Инна Иохвидович

Травести



Проснулась она от  крика, собственного  Это  даже и не крик был, а  утробно- безнадёжное  хрипенье... Утирая мокрое от слёз лицо Лида облегчённо всхлипывала, осознавая, что это   кошмар, привидевшийся  душной летней ночью. Постоянно искажающееся, как фильме ужасов,  лицо мужчины, тянущего её за волосы, в проходе плацкартного вагона, среди крепко, почти мертвенно спящих пассажиров; и страх, комком застрявший в горле,  парализовавший  голосовые связки, душащий её,  внутри нарастал звук, перешедший в невозможно-сиплое умиранье...

«Какое счастье, что только  приснилось!» – думала она, стоя под прохладной душевой  струёй,  хлёстко бившей по телу.
Вытираться Лида не стала, только прилегла на большое махровое покрывало, в  жару, в эту Великую Сушь, тело, да и волосы, высыхали мгновенно.

Лида не  задумывалась о причине этого  невероятного сновидения.  Ясно, что оно наверняка было  из-за предложения  милиции сотрудничать со следствием в поимке опасного преступника,  где ей предстояла новая роль –  что-то вроде «подсадной утки».  Она не отказалась сразу, а сказала, что  необходимо время для размышлений. Так что это был за сон? Сон-предупреждение? Вещий сон? Или какой-то ещё? Были одни вопросы... Кто это сказал, что на  «правильно поставленные вопросы нету ответов»?  Но для чего-то ж был дан ей  этот сон? Для того, чтоб она сама почувствовала себя в роли жертвы? А ей ли не знать того,  что ощущает жертва? К тому ж   она  актриса и может, как Протей, перевоплощаться, принимать любые обличья, и подчас уж и не знать,  подчас и не догадываться, кто же она,  сама?!
– Да, – усмехнулась Лида, глядя на себя в зеркало, – актриса!  Однако ограниченная  возможностями своего амплуа.  
Она смотрела на себя, то улыбаясь своему отражению в зеркале, то хмурясь ему, то корча рожицы, а то показывая себе язык...

Там, в зазеркалье, она знала об этом, была не она, вернее «она», но не подлинная, а такая, какой виделась самой  себе.  «Мы ''живые'' только в чужих глазах, только в их отраженьи»! Кто это сказал? А фиг его знает, кто? А может,  я сама?
«Сейчас мне сорок. ''Бабий век!''  Там, глядишь, и на пенсию выгонять будут, да и ТЮЗ нынче не очень-то  в моде. Кто в театр юного зрителя ходит?  И сколько мне ещё играть лису Алису, графиню Вишню и иных  персонажей. Хорошо хоть  пионеров не пришлось! А когда-то  мама покойная  говаривала: ''Ты – девочка из сказки! Ты будешь, как и  Янина Жеймо, играть Золушку''. М-да, сорокалетняя  прекрасная девушка-Золушка! Страшно даже...»

Лида помнила себя совсем крохотной, ещё  годовалой. Наверное, с того мгновения, как заговорила. И всегда,  во дворе,  в детском саду, да и позже, в школе, она была самой маленькой, меньше всех в классе, в пионерлагере, на  линейке пионерской дружины, на физкультуре – замыкающей. Мама даже водила её по разным врачам, беспокоясь, чтобы дочь не оказалась, не дай бог, лилипуткой,  карлицей. Но врачи отрицали, говорили, что ребёнок нормально развивается, и даже один, когда-то поставивший Лидочке диагноз «гипофизарный нанизм», потом отказался от него. Просто объясняли, что девочка,  видимо,  конституционально-наследственно уродилась махонькой. На том мать и уже не живший с ними отец (а развелись они, наверное, в незапамятные времена)   для себя успокоились на житейской мудрости: «Мал золотник да дорог».

Отец появлялся нечасто, несколько раз в год, на день рождения да на праздники. Наверное, поэтому  девочка и полюбила всех отцов своих подружек, безмолвно  воображая, что это и её папа тоже. И что было поразительно, её тоже любили все эти отцы, эти  мужчины, им тоже нравилась маленькая, словно бы  кукольная Лидочка.
Девочка взрослела и  никак не могла понять, что же с нею происходит? Отчего всё так тревожит, словно должно что-то удивительное вот-вот случиться. Одновременно хотелось и плакать и смеяться.
– Что со мною, мама?
– Да ничего особенного, со всеми девушками это случается рано или поздно, – улыбалась мать. Она рассказала дочери обо всём, что предстояло знать уже не девочке, но девушке. А потом спела ей песенку из своей собственной молодости. Там шла речь  тоже о девушке, задумчивой не-хохотушке, подобной сказочной царевне Несмеяне. И потом долго Лида пела на нехитрый мотив: «Знай, что поздно или рано, милым сном, чудным сном станет сумрак голубой, так не плачь, не грусти, как царевна Несмеяна – это глупое детство прощается с тобой...»
Открывшаяся ей подоплёка половых отношений повергла  в состояние почти  истерическое...

В городе по улицам  бегало множество бездомных собак. Лидочка часто  подкармливала их,  так же как и  бесхозных кошек, как  зимой воробьёв и синиц, а во все времена года – голубей.
Это случилось однажды. По утрам,   перед школой,  девочка  завтракала по-английски: овсяной кашей и яичницей, правда, без бекона. Поглощая пищу, она, по обыкновению, бездумно смотрела в окно кухни, выходившее во двор. Вдруг во двор забежала большая свора бездомных собак, огласившая  окрестности заливистым лаем. Вздрогнув от неожиданных собачьих взвизгов, девочка засмотрелась на то, как один из  кобелей, оттолкнув передними  лапами другого, стал покрывать  покорно стоявшую суку. Заворожённо, точно не могла оторвать взгляда от этого действа, смотрела она на быстро-фрикционные движения пса... автоматически продолжая отправлять в рот разбухшие овсяные хлопья... Пёс попытался соскочить с самки, да не тут-то было... они не смогли разъединиться. Самка начала то ли пищать, то ли стонать, потом    жалобно заскулила, а Лида продолжала и продолжала  запихиваться  овсом. Зашедшая в кухню мама, увидев картинку «собачьей свадьбы», только и сказала: «Склещивание произошло!» И в ту же секунду у Лиды, сидевшей за столом, началась фонтанирующая, неукротимая рвота...
Потом долго девочка лежала  с холодной грелкой на лбу (внутрь грелки положили куски льда из холодильника), она боялась закрыть глаза: тотчас же под веками появлялся кобель, делающий бесконечные садки на самку...  
  
