АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Валерий Петков

Шурочка. Каток. Рассказы

ШУРОЧКА

 

Со мной учился в одной группе. Звали Саша, Саня. Кудри, волосы тёмно-русые, нос картошечкой примостился на улыбчивом лице. Среднего роста. Кривоногий, косолапил заметно. Поэтому научился шить брюки сам, портным не доверял.

Курил много, красиво, аппетитно. Проснётся, руку под подушку, достанет пачку, сигаретку вытянет, зажигалкой – щёлк, пару затяжек сделает. С наслаждением. Потом глаза открывает.

Синие, как небо зимой над бухтой Нагаева, в родном Магадане.

Хотелось присесть и вместе с ним насладиться хорошей сигаретой.

Зажигалки коллекционировал. Купит сам или подарят, знали его увлечение, приносили. Разберёт до винтика, потом соберёт. Вызнает секрет. Только скажет: «Вот это экземпляр неплохой». Попользуется и в коллекцию. Набор отвёрточек был, всякие металлические приспособы для такой работы. Как у часовых дел мастера.

Аккуратист большой.

Раз в месяц мы сдавали кровь в Республиканской станции переливания крови. Выгода была очевидной: кормили вкусным обедом. Стакан чёрного кагора наливали, настоящего, ароматного, густого. Как кровь из вены.

Полагалось. Считали – так кровь скорее восстановится.

Кроме дня сдачи два выходных по справке.

Платили двадцать три рубля семьдесят копеек за четыреста пятьдесят миллилитров крови. Раз в месяц.

Это было хорошее подспорье к стипендии.

Как-то занятия пропустили, проспали дружно и на лекции не пошли. Что делать? Решили – кровь сдавать. Сидим в белом, бахилы, маски. Ждём, когда запустят. Переполох пошёл, Саньку куда-то увели. В прямом смысле – «под белые ручки».

Мы сдали кровь. Ждём, ждём, а его всё нет.

Спросили у сестрички.

– На прямое переливание забрали.

Ждать не стали. Вернулись в общагу. Винца купили, спешим кровь восстановить. Лёгкость такая приятная. И мысли светлые. Всё путём.

Вечер уже, темнеть начало. Шум, тарарам возле общежития, как будто табор под окнами остановился.

Смотрим – такси нараспашку. Санька наш, какой-то мужчина с ним, моложавый, кульки, пакеты в руках. В обнимку. Видно – весёлые оба.

Ничего особенного вроде, но любопытно. Хотя Санька и на «КамАЗе» однажды вернулся под утро, и на аварийке «Газовой».

В кафе «Лира» познакомился с хорошими людьми, так получилось. Привёз в общагу шесть человек друзей на горбатом «Запорожце».

Коммуникабельный был человек, хотя и не многословный.

И вот двое этих весёлых мужчин в расцвете лет и сил вваливаются в комнату, и мы узнаём, что Санька привёз в гости счастливого папу, юного отца маленькой девочки, дочки.

Жена его при родах потеряла много крови и через аппарат прямого переливания, «аппарат Боброва», ей вводили Санькину кровь. Группа первая, резус отрицательный. Очень редкая группа, как и сам Санька.

«По Саньке и шапка», как шутили общажные острословы.

– Мама и ребёнок чувствуют себя нормально! – смеялся и плакал счастливый отец. – Мы теперь пожизненные родственники.

– А ты-то как, Саня? – пытали мы осунувшегося однокашника.

– Привезли меня на каталке. Голову поворачиваю. Женщина за ширмочкой, только лицо. Мучается. Синяя уже. Едва дышит. Отвернулся, глаза закрыл, молчу. Страшно стало за неё. Тихо уплываю, вот думаю, как он подкрадывается. Пи…ц. Про себя думаю. Потом едва сил хватило со стола сползти! Показалось, что литра два из меня качнули. Пару стаканов порченой осталось. И счас я рухну. Первый раз такое.

Он улыбался, мы все смеялись и разливали вино в гранёные стаканы. Закуски было полно.

Утром ушли на лекции.

Коля, так звали отца маленькой девочки Шурочки, прожил у нас неделю. Они ходили с Санькой вдвоём, в обнимку, к телефону-автомату, в магазин и обратно. Потом бродили по коридорам допоздна. Обнимутся, как братья, и поют весёлые песни.

Никто им не сказал ни слова в упрек.

Роженицу поехали забирать многие. А мы – всей комнатой. С цветами. Санька галстук надел, рубаху белую. Торжественно.

Стоят они с мамочкой в обнимку и плачут. 

А мы улыбаемся.

Вспоминаю и думаю: «Как там Шурочка? Где она теперь?»

Санька ушёл рано, полтинник ему не исполнился.

В родном Магадане.

У меня есть его фотография. Чёрно-белая.

Курит, в майке, на кухне, дома. Облокотился и улыбается, прямо в объектив.

 

КАТОК

             

                Каток мне нравился. До него было несколько остановок. Я ездил на каток один. Желающих составить мне компанию не нашлось.

                Автобус петлял по району, потом двигался вдоль «Шанхая». Когда-то здесь добывали щебень. Потом в карьере настроили хибар, «нахаловка» разрослась до размеров посёлка.

                Это был опасный, криминальный район, в который можно войти, но не всегда выйти.

                Автобус ходил редко.

Пока я добирался до катка, наступала ночь.

                Со всех сторон спешили на каток группы детей и взрослых.

                Каток был виден издалека. В середине настоящей, морозной зимы был каток.

Там играла музыка, по кругу катились группы на коньках, было морозно. Клубы пара над толпой.

С краю небольшая будка, «кафе». Булочка и кофе с молоком. Бурая жидкость. Горячая, приятно держать в озябших руках гранёный стакан.

                Мне нравился этот ритуал. А ещё нравилось – разогнавшись, влететь в сугроб на краю катка.

                Кто-то на «дутышах», кто-то, заложив руки за спину, плавно скользил, словно это были соревнования в беге.

                Смех, шум, фонари яркие висят сверху.

                Всё время тяжким грузом нависал момент, когда надо было возвращаться назад. Одному, у края бандитского района, ждать автобус.

                Это омрачало праздник, который сверкал на катке, и я заранее готовил себя к тому, что неизбежно надо возвращаться.

                Мысль пойти пешком примерно три остановки даже не возникала, потому что пришлось бы идти через «Шанхай».

                Время было позднее, машины не ездили. Я стоял у края, «Шанхай» затаился в чёрной темноте котлована, подсвеченный снегом у края тропинок, между кособоких домишек. Ярко светила луна. Воздух был наэлектризован морозом и опасностью.

                Казалось, вот сейчас из тени выйдет мрачная фигура, бандит прячет лицо в поднятом воротнике, криво улыбается, белая фикса пускает смертельный лучик мне в лицо.

                Я холодел от этой мысли, не задавал себе вопроса – зачем я нужен этому рецидивисту, и замерзал, мысленно умоляя, не знаю кого, чтобы поскорее приехал автобус.

                Я вижу, как с противоположной стороны медленно, на скользкой дороге, едет самосвал.

                Его странное появление ещё нагоняет на меня ужас и ввергает в состояние столбняка.

                В это время из «Шанхая» выбегает мужчина. Он спасается бегством. Это его надежда, и он ничего не видит вокруг. Во что бы то ни стало ему надо спастись.

Пальто нараспашку, шапка кое-как держится на затылке. Он машет руками, старается удержать равновесие на скользкой дорожке, слышно, как тяжело он дышит, белое облако пара над ним серебрится в лунной голубизне.

                Он бежит в мою сторону, наперерез самосвалу.

                Я забываю о холоде, заворожённо смотрю на самосвал и мужчину, понимаю, что вот сейчас они встретятся, но не могу закричать от оцепенения.

                Боковым зрением я вижу, что пустой самосвал уже не успевает затормозить, водитель видит бегущего, но тот не видит ничего, он сосредоточен полностью на желании не упасть, спастись.

                Я был уверен, что он не видел ни самосвала, ни меня. Что-то смертельно опасное заставило его спасаться бегством.

                Они сближаются неотвратимо, роковым стечением и оба, да и я тоже, никто из нас не в силах это изменить.

                Самосвал сбивает мужчину.

                Я вижу, что он отлетает от металлической балки бампера, словно мячик подпрыгивает несколько раз на скользкой дороге, каждый раз всё ниже, и вот он уже катится по обочине, нелепо взмахивает руками, застывает в позе куклы без опилок внутри, но внешне в объёме пальто. Ботинки слетают, падают в сугроб. Он лежит в шерстяных носках, пальто, на морозе, странно расслабленный. И молчит.

                Самосвал наконец-то останавливается почти рядом с ним. Косо, мордой в сугроб. Водитель распахивает дверцу, вылетает из кабины, встаёт на колени, наклоняется над лежащим.

                Подъезжает почти пустой автобус. Водитель автобуса косится влево через окошко,  равнодушно смотрит на происходящее. Автобус медленно трогается с места.

                Странная тишина, я ничего не слышу, оглох и, кажется, навсегда.

                Я сажусь на заднее сиденье, поворачиваюсь, жадно смотрю на дорогу. На страшную пантомиму за окном. Она уезжает от меня, человек на пологом льду уменьшается. Потом его заслоняет перекошенный самосвал, но вскоре и он принимает игрушечные размеры.

Я часто смотрю это «кино» без звуков. Как режиссёр воспоминаний, но и как участник фильма.

Почему мы все там оказались тогда?

К списку номеров журнала «ОСОБНЯК» | К содержанию номера