АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Юлия Баткилина

Руины храмов. Стихотворения




СОВЕТЫ БЫВАЛОГО



Бесконечные тропы темны и полны зверей.

Потому никогда не радуйся, не старей,

не проси у соседей снега

взаймы зимой,

да не суйся без оберега

к себе домой…

в смысле это… носи перчатки и руки мой

и от холода дверь захлопывай поскорей.

На охоте совсем не холодно одному.

Рассветает, река во льду, берега в дыму.

Не бояться врагов. Не завидовать никому.

И любить – уж кого пригреешь в своем дому.





***



Он зверски скучает по тем временам, когда к порогу его приходила большая вода. Он шепчет: «А помнишь?». Она отвечает «Да».

Он хочет сминать миры, выпекать века, но есть у него очаг да ее рука. Творец отставной, он покурит еще в закат, и скажет: «Скрипим пока». И, словно в награду, у сердца и дотемна на кухоньке тесной останется с ним она, поставит неспешно чайник, нальет вина и тихо промолвит: «На». Чтоб стало и лето, и лыко ему в строку, чтоб смог он не видеть снов и гонять тоску. И верить, что будет дело ему, когда опять запоет вода.





ЕГО МОЛИТВА



И несут паруса корабли, что уйдут ко дну, и бредут по дороге те, кто уйдет во мрак. Тосковал я о многих, видел тебя одну, и когда я пойду отсюда — то тоже так. Все на свете когда-то высыплется трухой, зацветает любой колодец, фонтан любой. Все слыхали, а я не слушаю, я глухой, мне достаточно видеть сон с молодой тобой.

И когда времена закончатся – вот дела,

И тогда я в одно поверю, что ты была,

Что ты будешь, когда закончится небосвод,

что ты будешь, когда с небес и луна сойдет.

А что я сумасшедший парень, упрямый черт –

Это ты и тогда сказала. На то расчет.





О СТРАННОМ ПАРНЕ




Он говорил и смеялся, мол, главное – сметь,

Пускай и в царстве теней.

Он был такой – он заговаривал белую смерть

И становился черней.

Кто с ней поет, умирает – хотя бы на треть,

И тяжелеет их шаг.

Он был такой, что выходили мы посмотреть

И забывали дышать.

И ничего – эта муть, белесоватый овал

Да под глазами круги.

Он заговаривал гибель, он с ней танцевал,

Освобождая других.

Он говорил, мол, придут – не открывайте окон,

Он нарушал же, наверно, какой-то закон…

Он был и пел – неспроста,

И нам осталось, оста…

А он теперь далеко.





***



Не остановишься в поле, не снимешь лат,

Потому что на свете войн – воюй не хочу.

Это было ясно, как шоколад.

Когда тебе рассказали, что ты крылат,

Ты не пошел к врачу.

Тем, кто стал постепенно сильнее на два крыла,

Тем, кто не хотел подстригать перо,

Кому эта правда важнее добра и зла,

Кому мерещится небо из всех палат,

Кто почти здоров,

Им остается только разбежка по полосе,

Да полынное злое небо, где ждут в строю.

Тут тебе станет ясно во всей красе:

Это такая глупая фишка – не быть, как все,

Когда все поют!

И вот когда твое небо хлынуло в кровь, горча,

А на свете – все так же мутно, война-война.

Ты же сразу понял, хотя молчал,

Тебе сказали: «Ты в чешуе, не страшись меча.

Такова цена».





***



И вот так вот бывает. Молишься: «Судия!» –

А ответит Вотан.

Я не верю, что эта кожа была моя

Мой выползок – вот он.

Он лежит, и уже к нему подступают мхи,

А земля – сырая.

Эти сумерки белоглазые так тихи,

Ни конца, ни края.



Там, как в детстве, затопит комнаты Рождество,

Ни тоски, ни гнева.

Мишурой серебро зимы оплетает ствол

Мирового древа.





СНЫ О СЕВЕРЕ




Выключи музыку. Панику – пересиль,

Это непросто, но…

Белка бежит по дереву Иггдрасиль,

Небо черным-черно.

Не отводя глаза, на него гляди,

Может быть, ты не Один – но не один.



Видеть и знать – вот это ли не судьба,

Прочее ерунда.

Полнится шумом бешеный автобан,

Сумерками – вода.

Дышит во мраке море, а в море – змей.

Он замыкает кольца, и ты – посмей.



Смейся, смелей, а большего – не проси.

Большее – до поры.

Ветви полощет дерево Иггдрасиль,

Нижет свои миры.

Тянется ночь длинней, города – темней.

Белка бежит – от веток и до корней.

И ничего из этого, просто так.

Стекла морозит белая пустота…





***



Притяженье – по весу сродни перу,

А по сути – разбег литосферных плит.

Это глупое сердце мое болит,

Это ребра под кожей трут.

Раскаленной песней под горло жмет,

Холодеет память моя чуть-чуть.

Я не знаю даже, чего хочу,

Но допью потемневший мед,

Эту горькую негу чужого сна…

Эту патоку ульев нездешних пчел,

И все книги, которые я прочел,

Представляются как одна.

На полнеба молнии так остры.

Ну и что, что ее закрыл?





МОЛИТВА НЕ О СЕБЕ



Я молюсь на четыре стороны света,

Не себе прошу – так услышь-ка.

Вот они что есть, господи, а что нету,

Им и песня – отрыжка.

И над ними небо, и над ними лето,

А как будто бы крышка.

Но это зов небесный в их жилах – жидкий,

И жидки тела их, боже.

Видимо, нет в них этакой нервной жилки,

Но и нету покоя тоже.

Разбазарь слова, раскидай пожитки –

А летать не сможешь.



Но ведь им же хочется, добрый благий,

Высоких костров да рассветной влаги,

Ну кто от желаний скроется?

И чтобы внизу – золотые крыши.

Но они дрожат, не летают выше,

И кровью зовут сукровицу.



И вот что ж они вечно с такими лицами,

Что не стукнутся в окна, в двери ли.

Ты же можешь, господи, сделай их птицами,

Чтоб они наконец поверили.





РУИНЫ ХРАМОВ




После смерти уходят в объятия белых рек,

В обветшалые капища, полные трын-травы.

Признавайся, что ты беспамятный древний грек,

Вот и хочется то ли выпить, а то ли выть.

После смерти плывут на лодке по темноте,

После смерти успей вычерпывать темноту,

А которые возвращаются рано – те

Вот как ты – над полынной крепостью на посту.

Только ветер – ладони легкие на виски,

Только ветер – уже ни горечи, ни тоски.

Что мешает идти по свету – ему отдай.

Вечно живы такие тленные города.

К списку номеров журнала «ЛИКБЕЗ» | К содержанию номера