В  театральной студии Дворца пионеров все любили и баловали  Лиду как самую маленькую. Ей было хорошо, как среди ребят, так и среди взрослых, наверное ещё  потому, что никто на неё  не посягал.  Лида только   наблюдала за отношениями: мальчишек и девчонок, парней и девушек. Они были ей   неприятны,  поражали и  отталкивали   своей, как чудилось, грубостью... В поцелуях, в объятьях  ей виделось нападение,  какое-то почти животное   вторжение, овладение...  «А если это любовь, – часто думала она, и  тут же  самой себе и отвечала, – то мне такой не надо! От подобной любви только  противно и тошно!»   Даже только от дум «об этом»  на душе у неё становилось   скверно и тоскливо.

Как-то  летом   возвращались они с мамой из Одессы. Ночью в поезде девочка проснулась от непривычного, тревожащего прикосновения. Она разлепила  веки и в тусклом  плацкартном свете увидала  лицо склонившегося над нею мужчины. Он внимательно смотрел на неё, указательным пальцем одной руки прикрывал свой рот, как бы призывая и   её к молчанию,  а  второй рукой  гладил ей плечо, иногда, словно бы невзначай, касаясь Лидочкиной чуть обозначившейся груди. Это прикосновение   о б ж и г а л о!? Обжигающе-сладким?!  Девочка боялась пошевелиться,  ещё и потому, что её  вновь стало   подташнивать, как  тогда, от пристального созерцания «собачьей свадьбы». И  сейчас,  как   когда-то,  неудержимо стало рвать... Лида изо всей силы ударила незнакомого дядьку по руке и толкнула  в грудь. Он убежал. А девочка, подхватившись, побежала в туалет, и в нём, зловонном, её и вывернуло. Стоявшая в проходе  пьяненькая проводница проводила её сочувствующе-понимающим взглядом.  Лидочка, потрясённая, до самого утра   не смогла заснуть.

Долго потом вспоминала она его взгляд, испуганно-дрожащий, нашкодившего мальчишки,  словно боялся он, что его застанут  и зададут трёпку... Лиду  при этом раздирали противоречивые чувства – желания  тех прикосновений и бегства от их тошнотворной сладости...

Тот мужчина был первым  в череде  пристававших к ней взрослых мужчин. Лиду это не переставало удивлять, она не могла понять, почему они все словно бы «липнут» к ней, маленькой? Особенно  запомнился ей  один.
Случилось это в трамвае,  шестиклассница Лида возвращалась из музыкальной школы. Девочка стояла  на задней площадке у выхода, а обернувшийся к ней высокий мужчина строил такие смешные гримасы, что девочка не могла не расхохотаться. Мужчину это как будто окрылило, и  он начал двигать и носом, и даже ушами, то одним, то другим, а то и двумя сразу. Лидочка была в восторге! И когда он подошёл и начал расспрашивать, сколько ей лет, да в каком классе учится, да с кем живёт... то девочка охотно и без опаски отвечала, ведь наверняка он был не только смешным, но и хорошим. Когда пришла пора выходить, то оказалось, что и дяде Гене (так он себя назвал) тоже на этой остановке.
Дальше они шли уже вместе, зимние сумерки мгновенно превратились в ночь. Дядя Гена продолжал рассказывать что-то очень весёлое, но Лиде это почему-то перестало казаться  смешным. С каким-то внутренним ужасом она вдруг поняла, что вовсе он не хороший, а  с т р а ш н ы й,  и что необходимо прямо сейчас  как-то оторваться от него и бежать, бежать, что есть мочи... И, проходя мимо каждой известной ей подворотни, связанной с проходным двором, она говорила себе: «Вот сейчас, здесь...» – и...  продолжала идти рядом с ним. А дядя Гена тоже,  будто почуяв перемену в настроении девочки,  замолчал, только продолжал рядом идти. А  в какой-то момент сильно  толкнул её в полутёмное парадное. Там он стал  тянуть её вниз по ступенькам, ведущим в подвал. Свет от тусклой лампочки как-то сумашедше ярко заплясал в его зрачках, на секунду он выпустил рукав Лидиного пальто, а она изо всех сил толкнула его плечи. Он упал на ступеньки  навзничь  головой вниз.
Когда  девочка прибежала домой, то долго ещё продолжала слышать частые удары своего перепуганного  сердца и радовалась им, понимая, что избежала смертельной опасности...
Она перестала быть доверчивой и уже не считала всех этих мужчин  хорошими людьми, хоть каждый из них и пытался представиться ей таковым. Она  была уже осведомлена об угрозе, от них исходящей, правда, изредка  будто бы жалела   и х ,   считая «больными», «психически больными». Во всех  «них» было одно  о б щ е е,  её поражавшее –  это испуганное выражение лица, словно у детей, которые знают, что занимаются запретным, за что их будут и ругать,  и наказывать, сильно наказывать... Отсюда были  их дрожащие руки, трясущиеся губы,  у многих слюни в уголках  рта, взгляд  загнанной зверушки, желание скрыться во мраке переулка, тупика, подъезда, подворотни, чердака, подвала...
Теперь она,  просто увидев,   избегала  и х . А  в транспорте  корчила гримасы, строила рожицы, чтобы,  как считала Лида,  «выглядеть пострашней»,  а  то   просто-напросто опрометью бежала...

В последних классах школы подоспела новая беда. Мама, всегда казавшаяся девочке какой-то «бесполо-безвозрастной», вдруг не просто влюбилась, но начала с этим мужчиной встречаться. Они даже объявили Лиде, что собираются законно оформить свои отношения. Всё бы ничего, может быть, девочка и пережила бы мамину «измену» молча. Если бы не то, как этот мамин «жених» смотрел на неё, на Лиду!
Не с кем было этим поделиться, и Лида с тяжёлой душой обо всём рассказала отцу. Сначала она сделала несколько попыток обговорить с матерью эту ситуацию. Но та в угаре своего позднего «счастья» плохо слыхала дочь, вернее, ничего не услышала из того, что Лидочка хотела донести  до неё.
После разговора с бывшим мужем мама будто бы враз постарела, и девушка уже жалела, что порушила материнскую любовь. Долгими  вечерами частенько сидели они рядом, прижавшись друг к другу и тихонько, не объясняясь, плакали.

