теплый, добрый огонек.
– Ничего, земляк, пробьемся, – подбодрил меня сержант. К завершению учебки будешь у меня летать как трассер!
Такая присказка была у всех командиров в нашей части.
Помню, я глуповато и криво улыбнулся в ответ и хлюпающим голосом пробормотал что-то невнятное.
– Молчи и выздоравливай! – он встал, потряс мою вялую руку, окинул взглядом смотревших на нас солдат, добавил:
– Заботьтесь о нем! – и вышел.
Я долго искал тебя, командир. Прошло очень много лет, но тебя я вспоминал часто. Чаще всего воспоминания накатывали на меня, когда я слушал песню Макаревича «Костер», которую ты так здорово пел под гитару, и под праздник Дня защитника Отечества, когда я перебирал свои армейские фотографии.
Однажды нашел сайт «Ищу сослуживца», сделал запрос, но в ответ – молчание.
А нашел тебя случайно. Как-то пришлось мне побывать на конференции в одном из дальних районов республики. Слово дали хозяевам, и среди выступающих прозвучала фамилия – Тар.
Согласитесь, фамилия довольно редкая и у меня естественно возникла мысль в перерыве подойти к нему и разузнать, не напал ли я на след того, которого давно и безуспешно ищу.
Оказалось, что так оно и есть: он – родственник моего командира, тот живет совсем неподалеку и, более того, дал номер его телефона.
С вполне объяснимым волнением набираю номер на телефоне. Долгое молчание. Я готовлю слова для приветствия, но звучит отбой. Набираю еще раз и вдруг слышу чужой, невнятный голос. Я кричу в трубку, я представляюсь, но мне кажется, что меня не слышат или не понимают.
Наконец-то, после длительной паузы, на том конце прозвучало: – «Я вспомнил тебя, приезжай!» – и назвал адрес.
Позже, сколько бы я потом ни пытался позвонить, меня встречала пустая и равнодушная телефонная тишина.
Но у меня был адрес, и я решил не отступать и во что бы то ни было повидать своего командира. 
К этой встрече я начал готовиться основательно. А именно: я решил сделать модель боевой машины пехоты, на которой проходил службу в учебке. Пришлось дважды съездить к военкомату, где на постаменте стоит эта бронированная техника и снять с нее размеры. Модель делал долго, тщательно. Для нее я использовал жесть от банки из-под топленого масла. Складки на этой жести удачно подогнал под оребрение на силовом отсеке двигателя.
Скрупулезно, до мелочи старался передать на моем изделии все детали внешних обводов, оружия и трансмиссии. Запаянные швы получились на жести добротными, убедительными, как заводская сварка.
Катки выточил на станке из эбонита, гусеницы сделал из прорезиненного зубчатого ремня своего старого автомобиля.
После чего все изделие покрыл зеленой эмалью из баллончика. Когда эмаль высохла, написал латексом бортовой номер, установил антенну, придирчиво оглядел всю работу и остался доволен.
Хороша! Классная получилась вещица! Моделька уютно расположилась у меня на ладони, весь контур машины, весь его стремительный силуэт вызывал внушительный, почтительный трепет и уважение. Кажется, еще миг – и она сейчас рванется в атаку, в упоительную и грозную стихию боя.
Пыльная окраина рабочего поселка. Было видно, что когда-то он был зажиточным и процветающим, а ныне, увы, безнадежно увядал.
Мальчишка-абориген привел меня по извилистым улочкам к некрашеному палисаду, заросшему сиренью и дикой грушей.
Испытывал ли я в этот момент волнение? Безусловно. Ведь, войдя сейчас в эту садовую калитку, я увижу и обниму своего командира, окунусь в армейскую юность, такую прекрасную и безвозвратно ушедшую.
– А ведь дядя Витя теперь… – начал, было, мой проводник, но я его не слушал.
Рассчитавшись за его труды брелоком, снятым со связки автомобильных ключей, сделанным из отполированной автомобильной гильзы, я решительно толкнул калитку.
Сразу же в глаза бросилась неприглядность и неухоженность хозяйства: буйство бурьяна и полыни, серый покосившийся забор, унылый домик, стоявший в глубине сада. Подспудно мелькнула мысль: туда ли я попал?
Вспомнился педант сержант, требующий от нас во всем безупречного, безукоризненного порядка, могущий устроить нагоняй даже за косо повешенное полотенце.
Я тут же прогнал от себя все сомнения: мало ли что в жизни может быть. 
Дорожка сделала поворот и под старой, раскидистой яблоней я увидел потемневший от времени и непогоды столик, обитый потрескавшейся клеенкой.
За этим, врытым в землю столиком, сидел человек. Лица его мне не было видно, только серебристая его голова мерно покачивалась в такт дыханию.
Ничто не нарушало тишины и покоя: ни дуновение ветерка, ни щебетание птиц в ветвях, ни стрекотание насекомых в траве. На столике, сплошь усеянном окурками, лежали надкусанные яблоки, на обрывке газеты – начатая бутылка водки и несколько стаканов. В полном безмолвии я стоял перед ним, потом, через минуту, осторожно кашлянул.
Мой визави прервал свой неглубокий и тревожный сон, вздрогнул, медленно и тяжело поднял свою голову, открыл воспаленные глаза. На меня глядело опухшее, совершенно почерневшее от запоя лицо седого как лунь старика. Дряблые щеки, прожилки под глазами, недельная щетина, всклоченные волосы, не новая рубашка – все это мне было чуждо и не знакомо. Но глаза, глаза… Глаза еще не утратили своего блеска.
Это были глаза моего командира Виктора Тара. Сомнений не было.
– Здравствуй, командир, проглотив в пересохшем горле горький комок, хрипло сказал я. В ответ он попытался привстать, что-то живое проблеснуло у него в глазах, было видно, как отчаянно работал у него рассудок, пытаясь сквозь хмельной и мутный туман поймать какую-то мысль, что-то вспомнить. Он протянул ко мне руку и вновь обессилено рухнул на лавочку.
Все. Сознание померкло. Он вновь вернулся в цепкие объятия пьяного угара.
Правую руку он неловко положил возле своей головы, тыльной стороной наверх. С жалкой и растерянной улыбкой он опять погрузился в сон. На руке синеватыми буквами была выколота надпись «Кряж». Именно так называлась наша учебная дивизия.
С щемящим чувством скорби и боли я стоял возле него, вглядываясь в его знакомые и не знакомые черты. Тоскливо и одиноко было в тот момент у меня на душе.
Осторожно, стараясь его не разбудить, я повернул его ладонь и вложил туда модель изготовленной для него машины.
Посмотрев в последний раз на него, я, не оглядываясь, быстро зашагал к выходу. Стараясь не скрипеть, тихонько притянул садовую калитку.
Я знал, что дверь в прошлое закрываю за собой навсегда.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера