Владимир Тарковский

Перочинные бабочки. Стихотворения

* * *
Липнет к руке отсыревший сентябрьский лист,
Все непреложное стало отложенным, вот как…
Пес, озираясь, бежит будто пленный нацист,
Но лапа цепляет предательски тару от водки.

Консервные улицы: дай покурить - не курю,
Оттенков у серого, больше чем можно представить,
А дети что летом внезапно отбились от рук -
Прибились обратно - так волглые птицы на паперть

Кормушек вернулись - бедняк никогда не предаст,
Холодные крошки ладоней, горячая завязь,
И россыпь семян, словно школьная пропись Христа,
И реверс сезонный на миг обращается в аверс.

Но времени мало, а стало быть скоро снега…
Остынут пещеры, чудовища жалобно взвоют,
О, станет так стыдно за жаркий огонь очага!
За место под лампой в семейном кругу новостроек.

За то что любили так ветрено, за антураж,
За ссоры ненужные, мат и пустые разлуки,
За то что рябина стучится к тебе на этаж
Кровавыми гроздьями, серьгами новой подруги.

О, станет так стыдно! Я желтый оставлю листок
На мокром запястье, под первыми каплями краха.
Старухе дам мелочь: спасибо, дай Боже ,сынок -
Покрестит в дорогу, и может избавит от страха.


* * *
Нас так простят что будут руки
Трястись из глаз пойдет вода
Нас так прощают эти суки
Не остается ни следа

Ни волоска на мыле в ванной
Ни фотографии одной
Нас так прощают постоянно
Нас так прощают на убой

Так беспосадочный уходит
Рейс на Ямайку и Бали
И режет воздух на восходе
И выше ноги от земли

Нас так простят простят всецело
Посмотришь – вовсе не грешил
И станет много много тела
И не останется души

На болезной коже широко,
Так не больно выколото имя -
От трех лет, до двух слогов шажком,
Светом звезд застыть на серпантине.

Заблестят советские значки,
Алюминий пятнами проступит,
Кто-то пьяный, сузивши зрачки,
В прошлом окопавшись рукоблудит.

О, скрипи, натужная кровать,
Расцветая брызнувшей пружиной,
До конца, чтоб можно и не встать,
Без жены, без дочери, без сына.

Без любимой шавки во дворе,
Без обрубков тополей оплывших,
Эй, Всевышний, слышишь, все, харе! -
Отвернулся - значит точно слышишь…

Четки замастырены в тюрьме:
Пластик голубой полупрозрачный,
За ненадобностью подарила мне,
Бусинами сроки обозначив.

Словно кровь из пальца на забор…
Губы поджимаешь, смело терпишь.
Лают псы, обнюхивая двор,
Ты не спишь, с пасьянсом засидевшись.

Я уснул, но вижу как опять,
Расцветая брызнувшей пружиной,
Принимает старая кровать
Женщину любимую, с мужчиной.


***
Это ли не счастье
Трахаться навзрыд
Вздохи соучастия
Глуповатый вид

Как перед последним
Эшелоном до
Маленькой но смерти
Где ни с кем никто






Распустились слова, но герань все равно отцветает.
Я тебе покажу еще фокус с опавшим листком…
Никогда ни за что, никогда ни за что умирают -
Этот страх о бордюр неуклюже запнуться носком…

Ты боялась того, чего быть не могло, но случилось.
Не заплакала даже, лишь донца открылись у глаз,
А лучи сентября в волосах бронзовеющих скрылись,
Чтобы тени смогли беспрепятственно вымарать нас.

Распустились слова не о том, о чем Боже хотелось -
То исход из термитника ядом пропитанных букв.
Сонмы мелких наград, исключающих орден за смелость,
Не сумел удержать, за присутствием тремора рук.

Никогда, ни за что, забредаем в чужие наречья:
В обоюдное страшно, сквозь ряску стоячей воды,
В обоюдное больно, как в реку застывшую речью,
В повсеместное хмуро, в совместное: вот и кранты.

Никогда, ни за что, только годы вживились под кожу,
Раз, зачешется так, вплоть до крови, до самой кости…
Я тебе покажу еще фокус с колючей рогожей,
Лишь бы орден последний остался зажатым в горсти.


ПЛЕННЫЙ ГУНН

Ты промолчишь, а девица румяная взвизгнет
На сенаторском ложе. Скажу лишь: прости.

Умирающий раб в полумраке на ухо сыну

Максим Максимов

Когда сенатор станет пить ее,
Ты будешь лить вино, с пустым оскалом,
На мозаичный пол с египетским узором,
На лик Исиды, и на воронье
Иероглифики. Для боли нужно мало:
Достаточно лишь всхлипа, дрожи слов,

Глухого стона за закрытой дверью,
Упавшей тоги шелеста.
                                        Взмах крыл
Заморской птицы, миг определил:
Кувшин разбит, и воздух, всхлипнув плетью,
Лопаток между, вязью расчертил…

Ты вспомнишь волосы спадавшие на шкуру
Медвежью, рот с черничным ободком,
Овал груди, и дикий возглас брата.
Свист пилумов, пронзивших небо гунна,
Знак поданный уверенным кивком,
Обрубки пограничного отряда.


Когда сенатор станет пить ее,
Раздвинув стенки нового сосуда -  
Вином наполни кубки до краев,
И плачь!
И плачь!
И убегай отсюда..!


ПРИБЫТИЕ В ИЕРУСАЛИМ

Чрево полное донных покатых камней.
Выплюнь сука! Водою морскою запей!
Это что ж получается, мамка земля
Повенчалась с тобой до пришествия, бля?

Забивают просвиру в изувеченный рот,
Он не может сглотнуть, душат спазмы живот,
И никто по спине не похлопает, вот…
Мол, прокашляйся мразь, до Суда заживет!

На ладонях стигматы проступят,
Запястья пенькой перекрутят.
Прямо с палубы в порт, с рабами,
Грубо спихнут ногами.

Ночь. Израиль. Стоит недвижим
Вечный город Иерусалим.



***

Пока еще больно, пока еще страшно,
Плюс осень, и воздух стал более плотным.
На плечиках мятые виснут рубашки -
Их время ушло. Алтари подворотен

Стоят мертвым грузом, но службы проходят
Теперь регулярно. Амвон теплотрассы
Расходует ветер на стоны мелодий,
А значит, по сути не все и напрасно

Не все так напрасно? Кому я втираю! –
Миазмы луны, высыпанья на коже,
Здесь каждое утро один умирает
В поток не успевший вписаться прохожих!

Храни себя! Знаешь, храни до безумья!
Любимая, время глотать витамины,
Ведь под анфиладой таится горгулья,
И метит нам в слабые, бледные спины…

Спрячь трубку с отравленным дротиком, детка,
За пазуху. Выдержи паузу, выжди:
Слетят два листка, закачается ветка,
Горохом рябина ударит по крыше…

Пока еще страшно: по коже мурашки,
Заря пламенеет над городом адским,
Но я помолюсь, я поглажу рубашки,
Приду за тобой. Нужно только дождаться.


***
Перочинные бабочки летят над Челябинским гетто,
Прохожу их насквозь, в голове у меня недовес,
А гопы с теплотрассы сегодня киряют с поэтом –
Это день раскрывается полным набором чудес.

Снег не лег на Покров, мы еще поживем эту осень,
Половиня себя, четвертуя себя, восьмеря?
Ничегошеньки нам не ответят, да мы и не спросим,
Закусив как удила, колючую ветвь октября.

По решенью суда, не увидимся видимо больше,
Адвокат взял на лапу и прыгнул в последний вагон,
Поезд ухнул в туман, что жильцов прокидавший застройщик,
Мой балкон в этот день навсегда превращая в перрон.

Снег не лег на Покров, листья в мусорных жмутся пакетах,
А с Освенцима мусорок, веет протяжным дымком,
Не предай никотин, не потухни моя сигарета -
Все потом, слышишь, Господи, пепел оставь на потом…


РОСПИСЬ ЧИСТОТЕЛА

Зачем мне эта осень без тебя,
Когда ты птиц приревновала к югу,
Когда в карман, засовывая руку,
Нащупываю ребра октября?

У мертвой головы сомкнулась челюсть -
Сапсан не проклюет до языка.
Здесь Бунин с Мандельштамом от ларька
Безмолвной парой движутся навстречу.

Какая к черту осень без рябин,
Набухших, как простуженные гланды?
Здесь в Атлантиде кончились атланты,
И археолог жрет аменазин.

Здесь без тебя такая марь и гарь,
Что ангелы не в силах опуститься,
И смотрятся в пустые наши лица
Сквозь замутненный, колотый янтарь.

Так холодно, что все стихи есть пар -
Густые испаренья носоглотки,
Несовместимость памяти и водки,
Ознобы обжимающихся пар.

Нет Бога кроме желтого листа,
Прильнувшего к стекляшке микроскопа,
Где контур копошащихся микробов
Похож на размножающийся страх.

Зачем дымится осень без огня?
Рванина дня приобнажает тело:
Пупок и родинку, и роспись чистотела,
Оставленную кем-то, до меня…


***

Не рыдай, не смотри, у меня так бывает -
Это чешется миг лишь, потом зарастает,
Посиди здесь, я мигом поставлю Кар Вая,
Ты ведь любишь, хорошая, Вонга, я знаю.

Это врос волосок, это просто кровинка,
Вспомни как нанизала на нитку рябину,
Тебе шли эти бусы, на зависть постылой,
Поздней осени. Брось, убери аспирин.

Эти шрамика два на лопатках – я драпал
В детстве от хулиганов – гвоздем оцарапал,
Что ты хнычешь, ведь я тогда, слышишь, не плакал
Поножовщина? Что ты, побег, но не драка.

Не крестись, перестань, это с каждым бывает,
Кто под Вонга Кар Вая впервые взлетает,
И с неоном ночным до рассвета играет,
Натыкаясь на иглы звезды.

Это врос волосок, это просто кровинка,
Просто искра взлетела обратной снежинкой,
Я к ладони твоей привяжу пуповину
Свою, только не отпусти…

ОБМАН ОКТЯБРЯ

Не грешить  и не знать, почему так туманно,
Где скользит синусоидой стая горгон,
Почему твой язык, бесхребетный и странный
Заставляет камлать у простывших икон.

Не стесняться бомжей, опасаться прохожих
С дипломатами в закостеневших руках,
Породнившись с одним, стать с другим не похожим,
Ни лицом, ни в спешащих куда-то шагах.

Королевский патруль был распущен. Октябрь
Ветер тащит сквозь хляби, как пес-поводырь,
А покуда я это все грубо карябал,
Мужики под окном раздавили пузырь.

Матерщинница осень, читай: потаскуха,
Посылай меня на… побреду за тобой…
Рыжий Лис, и его подлизунчик Пачкуха,
Да рябиновой дроби развесистый рой.

Это цикл, терпи моя девочка, будут
Еще проблески в небе меж красных зарниц.
Размножаются псы, курит травку Иуда,
Вспоминая, как дешево продан был Принц.

Я тебя обману, чтобы ты не боялась
Ничего ничего, чтобы дрожь никогда
Не прошла по виску, намекая на старость,
Чтоб тепло по ночлежкам, и сладок Агдам…

Я тебя обману, бельевые веревки
Задрожат на ветру проводками души,
И движением ловким, объятием легким,
Обниму тебя спящую – только дыши!


НОРНЫЙ ЗВЕРЬ

Какая осень в лагерях
Группа “Бутырка”

Какая осень в октябрях:
Сжуешь рябины, кровью харкнешь,
И норным зверем до утра,
Мышей, выстукивая зябнешь.

Готовишь лапник, хвою жрешь,
Точней - закусываешь хвоей,
Чтоб отоспаться зиму. Что ж,
После осеннего запоя…

Какая осень! Птицы лишь
Поулетали – проститутки,
Но ты, вторую ночь не спишь,
Точнее бдишь, вторые сутки.

Как тут уснешь: ушла жена…
Застыв, как Бродский ястребиный,
Употребляешь зло вина,
Раздумывая над повинной.

Неутешителен вердикт:
Гуляет ветер по карманам,
Уже так поздно, что почти,
Почти что рано…