Стала Лида  студенткой театрального института, и тут определилось её амплуа – ТРАВЕСТИ!  Она почти ежедневно вспоминала строки из французского стихотворения «Травести»:


                                                           Я – то, что вы хотите,
                                                           Я – то, о чём вы думаете,
                                                           Я – ваша раненая любовь,
                                                           Ваша исчезнувшая молодость.
                                                           Я – ваши тайные желания
                                                           И ваша скрытая ненависть.
                                                           Я – секс, лишённый тайны,
                                                           Я – воплощение насилия.


                                                           Вы продадите душу ради того,
                                                           Чтобы уснуть в моих объятиях,
                                                           Вы покинете своих любимых ради того,
                                                           Чтобы уйти со мной.


                                                           Не называйте меня «мадам»,
                                                           Не зная, кто  я на самом деле.
                                                           Я не женщина,
                                                           Я – травести!
                                                           Травести ваших тел,
                                                           Травести ваших душ,
                                                           Травести ваших мечтаний,
                                                           Травести вашей любви.
                                                           Я – то, что вы хотите,
                                                           Я – то, о чём вы думаете...

Повторяла она содрогаясь, при погружении в топкость  этих слов.
«Вечная» девочка, девушка, подросток.  Беатриче в гольдониевском спектакле «Слуга двух господ», Тильтиль и Митиль в метерлинковской «Синей птице», шекспировские комедии и трагедии...   Спектакли делали Лиду счастливой, она и  в самом деле  п р о ж и в а л а  сценические «жизни»,   в  концентрированном существовании, где не было места монотонному, бесцветному, на полутонах,  течению дней...
Да  к тому ж Лида влюбилась. Не просто в кого-то, а в Мастера, в своего руководителя, в того, кто был Волшебником и Кудесником, кто вдохновлял и объяснял, кто был, в конце концов, в с е м! Да и  не одна Лида была влюблена, все остальные девчонки из их творческой мастерской тоже. Он был их  Кумиром, и для него   все они  готовы были на  В С Ё !
Лидочка ни на что  не надеялась, он был для неё небожителем, олимпийцем, недостижимым для простых смертных... К  тому  же   она знала о его многочисленных «громких» романах, об этом знала не она одна, а, наверное,  очень-очень многие. Его женщины были все как на подбор, одна другой красивей, все знаменитые актрисы и киноактрисы, о которых наверняка мечтали миллионы. Несколько раз был он  женат на неправдоподобных  красотках, у него были взрослые дети в разных браках. Но, видно, жизнь его,  личная,  всё же не задалась, потому  что был он  одиноким. И девушка, изумлённо-восхищённая, была счастлива одним только тем, что он находится на одной с ним сцене, что он снисходит до разговора с нею…
А Он, её грёза, её «принц», выбрал её?! Ей поначалу  не поверилось,  однако это было правдой?!

Таксист привёз их к нему на дачу, где немая от счастья Лидочка, отпивая из пузатого бокала коньяк – а пила она его для смелости первый раз в жизни, –  сдерживалась, чтобы  не броситься целовать Его руки.
Он сделал её своей возлюбленной и признался, что она –  п е р в а я   в  его жизни Девушка. Непонимавшей Лиде он пояснил: «Девственница». Она ничего не могла ему ответить, она по-прежнему молчала, будучи не в силах заговорить о том, что  это Он – первый и единственный её мужчина: сейчас и навсегда.

Седовласый, он рано поседел, и вальяжный, рядом с девушкой-девочкой часто казался даже не отцом, а дедом, и это, видимо, его и забавляло и привлекало... Ему нравилось, когда она сидела у него на коленях  или когда на улице в каком-нибудь курортном городке, где он предполагал свою «неузнанность»,   вёл её за руку, как ребёнка... Вид этой пары, породистого крупнотелого мужчины, всегда в солнцезащитных очках, и хрупкой маленькой девушки, приводил окружающих в какое-то неловкое смущение.
Его взрослые дети от разных браков оказались даже старше Лиды, но её это никак  не трогало. Главное – рядом, главное – вместе... А  иногда ей думалось, что даже, если не дай бог и не вместе, то одна только  мысль, что Он живёт на этом свете в одно с нею время и совсем неподалеку от неё, и та могла бы сделать  Лиду  счастливой!

И вот она уже  актриса Театра юного зрителя, а они продолжают  быть вместе. Но что-то изменилось в их отношениях. Что? Лида не смогла бы ответить. Он, что ли, стал стесняться её, перестал, как  ребёнка, брать за руку, а  когда видел  предполагаемых знакомых и даже  полузнакомых, начинал идти на несколько шагов вперёд, вроде как они и не вместе... Что это? Сознательный  ли, подсознательный ли, до поры до времени, отказ от неё?  И   было ли это желанием сбежать, освободиться от неё? Кто знает? Она только чувствовала, что он для неё словно бы истаивает, его становится всё меньше, как снеговика под весенним  солнцем.

С каждым днём это отчуждение становилось всё более проявленным, пока не стало  я в н ы м! Он попытался объясниться, но Лидочка и слушать не захотела, она забоялась,  боялась слов и той жестокой ясности, что безжалостно  расставляет всё на места... Нет, пусть уж лучше всё остаётся и нехорошо, но  как есть. Но Он не дал ей  передышки,   надежды не оставил тоже:
– Понимаешь, я больше не могу, не хочу. Пойми меня правильно. Посмотри на нас с тобою глазами других...
– Я не хочу смотреть ничьими глазами, – умоляюще  перебила она его. Но он не дал ей закончить.
– Нет, нужно смотреть правде в глаза, – жёстко отрезал он. – Ты – травести, «вечная» девочка, а я  уже немолод, чтобы не сказать, – он закрыл широкими ладонями лицо.
– Нет! Нет, ты не  немолод, как говоришь, наоборот, ты самый молодой из тех, кого я знаю! – кричала она, пытаясь оторвать его ладони, словно бы навеки закрывшие от неё любимое лицо.
– Нет, Лида, ты не понимаешь, – глухо продолжил он, – не понимаешь, что наши отношения невозможны, обречены, они не имеют будущего. Да иногда мне самому страшно становится, будто я «любовью» с ребёнком занимаюсь. Будто сладким  грехом  занимаюсь. Я ж на тебя и польстился поначалу, что ты мне девчонку ту напомнила, в которую я в школе  пятнадцатилетним  втюрился.  Мне тогда казалось, что если я не буду с ней, то умру. Потом  оказалось, что все могут жить без всех.  Ты мне ею показалась, ну прям точно она!  Да    как-то я  забыл, что мне не пятнадцать. Да и отлипнуть от тебя, девочки моей, сил не было. Я всякий раз боялся, что не помещусь в тебя, либо, что тушей своей придавлю, а то и раздавлю...
– Но я люблю тебя, – устало, понимая, что бесполезно, что это  конец, конец всему, проговорила она.
– Знаю, милая, знаю... Да нельзя нам больше. Понимаешь, не пара мы с тобою и никогда-никогда парой не станем. Ведь какие мысли у людей возникают, даже у тех, кто про  нас с тобою многое  знают. Что вот старый педофил, а с ним хорошенькая, молоденькая травести... Ату их, ату!!! Даже если они улыбнутся и слова не скажут. Я часто думаю об этом. И сам иногда начинаю думать о себе, как о педофиле. Да, наверное это так и есть. Да что там – наверное, так и есть!
Внезапно он закричал на неё:
– Чего стоишь, вон, пошла вон!

Больше Лида не видала его живым.

И  мёртвым увидеть его ей не удалось. Когда она решилась подойти к открытому гробу, то один из его сыновей крепко взял её под локоть, так что она и с места сдвинуться не смогла.

Придя с похорон  домой, бросилась она на кровать и так  пролежала несколько часов, бездумно глядя в белизну потолка. Пока внезапно гулкая пустота внутри неё  не заполнилась Его голосом. Он не просто кричал, он приказывал: «Чего лежишь, иди ко мне! Что не слышишь? Я тебе  говорю сейчас же, иди, ко мне иди, иди, иди...» Лида закрыла руками уши, словно голос Его раздавался из открытого окна, и его можно было не слышать... А он беспрерывно требовал и требовал, чтобы она  немедленно шла к нему...
Она не выдержала наказов Его  властного, Его грозного  голоса и, побежав в ванную комнату, не только включила, не зажигая, газ, колонку, но и лезвиями исполосовала себе руки. И с облегчением услыхала, как постепенно не таким командирским становился  Его тон, как  еле слышными, чуть-чуть улавливаемыми  были  его приказы, как исчез он  совсем,  неразличаемый в каких-то шорохах и вскриках, и... полное  затишье...

Очнулась она неведомо где. Голова была тяжелой, и пошевелиться было непредставимо. Она только различила  во мраке белеющие  какие-то приборы,  на их подсвеченных экранах плясали змеино-зелёные полоски, слышались  звуки, похожие на слабые вздохи, раздавались негромкие стоны, тихое завыванье... Почему очутилась она  тут? И почему не может пошевелиться? Чем обмотана вся? Вопросы хоть и были тревожными, но не вызывали в Лиде  никакого возмущения или страха, она странно-равнодушно лишь констатировала собственное бессилие... Пока снова не погрузилась в некое сновидное оцепенение...

Как потом Лиде рассказывала мама,  соседи по площадке, почуяв запах газа вызвали «аварийку». В ванной и обнаружили включённую колонку и истекающую кровью девушку без сознания. Так она  очутилась в реанимации клиники скорой и неотложной помощи.

Её долго не переводили из реанимации в обычную палату, и оттого, после того как  окончательно пришла она в сознание, то при ней умерло несколько безнадёжных больных. Девушку  это не просто потрясло! Впервые, наверное, задумалась она о своём  «праве на смерть». А ведь раньше  часто повторяла строчку  чьего-то стихотворения: «Он жил как мог, но умер, как хотел». И верила в своё «право на...».
«Эгоистка я, – корила себя Лида, – как я могла, а мама, разве я думала о ней? Нет, только о собственной боли, только о Нём и о невозможности без него длить эту  муку, эту жизнь... Нет, не по своей воле родилась, и не мне обрывать, права не имею. Как он тогда сказал правильно, когда говорил о себе, пятнадцатилетнем: ''Оказалось, что все без всех могут жить!'' Вот в чём, хоть и страшная, но правда!»

