Виктория Чембарцева

Межсезонье. Стихотворения


Предощущение весны

Ещё коростой — вмёрзший в крыши снег...
Чернеет пустотой гнездо сорочье...
Но отдаёт слегка дубовой бочкой
уже вино из кружки на огне...

Меж рамами застыл крылатый прах
нашедшей свой приют осенней мухи...
А пред Крещенской службою старухи
судачат что-то о чужих грехах...

По снегу пеплом в томности лучей
слепое солнце тянет длинно тени,
но слышится весны предощущенье
в обледенелом шёпоте ветвей...


Межсезонье

Весну уже недолго умолять:
«Дождливой акварели для отмывки
и ветра, расплетающего нитки
лучистых дней из пряжи февраля»...

Состаренною бронзой бьют часы,
слегка встревожив пыль на фортепьяно...
Вивальди... «Шардоне» с кислинкой пряной
в бокале тонконогом... На весы

саднящих прошлым въевшихся потерь —
для уравненья колебаний чаши
(и то и это — неразрывно наше) —
объёмный клок из ватного «теперь...»

Чернильной кляксой стаи воронья
на омуте линяющего неба,
нечёткий абрис тающего следа —
свидетельства сезонного вранья.

А, под зонтом ссутулившись, душа,
продрогшая от степени сомнений,
в пространстве временных несовпадений
бредёт по межсезонью не спеша...


Светопадение зимы

зернистым подаяньем, снежной манной
не долетит... оттаявшим дождём,
слепою взвесью волглого тумана
прильнёт к земле... и тёплым декабрём,

как ангел падший, обронивший перья,
несущий свой насущный южный крест,
продрогнет от сомнений и неверья
зима... светопадение небес...


В твоих словах живёт печаль...

      Сергею Пагын


в твоих словах живёт печаль —
я слышу... тихо тают свечи,
чуть сладковат лампадный чад,
и шепчет сны сверчок за печью.

сквозь дым надтрубный — неба стынь —
так вымораживает душу
чужая боль, и слёз полынь
твердит отчаянное: «слушай!»

скрипит колодезный журавль.
сквозняк меж рам тепло уносит
в промозглый и сырой ноябрь.
за пазухой согреться просит

былинка... суета сует...
а мир — такой же, как и раньше...
в твоих словах печаль... и свет,
и искренность без пятен фальши...


Кишинёвское наводнение. Четверг. Через час после дождя...

За десять минут до своей внезапно произошедшей нелепой смерти
она строила радужно-светлые планы на скорое будущее,
отправляла куда-то совсем немодные письма в бумажном конверте,
ругалась на сонную нерасторопность ленивых почтовых служащих...

За семь часов до того, что потом случилось прозрачным июльским утром,
она, босая и в майке, варила на кухне дешёвый арабский кофе,
пила его маленькими глотками, поджавши ноги в кресле уютном,
и ничего не подозревала о приближающейся катастрофе...

Когда ей было лет девять-десять, ей очень хотелось стать знаменитой:
читать о себе большие заметки под фотографиями в газетах.
«После дождика в четверг»,— язвили соседки, смеясь в лицо ей открыто...
Четверг и дождь... Она утонула на улице в центре Европы где-то...

Через час после смерти своей жизни она вдруг неожиданно стала
трагической жертвой ливневого дождя, записью в полицейском журнале,
двухминутной героиней центрального новостного телеканала,
телом под упаковочной бумагой, которое так и не опознали...


На тысячи вечностей


Терракотовый воин на верность не нам присягал.
За мгновение тысячи лет прикоснулись к Лишаню.
Охраняет в молчании армия Цинь Шихуана.
Император, Стреноживший Время,— он, видимо, знал...

Он, наверное, знал о вселенской бездонной тоске,
захлебнувшейся слепнущим солнцем, погашенным в ливнях;
одиночество — чувство, которое не осчастливит
ни царей, ни богатых лишь живностью на волоске...

Облекаются дни в непосильную радость из снов
ожиданьем, что всё впереди и что всё ещё будет...
За грудиною гулко стучит терракотовый бубен,
присягая на тысячи вечностей слову любовь...


Рождённая пустотой


Просыпается левая грудь её раньше правой,
и жемчужный тёмный сосок упирается в небо.
На губах — немеющий голос, звучащий отравой,
послевкусием сладких грехов и именем Ева.
Под ладонями лёд, обезумев от жара пальцев,
проливается диким соком над жертвенной чашей.
Под босыми ступнями дымятся пути от танцев,
и мерцают глаза-обереги зелёной яшмой.
За щекою утраченность слов собирают осы.
Молчаливостью горсть тишины наполняет уши.
Прорастают горчинкой полынной сквозь дни вопросы,
и ответит на них лишь ветер, умеющий слушать...


Дилемма

«выхода нету» —
предупреждают врата
адского входа...

яблоки сохнут.
засуха в райском саду —
сущее пекло...

можно в трудах добывать
воду для Сада...
можно дождаться, когда
сделают выход...


Иллюзия свободы

венчику злака
кажется, будто бы он —
песнь муэдзина...

зёрнышком мака
видит себя океан
в детской ладошке...

мысли — начало пути
к мнимой свободе.
для заблуждения всем
хватит иллюзий...


Февраль
Триптих



После...

когда по пульсам сорванных минут,
украденных украдкой в стылой бездне,
все тени от шагов моих замрут,
спугнув ворон, собравшихся к обедне,
бесцветность неба высинит эмаль...
увидишь ли меня?!.. когда февраль...


До...

а если расплескать слова!..
а если не заметить время!..
от близости сойти с ума
и стать хоть на момент лишь теми,
о ком тоскуют голоса,
и память — запахом жасмина,
твой взгляд, и летняя река,
и ветер равнодушный в спину...

июнь уйдёт в закат... как жаль!
а я жива тобой... февраль...


Навсегда...

земле не испить до дна луны,
а небу не трепетать корнями,
и для Горизонта они равны,
как мы и февраль, болеющий нами...