АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Тамара Гончарова

Везучая Марьяна





Ондатра

Шла последняя Женькина школьная весна. Ледоход на реке прошёл в самом конце апреля, а в первые майские выходные на берег высыпал поселковый народ: и ребятня, и взрослые. Особенно много появилось рыбаков с большими сачками на длинных шестах — саками. Сейчас настало самое время половить рыбку в не очень прозрачной вешней воде, когда рыба ничего не видит вокруг себя и легко попадает в сачок. Младшие братья Женьки — заядлые рыболовы — тоже сняли с чердака сак и с утра отправились на реку, прихватив ведёрко. Навязалась в рыбаки с ними и старшая сестра. Они решили пойти выше по течению, за посёлок, где можно было, никому не мешая, вволю порыбачить. По сырой дорожке добрались до кустарника, нижнюю часть которого скрыла река. Рыбаков не было видно, кроме двух орудовавших сеткой подвыпивших в честь Первомая местных мужичков. В ведре у них трепыхались серебристые сорожки и краснопёрые окуни, ерши, даже одна щука выгибала упругое тело, разевая зубастую пасть. «Будет что и вечером поджарить, и на завтра засолить»,— с лёгкой завистью подумалось Женьке. Старший из братьев тоже поспешил зачерпнуть сачком речной воды. Вытянув сетку с двумя рыбёшками, он вдруг вскрикнул: «Ой, смотрите — крыса!» А это, потревоженная сачками и напуганная, выскочила на берег ондатра, заметалась по земле между двумя группами людей — ребятами и взрослыми рыбаками. И в воду вернуться боялась — оттуда её только что спугнули. Тогда она, помогая себе длинным уплощённым хвостом, побежала в единственную свободную сторону — к кустам. Переливался на солнце красивый мех шкурки, блестели чёрные глаза. И в мужиках вдруг взыграл охотничий азарт, бросились они в погоню за ондатрой, топая по грязи здоровущими кирзовыми сапогами. Эх, зря выбрался зверёк на берег, передвигался-то он по земле совсем неуклюже! Это в воде ондатра плавала как торпеда, а здесь догнали её, уставшую и неповоротливую, быстро. Догнали и, за неимением под рукой других орудий охоты, начали сапогами сорок третьего размера пинать — то один, то другой, то с правой ноги, то с левой, то в бок, то в голову! Много ли зверьку размером тельца с кошку надо... Всю зиму спасала она вместе с семейством — для тех же рыбаков! — рыбу от замора, проделывая отдушины во льду. И вот, подхваченная и унесённая полой водой, не вернётся больше в родную хатку. Лежит на тропинке, возле ещё не отцветшего куста вербы, затоптанная сапожищами, грязным обмякшим комочком. И не отражается в потухших глазах уже ничего: ни майского солнца, ни голубого неба. А вспотевшие, с красными лицами, отдувающиеся, как после тяжёлой работы, то ли рыбаки, то ли охотники вернулись к сачку. Испуганные ребята, волоча за собою сак, поспешили уйти с места гибели ондатры. Возвращались молча, перед глазами у них стояла только что пережитая сцена.

Женька уехала из дома сразу после окончания школы и больше в посёлке не бывала, так как родные оттуда переехали тоже. А не так давно встретила теперь уже Евгения Ивановна бывшую одноклассницу. Еле узнав друг друга, зашли в кафе, разговорились, вспомнили школу, знакомые места. Рассказала Евгения Ивановна о цветном сне, который ей настойчиво снился уже несколько раз. Будто вышла она на высокий берег реки своего детства, а её-то и нет! Те же крутые берега с сотами стрижиных гнёзд, а вот вместо глубокого, бегучего потока воды — дно. И по всему бывшему руслу — кустарник и густая, высотой в рост человека, трава. А через неё к другому берегу ведёт плотно утоптанная тропинка. Идут по ней люди — там, где плавали лодки и катера. «Помнишь, даже и теплоход «Михаил Лермонтов» ходил когда-то?» А землячка в ответ: «Так ты прямо экстрасенс настоящий! Ведь реки-то в том месте, у посёлка, давно нет! Ушла — туда, где протока раньше была, а в старом русле даже и ручейка не осталось. Как будто обиделась река за что-то на нас».