Лиду внезапно перевели из «неотложки» в другую больницу. В психиатрическую?! Она  и опомниться  не успела, как её уже не опрашивала, нет,  допрашивала  докторша-психиатр, в закрытом, с решётками на окнах, кабинете  третьего психиатрического отделения. Основной  интерес той – о причинах   Лидиного покушения на самоубийство. Девушка внезапно выложила  врачессе  в с ё ! А ведь даже от мамы утаила многое. И рассказала, не называя имени Его,  всю историю своей несчастной любви. Но врача интересовало, пожалуй, только одно – как он «звал» к себе Лиду? Именно то, что девушка слыхала его требовательный, угрожающий   г о л о с ,  оказалось для той – г л а в н ы м! И на Лидин вопрос, когда же её выпишут, ответила неопределённо что-то типа «посмотрим», «поживём – увидим», «вам необходимо окончательно  выздороветь»...
И Лиду оставили в больнице. Началось лечение: сначала инъекции,  после которых девушку не покидало чувство  двигательного беспокойства, она не  могла сопротивляться этой внутренней потребности  ходить или просто как-то двигаться.  Если не удавалось выйти на прогулку ( например, шёл дождь) и нельзя было по установленному «режиму дня» ходить по коридору или по палате, а нужно было лежать или сидеть, то приходилось то и дело менять позу, то есть получалось, что Лида, даже оставаясь на месте, беспрестанно крутилась. Она жаловалась на эти состояния и лечащему врачу, и дежурным врачам в выходные. Те лишь пожимали плечами и что-то бормотали о побочном действии этого «очень хорошего» лекарства – галоперидола, и о том, что ей необходимо это перетерпеть.  И днём, и  на ночь особенно давали множество   таблеток. Ночью от таблеток, наверное, спалось хорошо, без сновидений, но просыпалась она с какой-то тяжелой головой, в  состоянии полного бездумья....
Многое в больнице «позабыла» Лидочка, утихомирилась мучившая её боль от «отсутствия» Его, вроде бы и не с нею случились те острые душевные муки. Теперь всё прошлое представлялось каким-то почти   н е б ы в ш и м,  и в нём  будто бы и не происходило ничего трагического...
Кроме беспрестанного  желания  двигаться, на неё внезапно обрушилась ещё одно, совсем уж невероятное, страдание...
С нею начало что-то непонятное  твориться: какими-то, словно бы ждущими чужого прикосновения, сжатия, стали налитые груди; внизу живот был постоянно напряжён, к нему, казалось подчас,  и притронуться невозможно; тело будто бы томилось  в неясном ожидании; трусы, уже не впитывавшие лонную  влагу, приходилось по  нескольку раз в день менять...
В палате Лида заметила нескольких женщин, что занимались онанизмом, их руки не только ночью, но и днём трогали себя всюду. И  часто даже засыпать приходилось под ритмичное поскрипыванье панцирных сеток кроватей. «Почему они все, почти все,  занимаются рукоблудием?» – задавала себе раньше вопрос Лида. Нынче она уж не задавалась никакими вопросами, потому что впору было заниматься  э т и м  самой.
– Ты чего сама-то не своя? – спросила её как-то крупная, какая-то мужиковатая санитарка.
– А что такое? – насторожилась Лида.
– Да ничего, смотрю только, что маешься ты, – заулыбалась санитарка, обнажая свои, с металлическими коронками, зубы.
– Маюсь? – попыталась выдавить из себя улыбку Лида.
– Конечно, –  подвердила та и внезапно – дело было в туалетном предбаннике – притянув к себе крошку Лиду, крепко ухватилась одной рукой за грудь девушки и   каким-то привычным движением другой руки  скользнула в трусы.
– Отпусти, –  хотела было вскрикнуть Лида, да рот её был залеплен санитаркиным поцелуем, язык той по-хозяйски орудовал у неё во рту.
Как  вдруг  она закричала, как бывало вскрикивала от наслаждения с Ним, с любимым. Вот когда ей стало по-настоящему страшно! И после краткого телесного блаженства в  душе поселились отвращение к себе самой, вперемежку с тоской бессловесной...
Неизвестно, сколько бы просидела она на полу в туалетном предбаннике,  сновавшие женщины из их отделения не обращали внимания на уткнувшуюся головой в колени небольшую девушку, если бы не медсестра, пришедшая к ним в палату делать процедуры. Она-то  и  вытащила  её оттуда.
Несмотря на одуряюще-дурманящее действие лекарств, Лидочке было так противно, что не хотелось не только ничего делать, но и жить вдруг остро не захотелось.
«Как же это могло со мною произойти, получается я была, как-то подсознательно  готова к этому, и даже, жутко помыслить, хотела этого ''облегчения'' хотя бы посредством этой бабы с металлическими зубами, этой/этого, как называли их в ГУЛАГе – кобла!?» – вспомнилось ей вычитанное из литературы слово. И тут она быстро   побежала в уборную, где выблевала всё,  будто очищаясь от какой-то внутренней  скверны...
Её проконсультировал больничный терапевт, признав  какую-то желудочно-кишечную инфекцию.  На несколько дней её отправили в «изолятор», где обычно содержали либо больных гриппом, либо какими-то ещё инфекциями. Там, одна, остальные койки пустовали, Лида дала волю слезам, переходящими в рыданья, и в истерический, сотрясавший её  смех, и начала  избивать себя. В основном целилась в грудь, в низ живота, исцарапывала ногтями внутреннюю поверхность бёдер...
Пришедшая в выходные навестить её  мать не узнала в измождённой  женщине с синяками на лице и по всему  телу своей хорошенькой Лидочки. Плакали они вдвоём, мать с дочерью.
Когда Лидочка наконец поведала врачессе о своих ощущениях, та только охнула: «Что ж вы раньше-то не сказали! У вас же явное побочное действие препарата – оно проявляется в повышенном  либидо!» Это  медицинское заключение хоть немного успокоило Лиду, и даже в каком-то, теперь уже нестрашном свете  представала  перед её  взором та лесбийская сцена. «Как оказывается просто оправдать себя, свою слабость, своё влечение, всё это сексуальное, химически-биохимически обусловленное», – неосуждающе, а себя жалеючи думала Лида.
Много чего поузнавала Лида в психушке. На прогулках познакомившись с самыми разными людьми, девушка была поражена потрясающим  жизненным «разнообразием» пациентов! Она ведь  знала-то только среду театрального коллектива Дворца пионеров, потом театрального училища и театра, то есть практически  о д н у.
Так, разговорившись с пожилым психохроником, она была сражена тем, что он хвалил больницу!
– Как, – закричала Лида, – вам может нравиться здесь? Мы ведь гуляем с вами только во внутреннем дворике. Мы даже не можем по собственному желанию никуда выйти. Чем это не тюрьма? Ограничение в передвижении – одна из фундаментальных человеческих несвобод! Честно, я вас не понимаю!
– Да не горячись ты так, – усмехнулся пожилой мужчина, – я вот, знаешь, когда- то ФЗО закончил, ну, такое фабрично-заводское обучение. Потом на заводе работал, где грохот, где не слышат не то что друг друга, а себя не слышат, чего т а м , внутри себя не услышишь. И ты будто придаток к станку. После смены ничего, кроме стакана, уже и не хочешь. Только после того как заглотнул сто пятьдесят, к своему, к человеческому себе возвращаешься. Вот так, вот где ужас – когда тебя нету, неету-у, – повторил он на распев.
– Я вас понимаю, Виктор Павлович, – вдруг неожиданно для себя проговорила Лида,  чувствуя какое-то сродство с  этим уже почти старым человеком, – со мною, в театре, это тоже часто происходило. Ну, когда я из роли, отыгранной роли  в о з в р а щ а л а с ь   к себе. Мне иногда страшно становилось: «Где я? Не потеряла ли я себя? А вдруг я при  в с т ре ч е  себя не узнаю? И тогда вставал уж совсем ужасающий вопрос – «Кто я?»
– Во-во, и я о том же, – подхватил Виктор Павлович.
– Но я думала, что это касается только актёрской профессии. Такой режиссёр был, кино снимал – Андрей Тарковский, так он вообще актёров за людей как бы не считал. Нет, – махнула рукой Лида, –  не в смысле, что кого-то эксплуатировал или что-то нехорошее, по отношению к актёру ли, актрисе допускал, нет. Просто он считал актёров вроде как бы не совсем людьми, а  неким «резервуаром», неким «сосудом, который можно наполнить любым содержимым, получить любую «форму». И чем более огромен «сосуд», вместителен, чем более громадные размеры принимает, тем более талантлив тот или иной актёр...
– Ох, Лида, ты ж себе в полной мере не представляешь, что такое  завод! Я как проработал там десятилетия, как пил после работы каждый день, уж не понимая ничегошеньки, как себя «потерял» и уж не помнил ни «кто я», ни «где я», только зелёненьких человечков, не человечков, а чёртиков видел. Меня ж в больницу, сюда и привезли, думали, что «белка»...
– Что-что? –  не поняла Лида.
– Да «белая горячка», – пояснил мужчина, – я ж тоже бы так считал, да здесь я и  з а д у м а л с я  и вот по сей день думаю. И вот что тебе, мила девица, скажу. Эта, как ты считаешь, психушка – просто РАЙ по сравнению с заводом. Однозначно прекрасное место, – впадая в привычную задумчивость, сказал на прощанье Виктор Павлович.
К тому ж оказалось, что в психушке особенно много творческих людей проживало, с некоторыми Лидочка свела и близкое знакомство, особо с поэтами и художниками. Она стала собирать их рисунки и эскизы, записывать стихотворения, безыскусные, но искренние. А одно понравилось ей настолько, что она, со своей актёрской памятью, быстро его запомнила и часто позже читала знакомым:
                                                                  
                                              Сам себе герой
                                              Сам себе чужой
                                              Вечно сам не свой
                                              Кто же я такой?
                                              Веду я с тенью бой,
                                              Иду я на убой
                                              Какой-то не такой
                                              Мой мир для всех пустой
                                              Пустые все слова
                                              И кругом голова
                                              Забыла вся братва
                                              Обугленного льва

                                              Сколько депрессий нужно отдать
                                              За каждую каплю полученных знаний
                                              Здесь никто не поймёт
                                              Сугубо личных твоих переживаний

                                              Просыпается
                                              Поднимается
                                              Идёт
                                              Спотыкается
                                              Поднимается
                                              Утирается
                                              Вновь спотыкается
                                              Поднимается
                                              Плюнул. Домой возвращается

                                              Этот кошмар сотни раз
                                              Повторяется
                                              Пытки судьбы
                                              Всё не прекращаются
                                              Жертва стихов вовсе не просыпается
                                              Сбылась мечта и петля
                                              Разрушается
                                              Разрывается

Многое в психушке увидала Лида воочию: как санитары били  больного попрошайку, как «фиксировали» по неписаным законам отделения, как пользовался этот же персонал своей, пожалуй, безграничной властью над больными...
Попрошайка Андрейка, он сам себя так называл, никогда не был сытым. Ему, крепкому парню, не хватало скудного больничного рациона. Да к тому же был он одиноким, родители где-то на Урале жили, никто к нему и не ходил. Вот он и пользовался любым приходом родственников, к кому бы то ни было из больных, чтоб выпросить у них. А просил-то он всего-навсего –   х л е б а!  И за это его младший медперсонал  бил, нещадно, иногда казалось, что смертным боем...
Лида,, бывало, ему говорила: «Андрейка, пожалуйста, не просите, Бога ради! Они ж вас ненароком и  убить могут!»
– Да как же не просить-то, я ж голодный!
– Хотите, я вам свой хлеб отдавать буду, и мама моя вам приносит же буханку.
– Да мало мне, пойми.
– Я-то понимаю, так они ж бьются, больно, должно быть, бьются?
– Больно, оно-то и вправду больно, да с болью  я свыкся, а вот к голоду, видно, вовеки не привыкнуть.
«Чувство голода, получается,  делает человека не столь восприимчивым к боли? Это удивительно!» – делала свои «открытия» в этой жуткой «школе жизни» Лида.

Всё когда-нибудь заканчивается, вот и Лидин срок в  психушке подошёл к концу.

И снова вернулась она в «свой» мир, который показался ей уже  и не таким «своим». Она и сама изумлялась своему новому «видению» буквально всего и всех.  ТЮЗ, в котором она служила, был  по-прежнему наполнен какой-то разноголосицей, что представлялась ей сейчас подобной птичьему щебетанию: обо всём и  ни о чём. Если кто-либо кого-либо о чём-либо спрашивал, то не только не ожидался ответ, а ждать его  было просто неуместностью, несуразицей, нелепицей, «плохим тоном», наконец… Сплетни-слухи, злорадство, откровенная злость, враньё… всё то, что не замечалось ею ранее, вдруг облепило её со всех сторон, и иногда чудилось, что задохнётся она от всего от этого, но… Лида сама же себе и объяснила, что это у неё с  непривычки, что слишком долго пробыла она в психбольнице, где было всё по-взаправдашнему, где больным нечего друг перед другом притворяться или играть какие-то «роли», потому что всем им, как и детям, открыта  п р а в д а ! И для себя Лида решила, что не будет обижаться или дуться на коллег и знакомых, сердиться на маму, а станет воспринимать всех такими, какие они есть.
«Ведь и Марк Аврелий говорил: ''Как ты ни бейся, человек всегда будет делать одно и то же''», – думала она и улыбалась собственной умудрённости.
И всё в Лидином существовании стало благополучно складываться. Разменяли они  свою квартиру на две однокомнатных,  неподалёку друг от друга. Как  шутила мама: «И замужем, и дома!»
Лида научилась не думать ни о Нём, ни о прошлом, вообще. Как ей объясняли в больнице, люди, живущие в прошлом, как бы по-настоящему и не живут. Они постоянно «проживают» вновь и вновь то, уже несуществующее, и довольствуются «умственной жвачкой». И те, кто живёт «будущим», также полноценно не переживает нынешнее. Тот/та  предвкушают то, что ещё не настало, и в этом их неполноценность, ущербность... Только «настоящее», пусть самое тусклое, незамечаемое в своей бесцветности, и есть самое  п р а в и л ь н о е! Конечно, нервные срывы не обошли Лидочку стороной, но она утешала себя, «с кем не бывает»...
Театральная карьера складываться  не могла, потому как время было и не «театральное» и не «киношное», непонятно и какое... по-любому, «музы молчали»!  Но подвезло Лиде –  начали  снимать её в рекламных роликах, а оплачивались они великолепно, она за съёмку  могла заработать столько, сколько ей не снилось за месяц, а то и за полтора–два в театре. И  стала она  у з н а в а е м о й, люди обращали на неё внимание  в трамваях, троллейбусах  и  метро.
– Ты у меня теперь, как телезвезда или  кинозвезда, – сообщала ей «приходящая» мама. – Все знакомые о тебе только и говорят, просто знаменитость, как Саша с Лолитой, –   гордилась она дочерью.
Ролики, в которых снималась Лида, заказывали, как потом она поняла, «финансовые пирамиды». В них снимались и актёры вроде кабаре-дуэта «Академия», и Владимир Пермяков в роли Лёни Голубкова для «МММ», либо они  озвучивались хорошо известными всем голосами дикторов центрального телевидения, как для компаний «Тибет», «Русский  дом «Селенга» или «Чара»...
Правда, Лиду они  раздражали, их постоянно крутили по ТВ. «Хопёр-инвест отличная компания... от других» – не могла слышать она этот слоган, который, как заводные, бубнили Александр Цекало с Лолитой Милявской. Как, впрочем, и другие, ставшие  расхожими фразы из рекламных роликов, вроде «Я не халявщик, я партнёр», «Неплохая прибавка к пенсии» или просто «Куплю жене сапоги»... Лида особо  не задумывалась над этой, почти лихорадочной, охватившей многих страстью к  быстрому  обогащению... просто констатировала, что вместо поисков «синей птицы счастья» все, чтобы не прослыть дураками («если ты такой умный, покажи свои деньги») бросились «делать деньги»,  но когда произошло крушение пирамид, она стала свидетелем многочисленных трагедий, особенно после катастрофы с «МММ».
Соседка по площадке,  молодая женщина с двумя маленькими детьми, вложившая в «МММ»  деньги, что заняла у разных людей, попыталась покончить с собой, наглотавшись таблеток. Лида сама вызвала ей «неотложку» и полночи просидела с плачущими детишками, не понимавшими, почему их маму унесли на носилках. На рассвете всё же удалось их,  наконец, уложить. Утром, когда подъехала мать молодой женщины, забравшая внучат к себе, Лида отправилась в токсикологический центр,  ей по телефону сказали, что удалось откачать женщину и что можно её проведать.
Радостная  Лида шла к зданию центра, и даже не чувствовала тяжести бутылок с минералкой специально для больной. Но только завидев собравшихся у здания людей, почуяла – беда!  К своему несчастью, не ошиблась: молодая женщина, выбросившаяся из окна токсикологического центра, была её соседкой! Только послышался хруст от разбившихся бутылок с минеральной водой...
В тот вечер с Лидой истерики не случилось. Она лежала на диване неподвижно,  уставившись глазами, которые было невозможно даже веками прикрыть, в белое пространство потолка. Чувства все будто бы помертвели,  она не только говорить не могла, но и закричать, и заплакать, и... ничего-ничего, совсем ничего не могла.
Такой на следующий день её  и застала  бедная мама. И, как и раньше, началась  её «борьба за дочь». Снова уколы, лекарства, капельницы... и вот вновь  Лида чувствует эту жуткую душевную боль и острое чувство собственной вины, словно это и она, она тоже виновна в гибели, страшной, посиротившей малых детей, той молодой женщины, своей соседки.
– Лидочка, ты лично ни в чём не виновата, – уверяла её мама, –  наоборот, ты хотела её спасти, вызвала «скорую», и её удалось вернуть к жизни. Просто травма её психики оказалась как бы «несовместимой» с жизнью.
– Мама, ты не понимаешь, – плакала Лида, – я ж не говорю, что я прямой виновник, в данном случае в её гибели виноват Сергей Мавроди и иже с ним. Я о другом о со-участии, со-виновности... Ведь люди  в е р и л и  мне или  Владимиру Пермякову, что играл для «МММ» Лёню Голубкова, и несли свои деньги отпетым мошенникам, которых от общества изолировать надо. Они ж принесли столько горя людям, поверившим в них, в нас, – опустила она голову.
– Лида, да понимаешь ли ты,  ч т о  говоришь? Да в стране миллионы пострадавших, но ведь нужно же и  голову на плечах иметь! К тому ж ни одной налоговой службе не удалось бы  эдакое количество денег, что было на руках у населения, выявить, а этим аферистам-мошенникам удалось. Что тут сделаешь, когда многих обуяла страсть к наживе. Кстати, это только в последнее время эдакое горе случилось. Это ведь совсем не в русской системе ценностей.
Ушла Лида из киношно-телевизионной индустрии. А ведь на продолжавшую дорожать жизнь нужно было зарабатывать. Тут и наступила для неё  эпоха  корпоративных вечеринок.    
Лида стала одной из звёзд «Травести-шоу». Конечно, большей популярностью в  шоу пользовались мужчины-трансвеститы (как раз началась мода на известную Верку Сердючку в исполнении Андрея Данилко), но и на долю обычных актрис-травести успеха тоже хватало. А Лидочка особенно нравилась зрителям, именно, на современный лад,  в ролях девочек-девушек из неполных семей, Золушки ли, Красной Шапочки ли   – маленькая, худенькая, с лицом, словно бы год от года молодеющим, она представлялась даже уже не девушкой, а каким-то подростком. Накрашенный алый рот не смотрелся нелепо на её  полудетском лице, казалось, что он только  подчёркивает какую-то почти детскую  порочность. За ней, после известной песни Бориса Моисеева, даже закрепилась прозвище «Дитя порока».  Ей это не нравилось, но поделать ничего нельзя было, работа есть работа.
– Мама, я не хочу, чтобы меня так называли. Да это даже не называние, а обзывание! – всхлипывала Лида.
Мама только молча разводила руками.
На очередном корпоративе, после шоу, к ней подошёл мужчина, руководитель этой организации, нанявший их шоу. Он преподнёс Лиде огромный букет, в который она зарылась своим  запылавшим лицом. Ей было неловко, ещё и оттого, что внезапно, как  когда-то, застучало сердце и стали подкашиваться ноги.  Она видела его крупные руки и неожиданно стала задыхаться, словно эти руки сжимали ей шею. С трудом стряхнула она это, как позже определила, «наваждение» и уже похохатывала над его комплиментами в свой адрес. Он вручил ей свою визитку, она её взяла, зная, что  н и к о г д а  не позвонит, и поблагодарила его от имени шоу за нежданно щедрую прибавку к  оговоренному ранее гонорару.
Дома она порвала его визитку на мелкие клочки, и... успокоилась. И взаправду о нём и не вспоминала б, если б не сны. Он точно вполз, «поселился» в них. Иногда во сне он был похож на тех, кто домогался её, когда она была ещё ребёнком, и она убегала от него, да убежать не могла, ноги ей не повиновались; иногда таким же милым и обаятельным как в тот единственный раз, когда она видала его на вечеринке и во сне задыхалась, когда его руки начинали сжимать её тело; иногда же  был нежным, ласкающим, любящим, так, что и во сне она начинала ощущать толчковую пульсацию матки, исходя любовной влагой...
Он позвонил неожиданно, и когда Лида услыхала в трубке его вкрадчиво-обволакивающий голос, то сама себе  сказала: «Погибла!»
Она сидела у него на коленях и со страхом смотрела на его руки. Он, словно бы проследив направление её взгляда, как-то торжественно, словно клятву, произнёс: «Я хочу, девочка моя, маленькая моя, чтобы мои руки стали тебе защитой ото всех и от всего, чтобы они стали твоей Родиной».
Лида полюбила снова,  но в этот раз полюбила  женатого. Потому  она покорно пошла на встречи по будням, а  выходные и праздники проводила без него. Она во всём подчинилась ему, его жизненным ритмам, его привычкам и обычаям...  Она сделала это не по принуждению, а по любви.
Неизвестно, сколько бы лет длились их отношения, да нечаянно узнала Лида о его отношениях с другими женщинами. Поскольку роман их был тайным, никому неведомым, то, случайно разговорившись  с участницей конкурирующего шоу, тоже травести, о разном-всяком, жизненном, она и узнала о склонности своего возлюбленного не только к травести, но и к девочкам, к маленьким, несовершеннолетним девочкам.
– Лида, чему ты так изумляешься, – удивилась актриса, – разве тебя он не кадрил? Быть не может, он ведь ни одну травести не пропустит! Даже странно, если не пытался  соблазнить, на него это не похоже.
Лида молчала, боясь разрыдаться.
И при последней их встрече, когда она объявила ему о своём уходе, он  накинулся на неё и стал  сдавливать своими большими руками её шею. Лида словно бы не чувствовала боли, на неё нашло странное оцепенение, чувство «уже виденного», дежавю. И только припоминались читанные когда-то, оставшиеся в памяти строки: «Женское тело только в изгибе горла, всё остальное ложь»... Она очнулась оттого, что он брызгал водой ей в лицо, пытаясь привести в чувство. А она не могла даже ничего сказать, вместо голоса вырывалось сипенье, а внутри всё повторялось и  билось: «...всё остальное ложь, ложь, ложь...»      
Да и позже все Лидины  любовные увлечения  развивались почти одинаково: поначалу  всё шло хорошо, можно было бы даже сказать, что отлично.
   Тогда она  вспоминала, что только «утро любви хорошо, хороши только первые встречи». Мужчины были нежны, баловали её как ребёнка, строились  некие  планы на будущее...
Но позже всё это, словно карточный домик, разваливалось...  Вновь она была  о д н а, почему-то обвинённая в «соблазнении», виноватая в  «использовании» собственной «детскости». «Это ты виновата!» – по обыкновению говорилось  ей.  Мужчины   уходили, будто бы  «оскорблённые» в каких-то своих,  чуть ли не «целомудренных»  чувствах.  Между собою  их многое  роднило...  И в манерах  было много общего: то, что с нею ходили за руку, точно с ребёнком, и любили, чтоб сидела она на коленях, вроде дочки, а может, и внучки...
Только теперь Лиде это не  казалось странным. Она  помнила свою первую Любовь, своего Мастера, своего Возлюбленного, того, кого она когда-то считала всем – и Отцом, который был всегда недоступен и недосягаем, или так и не бывшим у неё Братом... Вспомнила его слова о том, что  считают его педофилом, и то, что сам в последнем своём разговоре с нею  обзывал себя –  педофилом!
– Пе-до-фил, – произнесла она громко, по слогам. И,  поражённая этим своим неожиданным открытием, она снова сказала вслух: – Так они же все были, если и не прямыми педофилами, так  в  зародышевом состоянии своей «любви», своей увлечённости –  детьми. Они и хотели, и желали меня, как ребёнка, и «представляли» меня ребёнком. А именно моё неполное «соответствие» этому образу и злило их, и отталкивало. Уж не говоря о публичном мнении, пред которым они себя ощущали виновными! Боже! Почему на мне это проклятье «детскости»? – заплакала она. –
Но ведь и все  мои «герои» тоже, несмотря на их «взрослость», а часто даже «солидность», тоже были как дети!
Вспомнилось, как с Любимым они вместе, вслух, читали Мандельштама:
                
                                                 Только детские книжки читать,
                                                 Только детские думы лелеять,
                                                 Всё большое далёко развеять,
                                                 Из глубокой печали восстать.

А  как после этого они долго смотрели в глаза друг другу, как двое маленьких, испуганных детей, которых застали за какой-то запретной игрою.
И эта череда последовавших за ним мужчин тоже, несмотря на свою крупнотелость, напоминала   в начале своих с нею отношений  детей, наконец-то обретших  желанную игрушку.
«Да они ж все были инфантильны! – дошло до неё. И она тут же истерически расхохоталась: – Педофилы-инфантилы!» – повторяла и повторяла она хохоча, не в силах остановиться.

Она согласилась на милицейское предложение  сотрудничать в поимке опасного преступника-педофила, серийного убийцы, на счету которого уже  несколько жертв. Все они были  малолетками, изнасилованными  и убитыми. Поначалу ей в  «просвещение» дали психолога. Тот занимался психологией  преступников и педофилов, в частности. У неё к нему было много вопросов. Один  из главных: почему на зоне насилуют, опускают педофилов, насильников несовершеннолетних? Она его  не задала. Предполагая, что для  зеков-хранителей «неписанных» законов секс с «малолеткой» был «табу», как и священная особа «матери», и  многое другое. Любое нарушение табуированного жестоко каралось.   Табуировались же  сильнейшие желания. Тут  припомнилось ей,  что и  царская цензура изъяла из «Бесов» Ф. Достоевского отрывок, где  Ставрогин соблазнил девочку.

Через интернет, по заданию следователя, Лида, представляясь тринадцатилетней девушкой,  виртуально «знакомилась» с предполагаемыми «педофилами». С одним из них, пообщавшись,  наконец договорилась о встрече.  О себе мужчина сообщил, что он  высокий, худощавый,  с немного вытянутым лицом.  В Лидином представлении он был вовсе и непохожим на всех её  мужчин. Она согласилась на встречу, внутренне содрогаясь от сознания, что, может, он и есть   гипотетический убийца, орудовавший в городе.

Она пришла на стрелку раньше назначенного времени и стояла в этом безлюдном  месте,   дрожа внутренней мелкой  дрожью. Она даже забыла про оперативников, что должны были  как-то контролировать ситуацию. Только всё время в голове слышались новозаветные  строки: «Ибо я уже становлюсь жертвою...» Неумело, она ж и  курить-то не умела,  чиркнула спичкой, чтобы  поднести к сигарете,  успокоиться, когда вдруг почувствовала  на плече чью-то руку.  Медленно обернулась,  увидала его, его мальчишечий радостный, такой  з н а к о м ы й  ей  взгляд...