АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Елена Зейферт

Время - потомственный плотник. Стихи

Молчание

 

Тихий пасечник, соты твои пусты, как сады,

сиротея, просишь ещё немного родства.

Семена сухих губ превращаются в глиняные слова,

колосятся трещинами, шепчут — воды, воды,

 

но, увы, умирают, хоть сразу им пить даёшь.

Символ глиняных сотов в ладонях уже невесом.

Ты лишён дара речи. А клёны цветут кругом

и взахлёб хвалят нежный воздух, весенний дождь.

 

А в твоём сознанье зима, удушье, беда.

На молочном снегу ворох жёлтых умерших пчёл —

оболочки слов, ты их создал, понежил, прочёл

и, увидев их смерть, навсегда отпустил в холода.

 

Бросить соты пустые — решает пальцев суд!

Лучше выменять их на блага или продать с лотка.

Но кто скажет, что глина на языке не сладка?

Слаще мёда, когда к кадыку подступает зуд.

 

Пусть молчит, сколько может, униженная гортань.

Новых рек не услышать, пока запрещает снег.

Но дождёшься рождения — слово живое у рта,

словно чёрточка боли, даст наконец побег.

 

 

Творчество

 

Назову тебя Тютчев. Светлый каменный лес

разделяет тебя и меня в погожие дни —

ты даруешь мне много имён, существ, и небес,

и худых корней, авось приживутся они.

 

Я в тебя не верю. А имя тебе даю!

Ты стихов не диктуешь, не являешься в срок.

Только — слышишь? — кто-то в моём захудалом раю

начинает песнь, как крошечный кувырок.

 

Я тебя только слышу — это вопрос границ.

Замолкаю, чтоб собственным звуком тебя не спугнуть,

и в ушко иголки протягиваю гранит,

и из слов, как звёзд, слагаю свой Млечный Путь.

 

Ты легонько отталкиваешь — мол, пора, пора…

И плывёшь, одиночка, на новых моих стихах —

между тылом бумаги и острием пера,

в моём горле, моих ушах и моих глазах.

 

Я уже не боюсь, что на город падут снега.

Тютчев, где твоя новая заводь? У чьих камышей?

У тебя иногда нет арфы, у меня — ушей,

но потеря ненужного нам с тобой дорога.

 

 

Слова

 

Владелец лавочки у самой мостовой

льняные ткани дарит без остатка

и длинной спичкой, словно ватой сладкой,

колдует над голодною Москвой.

 

Ему слова нисколько не нужны —

свои стихи внутри себя он слышит.

Слова таятся, как в глубокой нише, —

тряпичный образ молодой луны.

 

И будто кто-то бьёт его под дых

и жмёт ладони крепкими руками,

когда слова он ищет для других

и говорит телесными стихами.

 

 

 

Ангелы вещей

 

Ангел коры

 

Он — за старой корой дерева.

Держит пальчик на губах — не тронь меня,

я молодая кора,

жизнь дерева.

 

Ангел дождевой бочки

 

Мотылёк

на поверхности зеленоватой воды.

Ведь утонет! Беру его на ладонь.

 

Ах, да это не мотылёк,

а ангел!

Крохотный.

С крыльями за спиной, в мокрой ризе.

 

Хочу унести это диво с собой,

но ангел вспархивает с руки

и с размаху ныряет в бочку.

 

В ужасе за него наклоняюсь к мутной воде.

Со дна бочки идёт лёгкий ровный свет.

 

Ангел лепестка

 

Лепесток сам себе ангел.

 

Ангел рукописи

 

Если рукопись стала книгой,

значит, у неё был ангел.

 

Ангел семян

 

Ангел семян невидим.

Это ветер.

 

Ангел города

 

Город ещё скрежещет, смеётся, дышит смрадом,

а ангел тихонько заглядывает в окошки

и считает спящих жителей.

 

Ангел колокола, закопанного в землю

 

Колокол, не печалься.

Тебя ищут,

чтобы стать твоим звуком.

 

 

 

***

 

У ангелов на локонах кристаллы.

Ты всё — снежок, ловец, бросок и мокрые ладони,

морская соль слепящего сегодня;

они — мир малый.

 

Стань ангелом незрячим.

Смотри, не видя, внутрь себя; как голос,

ищи пространство. А свой внешний холод

верни горячим.

 

В том, что рассмотришь, — обитай. И радуй

простым безумством очевидца.

Снежки и ангелы — отцы и дети радуг,

а ты — в себе самом частица.

 

 

***

 

Мы живём в одно время в одном городе.

Но эскизы моих строений

для тебя невидимы,

а мои улицы слишком гулки,

чтобы ты, окружённый музыкой, как воздухом,

ступил на их тротуары.

Любитель тишины и парадоксов,

ты допускаешь в свой город

только музыку,

властительнее которой я ничего и никого не знаю.

И прячешься от меня

за чертежами быта,

а я вижу падающие тени на листах твоих черновиков —

стоят дома и костёлы,

шумят деревья,

снуют крохотные люди…

Я с удивлением узнаю среди них себя —

женщина бежит без оглядки,

растрепав волосы, теряя одежду,

пересекает границы бумажного пространства

и исчезает.

Ты задумчиво продолжаешь писать, не замечая потери.

Музыка, неуверенно сопровождавшая это бегство,

превращается в тишину.

Я в городском парке.

Тебя нет, и мне уже не страшно.

Моя архитектура утратила звучание.

Но разве твоя музыка её не слышит?

Я доказываю себе, что я дома,

но окрестности мне кажутся незнакомыми.

Знакомы лишь твои губы и руки.

Значит, я в твоём городе.

Накинь на меня одежду.

Или я стала музыкой?

 

 

***

 

Оброните меня на сильном ветру во тьму —

стану кротким цветком, зелёным слухом полей.

А зерно умирает, чтобы не быть одному.

А зерно расправляет, как ангел, крылья в земле.

 

Оказаться внутри цветка и принять его —

ты и Бог, и послушница, и уснувший язык.

Человеческим зёрнам не уловить родство,

песню прикосновений рук и лозы,

 

но дано стать ухом — в нежном теле цветка,

или в талом снеге, или в слиянии рек.

Слыша зов, растекаться паводком языка,

разрешённой речью закрытых прозрачных век.

 

 

***

 

Время — потомственный плотник, мастер лодочных дел.

Рубит, снимает лишку… «Не плотников ли Он сын?»

Тешет из сердцевины, из самого сердца людей.

Шьёт осторожные лодки, суда нездешней красы.

 

Люди кричат и стонут, лодками быть не хотят.

Люди не понимают, о чём говорят топоры.

Им не к лицу деревянный и просмолённый наряд,

Но под килем снуют уже спины блестящих рыб.

 

Люди голову прячут — Господи, не меня!

«Больно!» — кричат и плачут, но не уходят ко дну.

Время ведёт обтёску от вершины к корням —

Рыбьими тушками лодок легче в вечность нырнуть.

 

Лодочки — загляденье! Их принимает река.

Новых брёвен и досок времени хватит сполна.

…А мужская рука его, словно воздух, легка,

Если ему подвластны жаворонок и весна.

К списку номеров журнала «УРАЛ» | К содержанию номера