Встреча

Иногда по понедельникам вечером я смотрю по телевизору передачу о розыске родных и друзей. Куда только не забрасывали русских людей все войны, все перевороты, перестройки и передряги, случившиеся в ушедшем двадцатом веке в России! И какие судьбы их ожидали, что только не пришлось им пережить, что перенести! Кто-то смог выдержать, выстоять, кому-то не было суждено дожить до наших дней. А кто дожил, те тоже получили полной мерой...

Вот и недавно в очередной передаче ведущий рассказывал о судьбе молоденькой девчонки Клавы, угнанной во время войны на работы в Германию. Попала она на ферму какой-то немецкой баронессы, где кормили остарбайтеров жиденькой похлёбкой из брюквы, а работать заставляли по шестнадцать часов. Встретила там Клава пленного француза, которого звали Поль. Он был чуть постарше и так полюбил её, что не смог забыть и за шестьдесят пять прошедших с того времени лет. После Победы, по возвращении домой, она попала в наш концлагерь, который был ничем не лучше фашистского. Но девушка выжила и там. Освободившись после смерти Сталина, работала на стройке, вышла замуж. Но муж пил и пьяный бил её, из-за этого у неё случился выкидыш, а больше уже детей не было. А она всё терпела, она всю жизнь терпела, как её прабабушки, бабушки и мать: «Жена да убоится мужа своего!» Но наконец однажды муж, как всегда пьяный, умудрился утонуть в соседней речушке, которая и глубиной-то была воробью по колено. Недаром в народе говорят: «Пьяному море по колени, а лужа по уши!» Освободившись от семейного «счастья», она осталась одна, вся насквозь больная, с грошовой пенсией. И родни у неё никого уже не осталось. А восьмидесятипятилетний француз Поль, прослышав у себя там, во Франции, от кого-то о передаче «Жди меня», с её помощью нашёл-таки свою давнюю любовь — Клаву — и приехал в Россию. Передача устроила им встречу в телестудии. Клавдия, когда ей сообщили, что ищет её тот самый Поль из её юности, обрадовавшись, согласилась приехать. И вот камера показывает их встречу. Хорошо одетый, высокий, правда сутулый, седой господин ждёт, когда к нему подведут возлюбленную его молодости — шестнадцатилетнюю голубоглазую, улыбчивую, несмотря ни на что, дивчину. Он с видимым нетерпением всматривается в сторону входа в зал. Смотрит и не замечает, что она-то уже рядом, что его взгляд уже скользнул по ней. Но снова и снова глядит он в сторону входа. А Клавдия, теперь уже добавившая к своим шестнадцати-то годам ещё шестьдесят пять таких тяжких, голодных и холодных лагерных и похожих на них послелагерных лет старуха, протягивает к нему руки, чтобы обнять. Худые руки со старческими пятнами, с искривлёнными ревматизмом пальцами. Смотрит на него теперь уже выгоревшими, пепельными, а не голубыми глазами, улыбается почти беззубым ртом с морщинистыми губами. И всё лицо её — тоже сплошная сетка морщин, каждая из которых вобрала в себя годы и годы её восьмидесятилетней жизни. Но до господина доходит наконец, что вот эта древняя, в не новом, но выглаженном платье, старушка перед ним — с трясущейся головой — и есть та его пухлогубая Клава! Чтó здесь причиной — те же самые шестьдесят пять лет, хотя и вполне благополучной, послевоенной жизни в его Франции или всё же старческие болезни, не избежал которых и он? Но господин отшатнулся, отпрянул, обеими ладонями отталкивая от себя эту старуху. У меня — не знаю, как у других телезрителей,— при виде этой сцены защемило сердце... А она тоже никогда не забывала свою юность, своего Поля, его нежные слова и ласковые руки! Клавдия, уже наивно надеявшаяся, что хоть в оставшееся время судьба подарит ей немножечко, хотя бы чуть-чуть, спокойных, неголодных, безбедных дней рядом с ним,— она ещё не поняла. Не поняла, что ничего этого не будет. Ничего. Совсем. Никогда. Как никогда не вернуть свою юность.

И я нажала на кнопку пульта и выключила телевизор. Ну не могла я, не хотела смотреть, как рушатся все надежды этой одетой в поношенное платье, ничего, кроме бед и тяжёлой работы с самой юности, не видевшей, доброго слова не слышавшей старой русской женщины. И мне вспомнился рассказ моей знакомой, одинокой сорокалетней соседки, о том, как она пыталась найти себе мужа с помощью службы знакомств. Списавшись с мужчиной и договорившись о месте встречи — кафе в центре города,— она приехала туда. Приехала вовремя, но полчаса ожидала, когда появится её кавалер. К ней так никто и не подошёл. Уже уходя, она вдруг заметила, что кто-то выглядывает из-за угла здания. Заглянув из любопытства за этот угол, увидела убегающего со всех ног мужчину. Наверное, он тоже ожидал увидеть не сорокалетнюю даму, а девочку лет шестнадцати. Но этот хотя и схитрил, хотя и спрятался за углом, а потом сбежал, всё же не расписывал, как Поль, в письме и не рассказывал на всю Россию в телестудии, как он до сих пор безумно любит Клавдию. Ведь это Поль, когда увидел её,— вдруг оттолкнул, лишая последней, искоркой блеснувшей в её жизни надежды... Я думаю, что он просто продолжал помнить и любить и её, и свою молодость! А молодость, как известно, не вечна.

Но ведь я же выключила телевизор и не досмотрела передачу до конца! Может быть, встреча Клавдии и Поля закончилась всё-таки совсем иначе? Так же, как у нас в Красноярске, куда бывший советский солдат привёз в 2006 году из Германии возлюбленную, встреченную им в мае 1945-го. Может, всё-таки встреча Клавдии и Поля закончилась по-другому? А?


Везучая Марьяна

«Кому нужны венички, хорошие венички? Покупайте венички!» — слышался детский голосок на улице. Редкие в это время — полдень жаркого августовского дня — прохожие с улыбкой оглядывались на русоволосую девочку лет девяти. Она сидела у палисадника дома, стоявшего на главной улице посёлка, а перед ней на картонке ровным рядком разложены были маленькие, аккуратно связанные берёзовые венички. Девочка жила здесь же, в этом доме, и те из прохожих, кто знал её, спрашивали: «Яна, а ты сама вяжешь веники-то?» «Продавщица» утвердительно кивала головой и снова предлагала: «Возьмите венички, хорошие венички!» Прохожие в ответ улыбались и шли дальше, принимая слова девочки за детскую игру. Яна сидела здесь уже давно, целых полдня, но никто так и не купил ни единого веника. А она очень старательно вязала их вчера — весь вечер — из берёзовых веток, оставшихся от больших веников, которые заготавливали её мать и старшая сестра. Их, как всегда, в самом начале августа привезли вместе с сеном из леса. Девочка устала, ей хотелось пить, да она ещё и не обедала. Расстроенная, со слезами на глазах, собрав в охапку свой «товар», она отправилась домой. Её встретила старшая сестра: «Ты что, и вправду хотела их продать?» — «Я в кино хочу, а мама мне денег не даёт, говорит, что нет».— «Так ведь сейчас уже все навязали своих веников, больших. А твои кому нужны, игрушечные? Ни подмести, ни в бане попариться»,— убеждала рассудительная старшая сестра. Янка обедала, а в голове прочно укладывался первый, пусть и неудачный, пусть ещё и по-детски сформулированный, опыт «предпринимательства». Запоминался, как она потом, много позже, рассказывала, урок: «Продавать нужно то, что требуется покупателям, а не то, что ты можешь предложить».

Марьяна выросла, получила профессию, правда, не связанную с торговлей, вышла замуж и растила дочку. Получила она от своего предприятия квартиру, хотя и малогабаритную; частью подкопила, частью заняла денег на «Жигули», выхлопотала участок под дачу. А время шло такое, что буквально всё надо было не просто покупать, а доставать: и что повкуснее из продуктов, и что покрасивее из одежды и обуви — и для себя, и для ребёнка. Всё было дефицитом. А как достанешь, если ты сама ничего не можешь предложить взамен, так сказать, «дашь на дашь» — работала-то Марьяна мастером в ДОКе. А тут ещё постоянно перед глазами стоял пример свекрови, трудившейся всю жизнь продавцом — то в продуктовом магазине, то в овощном ларьке. Там на законных основаниях существовали и усушка, и утруска, и вообще масса способов получить хорошую добавку к небольшой зарплате продавца.

И вот ведь как бывает иногда: казалось, жизнь Марьяны движется по проторённой, хорошо накатанной колее — дом, работа, семья,— и никаких перемен уже не предвидится. Но нет, оказывается, всё ещё было впереди. Решилась Марьяна, проработав больше десяти лет на должности мастера, уйти из ДОКа и стать ученицей продавца. Натерпелась, конечно, и подстроенных недостач, и других неприятностей, но осталась работать в торговле. Добывала для семьи все блага практически она одна — муж спокойно прятался от жизни за спиной жены, как раньше за родительскими спинами. А когда всё у них стало «как у людей» — в смысле машины, дачи, гаража,— Марьяна вдруг обнаружила, что мужа, с которым прожила уже довольно много лет, она совсем не любит и не любила никогда. Проявилось то, в чём не хотела признаться даже себе и что долго держала где-то в глубине души: она к нему абсолютно равнодушна. Да что говорить, она уже и в постель-то ложилась с ним, чуть не скрипя зубами. Красавицей Марьяну не назовёшь, хотя обладала она стройной, с тонкой талией, фигурой, правильными чертами лица. И вниманием мужчин обижена не была, что-то в ней их привлекало — может быть, уверенность в себе. Муж сначала думал, что у неё кто-то появился на стороне, ревновал, устраивал скандалы, даже пытался выслеживать. Закончилось тем, что Марьяна ушла от него в никуда — просто перебралась с дочкой в соседний городок, где их пустила на квартиру родственница, уехавшая на три года на Север. Дела с разводом муж всячески затягивал, приезжал к ним с дочкой с огромными букетами цветов, уговаривал. А однажды предложил: «Ну раз уж ты не хочешь, чтобы я был тебе мужем, давай я буду любовником!» Марьяна выставила его вместе с букетом за дверь. Уходя, он пригрозил: «Ну, ты ещё пожалеешь!» И угрозу свою выполнил, даже и перевыполнил. Оказалось, что ни к даче, ни к машине, ни к гаражу Марьяна отношения не имеет, ведь они были куплены на имя свёкра, как ветерана войны. И неважно, что она до сих пор всё ещё выплачивала долг за машину. Единственное, что досталось ей с дочерью, это половина квартиры. Разменяв её и получив комнату в квартире с подселением, Марьяна начала жизнь заново, чуть не с чистого листа. Через какое-то время вышла замуж за сослуживца, родила ему сына, но что-то снова пошли нелады в их молодой семье. Видно, опять поторопилась она с замужеством, как и в прошлый раз, когда выскочила замуж в восемнадцать лет, не разобравшись в своих чувствах. И теперь уже с двумя детьми, осталась Марьяна без мужа. Шло уже перестроечное время, и коллектив огромного гастронома, где она работала, приватизировал его. Потом разделились, на базе гастронома, как грибы, выросли кооперативы, из них — фирмы. Хозяевами одной из таких фирм стали Марьяна с одним из коллег — Вадимом. Ему тоже было под сорок, как и ей, но до сих пор ещё ходил он в холостяках. Какое-то время они были просто коллегами, а потом... Как говорится, «ты вдова, и я вдовец»... И поняла, поверила Марьяна, что нашла наконец свою любовь, своё счастье, хоть и к сорока годам, что больше ей ничего и никого в жизни не надо. Они были неразлучны и дома, и на работе, и на отдыхе, и в гостях, на зависть всем окружающим. Переехали в купленный Марьяной трёхэтажный коттедж, выкупили вторую комнату в двухкомнатной квартире с подселением, где стала жить вышедшая замуж дочь Марьяны — голубоглазая, светловолосая Саша. Целых десять счастливых лет отпустила судьба Марьяне.

Она и не заметила, как они пролетели, эти десять незабываемых лет... У дочери родилась своя дочка, подрос и сын Марьяны. Вадим во всём помогал ей с детьми, заботился о них, но всё чаще и чаще стал говорить ей, что ему очень хочется своих: «Хочу своим ребятишкам сопли вытирать». Однажды даже и расплакался. А ей подходило уже под пятьдесят, уже и внучка училась в третьем классе...

И вот как-то Марьяна ушла с работы рано, сославшись на какую-то причину. А когда Вадим приехал домой, увидел празднично накрытый стол, на нём хрустальные рюмки, дорогой коньяк, всякие вкусности в тарелках красивого сервиза, а за столом свою жену и гостью — женщину лет под тридцать, Елену. Вадим её хорошо знал — это была симпатичная подчинённая Марьяны. Недавно разведясь с мужем, она жила одна, детей у неё не было. «По какой причине гуляем? Новый год только через полмесяца»,— удивился хозяин. «Сейчас узнаешь!» — как-то невесело улыбнулась Марьяна. И когда он присел к ним, она подняла рюмку и объявила: «Давайте выпьем за тебя и твою будущую жену! Вот она!» Над столом повисла странная тишина — такого не ожидал никто. Вадим растерянно опустил на стол рюмку, а у внезапно покрасневшей гостьи заблестели глаза. Марьяна, как будто ничего не замечая, спокойно объяснила, почему она так решила. И хотя смущённый Вадим пытался спорить, что-то доказывать, на следующий день Марьяна собрала его вещи и отвезла к Елене. Вроде бы в шутку, но с серьёзным выражением лица она произнесла: «Вот тебе от меня подарок к наступающему Новому году! — и добавила: — А после праздника ищи себе новую работу!» Она, конечно, давно уже заметила, что разведённая женщина никогда не упускала случая обратить на себя внимание Вадима: то хохотала громче всех над его шуткой, то старалась пройти мимо него чуть ли не в притирку, если рядом не было Марьяны. И какой же мужчина не обратит внимания на подобные ухищрения молодой бойкой женщины? Марьяна не стала ждать развития событий, а наоборот, ускорила их сама. Скандалов на этот раз никаких не было, бывшие супруги продолжали работать вместе, Вадим заходил иногда в гости. В положенное время у них с Еленой родилась дочь, а потом и сын. Ну а что творилось в душе Марьяны, она не открывала никому, только быстро похудела и стала молчаливой.

А вскоре, как всегда нежданно, к ней в дом заявилась беда. Дочь Саша работала, как и мать, в торговле и заканчивала торговый же институт. Однажды после очередного экзамена, когда она возвращалась домой, налетела на неё на бешеной скорости иномарка. Саша выжила, но врачи собирали её буквально по косточкам. Целый год пробыла дочь Марьяны в коме, потом пришла всё же в себя. И когда поняла, что с ней произошло, с ней случился инфаркт, её парализовало. Марьяна забрала из больницы дочь к себе домой, возила её то в Новосибирск на очень дорогостоящую операцию, то к бабкам, то в санаторий, наняла ей сиделку, влезла в долги. И так целых шесть тяжёлых лет. Беспомощная, неподвижная — даже пальцами пошевелить не могла, только веками! — оказалась дочь Марьяны нужна лишь ей одной. За всё это время зять навестил свою жену считанные разы, зато успел четырежды жениться. Дочь его и Саши, начиная с третьего класса, не успевала привыкать к новым «мамам», запоминать их имена. Когда она уже училась в девятом классе, её настоящей, родной, когда-то улыбчивой и ласковой мамы не стало.

На похороны собрались родные, все подруги, все бывшие одноклассницы дочери, сослуживцы Марьяны. Конечно, пришёл и помогал Вадим. Женщины на поминках шептались о том, что был он один, без жены, которая все годы почему-то люто ревновала мужа к Марьяне. И Марьяна, услышав всё же шепотки, ответила: «Так, наверное, на роду мне было написано — расстаться с Вадимом. Видно, там, наверху, кто-то знал, что я буду нужна доченьке. И я сделала для неё всё, что могла, что было в моих силах, а может быть, и больше». И как-то не приходила в голову безумно уставшей от несчастий и забот Марьяне простая мысль: «Если Он такой Всезнающий и Всемогущий, почему не остановил на дороге ни её дочь, ни водителя этого «Ниссана», не уберёг от страшной беды? Почему?» Много сказано было добрых слов о покойной Саше и о её матери. Бывшая свекровь, мать Вадима, тоже приехавшая на похороны, негромко поделилась с соседками по столу на поминках: «А ведь Марьяна до сих пор любит моего сына, я точно знаю». Одна из женщин, знавшая историю Марьяны и Вадима, убеждённо призналась: «Я бы ни за что на свете не отдала своего мужа вот так просто какой-то другой женщине!» Другая поддержала: «А я бы никогда не поверила этой истории, если бы она не происходила на моих глазах!» Кто-то из соседок поддержал её, кто-то, задумавшись, промолчал.

