АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Владимир Бауэр

Меня зовут Петров

***


В соседнем цехе болты жолты


 и так манят к себе оне…


Но мастер мне сказал: «Пошел ты…»,


 и я шагаю, как во сне,


над темной изгородью смыслов,


морали мреющей поверх,


 а мне навстречу архипристав,


неисследимый суперстерх.


 


Ни гения, ни идиота


пласт понятийный тех высот,


где нам доумевать охота,


не знает: «Свет вам да пейот!»


 


42


 


Мне 21 год,


меня зовут Петров,


моральный я урод,


с букашками суров.


 


Ликую, веселясь,


и всяк поймет меня,


когда я мира князь,


кузнечиков членя.


 


Слетаются все пусть,


чья жизни соль сладка,


на пламя молотка,


на страсть его и хрусть.


 


На жу?ковый жульен,


цикадный холодец,


пирожное Мадлен


из розовых сердец.


 


… Уж 21 год


моральный наш урод


по имени Петров


с букашками суров.


 


***


Оптимизируют, суки, потоки,


как их маркетинги, падлы, жестоки,


гимн из откопанных тропомузык


смраден и тёмен законов язык!


 


Строки сии спрячь в укромные гроты,–


если найдут, загремишь в патриоты,


в неводах чьих до хрена мудаков.


Ввек не отмоешься от ярлыков.


 


Понаразвешали камер, ублюдки,


коих стесняются лишь проститутки.


«Столько бабла на безвредных блядей!» –


жабой придушен, шипит иудей.


 


Не оставляй доступ к файлам открытым:


если прочтут станешь антисемитом.


Будешь распят в паутине лучей


жалящих, миндалевидных очей.


 


Необозримы, как овощебазы,


люд замороченный грабят лабазы.


Брошен спасти шум и ярость аорт,


редкий средину прошмякивал торт.


 


Весь этот бред утопи вместе с калом:


разоблачат – прослывешь радикалом.


Вряд ли на службу тебя кто возьмёт,


ежели ты террорист-тортомёт.


 


Робкие трели, дыханье и шёпот.


Проклят давно уже внутренний опыт.


Мозг не свобода пьянит, но вина.


Плещутся черти в чернильнице сна.


 


ВОЗНЕСЕНИЕ  ПУХА


                                   


Так жизнь устроена, чего


греха теперь таить…


Пчела садится на чело:


«Ха-ха, тебе водить.


Колись, бродячее жерло


стиха, куда ж нам плыть?»


 


Давно пристреляны пути


на сумрачной земле.


«Куда-нибудь себе лети», –


я говорю пчеле.


Не стих сопит в моей груди,


но пустота в петле.


 


Да, всё уже не «ла-ла-ла»,


такие, брат пчела,


сама давно бы поняла,


несладкие дела.


Пора срывать с себя крыла,


нырять в дыру дупла.


Вот целый рой мой теребит


покой со всех сторон.


«Сейчас, свинячий содомит,


пархатый Арион,


ты будешь жалами прошит


и не удержишь стон.


 


Когда, куда, зачем, кого,


откуда и доколь, –


ты всё расскажешь для того,


чтоб превратилась боль


в янтарной неги вещество,


ну, скажем, в мёд.


                                  Изволь». 


 


Но, воле авторской не раб,


я исчезаю враз!


Мохнатомахом крылолап


мча в стратосферный мраз,


где над страной дорожных троп


безмолвствует глонасс…


 


***


Тут хотя б за кошку быть в ответе,


ты ж меня – бери и володей –


так хватаешь за места за эти,


что страшусь твоих чумных затей.


 


Я проблемам экзистенциальным


посвящаю грустный свой досуг,


ты же с фонарем провинциальным


ловишь мужика на сердца стук.


 


Нет тебя гетеросексуальней


в тщетном и неверном свете сём.


 


Мир не всхлипом кончится, но спальней.


Кошку отогреем и спасем.


 


***


Налево загребай, налево,


кривая, по кривой вози.


Воспоминаний для сугрева,


отвязных, как в метро Зази,


вверни, ничем не порази,


а всё движуха ля форева.


 


Умчась в беспамятство, заплыв


куда хотел, зачем – забыв,


нырну, дышать стараясь ровно,


припоминая перси дев


(округлость, мякоть и нагрев),


в звенящую изнанку слов, но,


 


когда уже сипят тела,


когда не важно с кем была


иль был тот или та, с которой


или которым прежде ночь


делили, словно клад, –


                                       невмочь


смотреть на задник строф беспорый.


 


…Находчива, велеречива,


раскинулась родная речь.


У ней особенная грива


и сердце жаркое, как печь.


 


Но всяк поэт имеет френч.


Но смыслов торжествует нива!


 


***


Поэты пишут быстро и легко,


танцуют после этого в трико,


грош неразменный у Евтерпы клянча.


А если кто заплатит им за ночь,


любить поэты спонсора не прочь,


но это, в общем, редкая удача.


 


Бессмысленному утру вопреки


поэты как бы спят на дне реки


до вечера, свежи и молоденьки.


А после, не забыв принять на грудь,


в вечернюю страдать выходят муть,


в которой вдохновение и деньги.


 


Поэт, когда его попросят, рад,


раздевшись, выйти в цирке на канат


и с наслаждением расслабить сфинктер.


Гордясь, смотреть, как первые ряды,


сорвав с сидений чуткие зады,


Пиндар кричат и что-то там про принтер.


 


Когда ж героя сунут в унитаз


и станет он в натуре пидорас,


тогда, подобен козлоногой нерпе,


кому уже неважно промычит,


как чернота  во рту его горчит,


а неба свод зело многоочит,


и пакости срамные о Евтерпе…

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера