АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Пагын

Человек к человеку летит, идёт. Стихотворения

Поэтическая мысль Сергея Пагына свободна в своём движении сквозь пространство и время. Пагын не признаёт рамок, ограничений, правил. Эта внутренняя свобода соединяет в его поэзии печаль и радость бытия в неразрывную картину времени. Поэт останавливает мгновение на любой стадии движения его фантазии, на предметных явлениях мира, давая читателю возможность увидеть целое сквозь призму малой детали бытия. 


                                                                                                                                                                                                            Д. Ч.



 
* * *
 
Человек к человеку летит, идёт,
всё учёл, казалось, – длину пути,
направленье ветра и тяжесть бот,
сухостой и облако впереди.
 
Он спешит с поправкой на звёздный свет,
на изгиб дороги, весь изнемог.
Он добрался, но никого уж нет
в точке Б, на камне лишь тихий Бог.
 
Улыбаясь, гладит собаки шерсть,
говорит, собой осветляя тьму:
«Бери дальше, выше того, кто есть,
и тогда ты точно придёшь к нему…».
 
 
* * *
 
Вода – сияющая бездна,
и отраженье с отражённым
в пространство падают отвесно
и поднимаются колонной.
 
И, слыша страх, звенящий в теле,
стою у озера, у края…
Костяшки пальцев побелели –
так ветку вербную сжимаю.
 
 
Разговор
 
«Тяжко мне, и воды мои мутны,
 яблоки водянисты в моих корзинах,
 старый друг приходит из тишины,
 руку жмёт – и веет холодной глиной».
 
 А она в ответ: «Мне во сне вчера
 ласточки всё виделись на закате –
 он был розов, будто сосны кора,
 или как моё, если помнишь, платье…
 
 Знаешь, и было мне так легко!
 Птицы проносились под облаками,
 тёплыми, как бабушкино молоко.
 Птицы с обжигающими глазами!
 
 Всё летали рядом, касались лба…
 Было много ветра и много света…».
 И в пару дыхания все слова
 обретали вес и объём предметов,
 
 и, светясь, позванивали в тишине.
 И тогда я чувствовал, что едины
 ласточки, пролетающие во сне,
 паданцы золотистые из корзины.
 
 
* * *
 
 Мы ждали снега, а его всё нет.
 Вокруг такой непроходимый свет,
 что белого за ним не видно света:
 деревьев, огородов и домов,
 над крышами изогнутых дымов,
 собак в листве, которым снится лето.
 
 И нет мне утешения ни в чём!
 И, раздвигая медленно плечом
 хрустящее сиянье сухостоя,
 я всё пытаюсь разглядеть за ним
 печальный сумрак с кругом золотым
 домашней лампы и лицо родное.
 
 И плачет тонкокожая душа,
 оберткою конфетною шурша -
 из детства – с незабвенным Гулливером.
 И хочет беспризорная она
 не знания, где свет и тишина,
 а бестолковой жалостливой веры.
 
 




* * *
                        «И увидел я новое Небо и новую Землю…» 
                                                                     Откровение…




 
 Дети в траве – Елена и Александр…
 И тут понимаешь: времени просто нет,
 есть лишь подсолнух этот, попавший в кадр,
 птицы полёт, сияющий велосипед.
 
 «Nikon» опустишь, подумав, что щелкать им –
 бледным сачком ловить повсеместный свет
 или же горстью черпать пастуший дым.
 Времени нет, а значит, и смерти нет.
 
 Сын машет палкой, смеётся, чему-то рад,
 дочка, присев, склонилась над муравьём.
 Новое небо вплывает из тайных врат,
 ну, а земля –
 на ней мы и так живём.
 
 
Вечером
 
 Замиранье.
 Тайна.
 Субботний вечер.
 В пустотелой тыкве горит свеча,
 освещая сына лицо и плечи.
 А потом он улицей мчит, рыча,
 
 с головою тыквенной невесёлой –
 треугольный взгляд, золотой ощер…
 В темноте прозрачной,
                                          живой,
                                                        сверчковой
 он кота стращает, что к ночи сер,
 
 да детей соседских…
 Их визг и радость,
 убеганье в стрёкот, в бурьянный прах,
 убыванье лета,
 и страх, и сладость,
 голова, мерцающая в руках.
 
 
* * *
 
 Кончается прозрачный керосин
 в осенней лампе –
 у забора школы
 вот-вот погаснет язычок осин,
 и станет мир бестрепетным и голым.
 
 И будешь тих, как ветка за окном,
 и будешь тих,
 как первый снег, над сущим
 по воздуху ночному босиком
 меж сном и явью медленно идущий.
 
 
* * *
 
 Каждодневное мужество жить –
 сигарету искать по сусекам,
 дымоход почерневший чинить,
 пить вино с овдовевшим соседом,
 
 видеть гулкие горькие сны,
 плакать в них, ощущая потерю,
 утеплять в ожиданье зимы
 пересохшие окна и двери,
 
 всё латать прохудившийся быт,
 где, дымя ввысь трубой обветшалой,
 трёхоконное время стоит
 над провалом…
 
 
* * *
 
 «А рубаху мне ты не ту надел…» –
 говорит ему покойный отец.
 Дом во сне его невозможно бел,
 на столе разложен чабрец –
 
 на газете старой, и пахнет им
 так, что сыну впору глотать слезу.
 И стоит в передней пастуший дым,
 тишину держа на весу.
 
 А потом – темнеет, и дверь скрипит,
 и отцовы меркнут во тьме слова…
 Лишь в углу у шкафа горит… болит
 белизна холщового рукава.
 
 
 * * *
 
 Сны и память входят в осенний быт,
 где дым, фасоль, виноград…
 И тот, кто напрочь тобой забыт,
 идёт вдоль кривых оград,
 
 тебе улыбаясь издалека
 и тая среди теней.
 И ты замечаешь, что облака
 всё тоньше и всё светлей.
 
 И жизнь истончается, словно ткань
 висящих в свету рубах.
 И если ты встанешь в слепую рань,
 невнятный почуешь страх,
 
 шагнёшь с порога – и пустота…
 И лишь стародавний снег
 перстом тебе охладит уста,
 коснется горячих век.
 








Николай Яковлев¹. «Вечером».


 







¹ Родился 7 мая 1959 года в городе Днепропетровске (Украинская ССР, СССР). Художник-аутсайдер, писатель. Участник выставок: «Территория души» (Киев, 1988), «Проект «ПсихеАрт»» в галерее «Ленин» (Запорожье, 2007), «Мартовские напевы» и «Автопортрет» (Днепропетровск, 2007). С 2002 участник онлайн проекта «ПсихеАрт». Последнее место работы - садовник в областной психиатрической больнице.





К списку номеров журнала «ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИРА» | К содержанию номера