Подруги Марьяны считали её везучей и завидовали ей. Ну конечно, хозяйке торговой фирмы и трёхэтажного коттеджа в элитном посёлке на окраине сибирского города да двух иномарок можно было завидовать. Но ведь смысл-то жизни состоит всё же не только в коттеджах и иномарках, наверное? Я знаю уже много лет и её, и семью — мужей, детей, внучку, и мне подумалось: «Господи, и где же она, эта женщина, в каком источнике черпает столько сил — и физических, а главное, душевных, чтобы всё выдержать и вынести? Где, в каком заповедном лесу, под каким волшебным дубом находится он, этот чистый родник? И дай же Бог, чтобы он никогда не иссякал на нашей земле, ведь нам так нужна его живая вода!»


В паспортном столе

Ася Лосева, молоденькая симпатичная женщина, приехала утром из своего посёлка в районный паспортный стол получать новый паспорт. Правда, теперь она была уже не Лосева, а Зайцева, потому что недавно вышла замуж и фамилию поменяла. Сначала ей не очень-то хотелось это делать — менять «солидную» родную фамилию на «всего лишь» Зайцеву. Но своего статного, доброго и весёлого мужа, на которого заглядывались все поселковые девчонки, она очень любила и потому быстро привыкла к новой фамилии. А вот её подруга Лена, до замужества бывшая Егоровой, долго не могла смириться с тем, что она теперь Колпакова. Ну прямо какая-то чуть ли не шутовская, как она думала, фамилия долго ещё смущала её. Вообще-то Лена была девушкой с юмором, и однажды ей в голову пришла интересная мысль: «А собственно, какая разница — что объегорить, что околпачить?! Так что это я сама себе голову морочу?» Посмеялась вместе с мужем и подругой и на этом успокоилась.

А Ася, сдав накануне в паспортный стол все нужные справки, фотографии и старый паспорт, сегодня должна была получить новый. Очередь была пока небольшая, люди продолжали подходить. А паспортистка в милицейских погонах начала вызывать граждан и вручать им молоткастые, серпастые книжицы. Все, кто ожидал своей очереди, стояли в узком коридоре с выкрашенными синей, почти чёрной, краской стенами. Так уж повелось у нас почти во всех казённых заведениях: и где только завхозы находили краску именно такого могильного цвета? От скуки люди беззлобно подшучивали над обладателями услышанных интересных фамилий. Может быть, никогда ранее не обращавшие особого внимания на происхождение своих имён и фамилий, они вдруг заинтересовались! Пошли за паспортом Безотечество, Безруких. Вот вызвали Брагина: «Видно, кто-то из ваших предков уважал этот напиток!» Пригласили Брежневу: «Ого! А вы не родня, случайно? Да вряд ли, если бы родня, она бы в Москве паспорт получала!» Кто-то отзывался, кто-то ещё не подошёл, их приглашали повторно. Паспортистка назвала очередного: «Гвоздь!» Никто не ответил, потому что сначала не поняли. Но когда она вызвала второй раз, и снова никто не отозвался, какой-то плечистый мужик весёлым баском ответил: «Забили!» Рассмеялись все, стоявшие вокруг. Пригласили Ларькина, и следом прозвучало: «Лермонтов!» Все сразу заоглядывались, желая увидеть человека, носящего такую знаменитую фамилию, но никто пока не прошёл за паспортом. И, после паузы, на повторное приглашение паспортистки всё тот же басок, но теперь уже без всякого веселья, произнёс: «Убили!» Как видно, хозяин этого голоса был начитанным человеком. И в коридоре, до этого шумном, так что паспортистка даже сделала замечание, вдруг стало совсем тихо. Но неожиданно открылась дверь соседнего кабинета, и оттуда выглянул милицейский капитан: «Кого убили?» — «Так Лермонтова убили, давно уже, следом за Пушкиным!» — как-то нерешительно произнёс мужчина. Капитан подумал, покачал головой: «Ну и шуточки у вас, как я погляжу!» — и захлопнул дверь. «Так это правда, а не шуточки!» — ответил в уже закрытую дверь обладатель баса. Вручение документов продолжалось, но шутить уже что-то никому не хотелось. А получать новый паспорт отправилась Ася Зайцева, бывшая Лосева, которую вызвали, хоть и с опозданием, следующей.


Сказка

Простыла, болит горло, температура за тридцать восемь, и я сижу в очереди к участковому врачу, а она опаздывает. Рядом женщина лет тридцати, ей надо подписать свидетельство о смерти матери.

Разговариваем, пока нет врача,— надо же как-то провести время до приёма. Женщина рассказывает, какая у неё хорошая мать была, как их с братом одна, без мужа, вырастила. «Вечно по две-три работы хватала, пока мы не подросли да не стали помогать. Вот и результат — совсем мало на пенсии пробыла. И болела недолго — сердце. Пока лежала больная, чтобы отвлечься, смотрела телевизионные сериалы. А тогда уже шла «Санта-Барбара». Бедная мама, видно, чувствовала, что ей недолго жить остаётся. Недавно она мне с грустью сказала: «Вот умру и не узнаю, с кем Сиси останется, с кем его дочь и сын, и вообще чем всё закончится». Наверное, по наивности она принимала все эти сериалы за чистую монету. Как-то, видно, не приходило ей в голову, что ведь это выдуманные истории. И вот вчера её не стало, а сейчас какая идёт — семидесятая серия?» — «Вроде бы». (Мне вспомнилось, что всего их 139!) «А мы ведь раньше-то совсем бедно жили,— продолжала женщина.— Перебивались, как говорится, с хлеба на квас, пока с братом профессии не получили. Так, может, потому маме и нравился этот американский «мыльный» сериал: и огромные коттеджи с богатой обстановкой, и наряды у героинь шикарные — меняли их по пять раз на день. И времени у них свободного уйма — на вторую и третью работу бежать не надо было. Настоящая, волшебная сказка для мамы, а сказки не только ведь детям нравятся. Раз уж не довелось пожить такой жизнью, так хоть кино о ней посмотреть!» Женщина замолчала, вытерла набежавшие слёзы, о чём-то задумалась. Потом вдруг неожиданно спросила: «А вы смотрите сериал? Мне-то в последнее время не до кино, конечно, было, не до телевизора. Правда, а с кем сейчас Сиси остался?»


«Армянское радио спросили...»


Сегодня праздник — 9 Мая. И заранее договорившись, две молодые семейные пары — Белоноговы и Кузнецовы — отправились отмечать его на берег местной речки, впадавшей неподалёку в Ангару. Они взяли с собой сумки с продуктами и своих детей — мальчиков трёх и пяти лет: пусть подышат свежим весенним воздухом! Светило солнышко, и майский денёк выдался ну просто как по заказу — тёплый и погожий. За посёлком спустились по крутому берегу на галечниковую речную отмель. На другом берегу неширокой речки карабкались по обрывистому склону к макушке горы сосны и кедрушки. Свежий ветерок из тайги, где долго ещё, до июня, лежать пластам не растаявшего рыхлого снега, покачивал кедровые ветки, перебирая их длинные иглы. Трава под деревьями была прошлогодняя, сухая, а молодая, зелёная, пробьётся в этих местах ещё не скоро. Но то тут, то там выглядывали из старой травы синие пушистые головки подснежников и цветки медуниц — таёжных первоцветов. Ребятишки тут же начали клянчить: «Пойдём за цветами! Ну пойдём!» Но дорогу преграждала река, а в ней, поверх льда, с шумом стремительно неслась вешняя вода, мутная и пенистая. В водоворотах она крутила сухие ветки, принесённые ручьями из тайги. Зимой, в сильные морозы, речушка промёрзла до самого дна, и лёд ещё и не собирался таять. Просто речка нашла себе русло между двух довольно высоких горушек, вёснами вбирая в себя все ручьи, бегущие с них, и несла их в Ангару. А вот мостика через неё не имелось, и за подснежниками на другой берег было не перебраться. Но зато на гальке, подальше от воды, мужчины разожгли костёр и усадили к нему на принесённые коряги ребятишек. Пацаны заворожённо смотрели на огонь, на постреливающие горящие ветки, на летящие в разные стороны искры. Видно, у современного человека, даже и в трёхлетнем возрасте, неосознанно проявляется древняя тяга к открытому огню — гены дают себя знать. Ане тоже хотелось вместе с сыном просто посидеть на этом берегу, послушать, как она всегда любила, бесконечный говор бегучей воды, потрескивание костра, весёлое цвиньканье синичек, обрадованных майским теплом. Но, поручив сыновей мужьям, всё же то и дело, на всякий случай, поглядывая на детей, их мамы приготавливали праздничный «стол». Накрыв куском клеёнки большой трухлявый пень, поставили по бутылке водки и вина, стопки, разложили закуску, какую смогли приготовить из того, что вырастили летом у себя в огороде да купили в орсовском магазине. Накормив сначала ребятишек и сунув им в руки конфет, позвали к импровизированному столу мужей. Те не заставили себя долго упрашивать, особенно Анин муж — Сергей Кузнецов. Отмечать День Победы он начал ещё накануне, у себя на работе в гараже, и сегодня ему было невтерпёж продолжить: «Ну наконец-то, что вы так долго копались?» Он быстро открыл бутылки, плеснул вина Кате и Ане, водки Алексею и себе: «Ну, за Победу!» — выпил свою стопку и тут же налил ещё. «Да куда ты торопишься? Закуси хоть, зачем спешить — ещё полдня впереди!» — попыталась остановить, придержать его жена. Её поддержала и Катя: «В кои-то веки выбрались на природу — ползимы в морозы дома просидели,— так побудем подольше, пусть дети кислородом подышат! Да и нам в нашей бухгалтерии в пыли бумажной надоело!» Но Сергея уже понесло. Бутылка с водкой как-то быстро опустела, за ней и бутылка с вином. Захмелевший Сергей останавливаться на достигнутом не желал, собрался идти за добавкой в магазин и потребовал у жены денег. Аня стала возражать, разговор пошёл на повышенных тонах. Вылазка на природу грозила превратиться в банальную пьянку со всеми её «прелестями» — ссорами и так далее. Настроение было испорчено. Погода тоже что-то начала меняться, потянуло холодным ветерком, солнце скрылось за наплывшими тучами, полетел вдруг мокрый снег, и все засобирались домой. Сергей уже не очень твёрдо стоял на ногах, но пытался всё-таки изображать из себя джентльмена Он взял сумку с посудой из рук, да только почему-то не у своей жены, а у Кати. Алексей же одной рукой подхватил сына, другой забрал у Сергея свой пакет, да ещё подставил согнутый локоть жене, чтобы ей удобнее было идти. Взбираться по скользкой, снова намокшей тропинке на крутой берег было так же трудно, как и спускаться. Аня поднималась за Катей и Алексеем следом, несла сынишку и сумку, смаргивая блестевшие на глазах у неё слёзы и еле сдерживаясь, чтобы не заплакать от обиды. А Сергей и сам-то, без всякой ноши, еле поднимался в гору, один раз даже и упал, поскользнувшись и грубо выругавшись. Но потом всё же обогнал всех — торопился в магазин, пока не закрыли. Значит, и вечер наверняка тоже будет испорчен, и половина ночи, пока муж не угомонится. Да ведь не только один этот — сегодняшний — вечер! Сколько их уже было — таких вот вечеров — за их пока ещё короткую семейную жизнь... И не хотелось думать, что же ожидает её с сыном дальше, хотя задуматься всё же надо было бы. Аня шла, и вспомнился ей кем-то когда-то рассказанный анекдот с уже длинной бородой из серии «Армянское радио спросили»... Так вот, армянскому радио задали вопрос: «Почему француженки носят туфли на шпильках, а русские женщины — на платформах?» (Тогда у нас носили обувь на платформах, а на шпильках ходили пока только московские модницы, до Сибири эта мода ещё не дошла.) Армянское радио объяснило: «Потому что француженку с одной стороны поддерживает законный муж, а с другой — любовник. Русская же баба на одной руке несёт грудного ребёнка, другой — тащит за шиворот пьяного мужа, а за её подол цепляются ещё двое детей. Вот ей и нужна обувь на платформе — для большей устойчивости». Пусть Катя и обувь на шпильках не носит, и не француженка вовсе, а самая что ни на есть обычная сибирячка, но её всё же можно смело назвать по-французски — Катрин. У неё (Аня это точно, как подруга, знала) даже и воздыхатель (мягко говоря) имеется — леспромхозовский шофёр Саша. А самой Ане вдруг показалось, что обута она в сапожки не на обычных каблучках, на которых большими комьями налипла весенняя грязь, а на толстых-претолстых платформах. И что называть её теперь все будут не Анной и не Аней, как обычно, а просто Нюрой. А это деревенское имя она почему-то с детства терпеть не могла.

К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера