АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Валерий Сухарев

Створки древесной коры как Гауди. Стихотворения





***



Индиговое утро, ранний час, сейчас

ты родилась, наверное, или пока ещё нет…

И взяла эту жизнь, что отразилась, ни у кого не спросясь,

а я, видимо, не для тебя родился, – слишком яркий свет



для меня; из норы вылезая, смешной и подслеповатый крот;

жизнь с тобой не проходит, а происходит, и я уже

не знаю сам, где испод её и подкладка, и разберёт

это мой пучеглазый ангел, присевший на длинной меже



меж землёю и небом… Я с тобою молотком разбивал соль,

взлетал и падал, полагая, что с тобою никто

уже не воспарит – мука и мука моих заблуждений, как ля-диез или си-бемоль;

а всё оказалось совсем иначе, точно вышел в снег, позабыв пальто.



Подняв брови – словно чайки взлетели – ты спросила: –

Кто ты мне? – и я ответил: – Улисс. А мог спросить: – Кто ты?

Октябрьская карусель листвы, припадки погоды, где наморосило:

акации кланяются и, трубя хвостами, блуждают коты.



Я взял тебя за руку – легка и холодна

была эта лодочка ладоши; мы слышали перезвон –

то церковь пела для нас; и ты была для меня одна,

с глазу на глаз и с миром; и со всех сторон



невнятный мир окружал нас: трусили трамваи, своё

дребезжа; на ухабах подпрыгивали авто, рессорой скрипя;

каштаны бомбили асфальт и зонты, дождь сорвался с крыш; забытьё

луж морщило – словно сто лет зеркала в паутине не видали тебя.



Я не забыл как зовут твоих ангелов по именам,

а своих я видел в глаза – они были недовольны мной,

и я попросил прощенья у Вечности, а она, бледна,

за стеною стояла; я обнял тебя, а ты ладонью глаза мне прикрой.





ОСЕНЬ



Под веками снег и чёрное небо сна…

Там холодает и календарные даты

не разобрать, но ясно, что не весна,

и смахивает на анекдот бородатый



про «всё надоело»; но надоело так,

что снова стало занятным, вроде –

пристально рассмотреть затёртый пятак,

вышедший из обращенья об энном годе.



Спекулятивность зеркал, анонимность тел,

приватность белья, бильярдного тона шторы,

иные приметы жилья, каковое хотел…

Приблизив её лицо, различаешь поры



под пудрой, не пушок над губой, морщинки у глаз,

прядь по скуле, левее – родинку; это –

то ли пристально любишь в последний раз,

то ли искренне видел когда-то и где-то.



Повторяемость жизни, неповторимость смерти, –

этих трюизмов мозги как-то не имут

особенно часть вторая – хрен проверите,

но можно придумать, мол, там иной микроклимат,



освещение, фауна, флора… Мистика для

падших плотью и духом политзаключённых…

И всё же сознание даёт втихаря кругаля

но этим ухабам и по полям обречённым.



За левой лопаткой темень, за правой свет.

Где более ломит – не разобрать страдальцу,

А ты мой Эскулап за столько лет –

смогла дать по рукам, чтобы не ломались пальцы.





У МОРЯ



Следы от твоей прогулки вдоль кромки воды –

туда, откуда не дует: западный ветер в спину.

Напоминая буксирчик, ёрзает утка туды-сюды,

словно её рассудок взял и покинул.



Кто-то сродни ей, тот, что ввечеру, на молу

удит из пены размокших бычков, щепы и пакетов…

Девушка за пятьдесят, по пояс в стихии, напоминает юлу

или турбину… Моржей в последнее время почти что нету.



Церебральные топчаны цвета печали глядят, как ты

попеременно к ним примеряешь усталые члены.

Как заговорщики, мечется пляжем сор, за бакланом следят коты,

с лица – прохиндеи, по стати – сплошь чемберлены.



Я люблю пустоту и дичь декабря, января; простоту букваря,

не заряжённых смыслом картинок на развороте

горизонта; редкого в этих краях снегиря

и деловитого дятла с его впечатляющим морзе, в комплоте



зимних и сухожильных веток; промельк кота,

в мусорных баках набравшего круглую вагу,

его опрятность и палевый низ живота…

Акварель Рождества, просящегося на бумагу.



И уже который год, в такие вот дни,

сквозь петит кредита и дебета, выбираясь

на холодок чистогана, я себе говорю: «Взгляни,

это всё ещё ты, всё в движении, но рая с



показательным радушием клиники не видать,

а самодельный ад отовсюду, по алфавиту…»

Наполняет следы пешехода своей катарактой вода

Протоптал тропу – как и нет, пешеходом уже забыта.





***



Написать ли письмо в департамент любви и печали

или в комитет по рассмотрению суицидов и прочих

незадач бытия, чтобы голоса из трубки тебя укачали,

как качели детства? Не-а, не написать и не позвонить, короче.



Человек человеку тумбочка, где даже не спрятаны деньги, он

ей или ему так жалко смотрит в глаза, что хочется взвыть,

как мусорный кот на другого, как жена на мужа; человек обречён

на печаль посмертной разлуки, а связующая при жизни нить



и так тонка – паутинка, световой луч в ущелье дверном,

когда старый паркет разрезан лазером, а корешки книг –

как глаза кошки отсвечивают, а она ходит, что маленький гном,

тиха, как хата в селе; а потом ты пытаешься спать, но возник



неясный образ, что сова-неясыть в бору, где бормочет листва,

ходит лиса узкая и рыжая, как та же щель световая из дверей,

и сам себе бубнить начинаешь самодельные и пустые слова,

как перед Стеною Плача старый и подержанный жизнью еврей.



Человек человеку герпес на воспалённой губе, шишка на лбу

от не растворённой двери (я стучал, а вы, блядьё, не открыли),

и он как коварная кость в воспалённом зобу, как лилии в гробу –

он бу-бу-бу, как по утру, за окном, разогревают движки автомобилей.



Всё это, прочтя, можно стереть из памяти, сжечь, но сдаётся мне,

что в приватных сердцах и тайных думах ваших, как улитка на

листе, след оставляет - тоже останусь, в своих низинах, в своей вышине,

мне ведь указа-то не, где парить, где лежать… И ежели вам сторона



правая, то мне левая, это смотря – откуда глядеть. В окне моём

клёцки туч в небесном бульоне, что птицы пьют, и на душе хорошо,

точно, всё, как в раннем детстве, перевернув вверх дном (бум-бум и бом-бом),

болтаешься по комнатам, грызя шоколад, что папа принёс, и нагишом.





***



Под вечер боль лишь усиливается, а ночью, когда в кругу

световом ночника сидишь – может свести с ума аж до не могу

уже кричать и работать руками, как мельница на чужом юру;

ты можешь молчать в ответ, и молчишь; и от этого я умру,



не физически: не в петле, с пунцовой рожей и не под трамваем,

что отбросит любую конечность на ту сторону рельс, где, завывая,

будет стоять карета «скорой» и где медбрат, на опыт не тороват,

будет в пакет со змейкой всё это запихивать, от неумения виноват,



как какой-то не знаю кто – котик с белым на чёрной мордочке,

промазавший мимо судка, но не быв наказан; а в маленьком «бардачке» –

спирт для своих, чтобы не срыгнуть дорогой в весёлый и с формалином морг,

где уже реаниматорам нет работы, и только бесы с ангелами устроят торг



за душу мою, бо, за ненадобностью, моё разъятое тело не нужно уже,

разве что – в анатомический театр одного актера, где, посасывая драже

до раздражения на языке и на нёбе, профессор медина, съев до этого щей,

походит за спинами бакалавров, плюнет и скажет – Надо сжечь это всё вообще.



Дым. Но душу можно спалить и при жизни, даже пестуя и любя своё тело,

потакая ему почти что во всём, только зря оно зрело и столького захотело;

с душою куда сложнее, и как с нею быть и жить – ни бес и ни ангел тебе не скажут,

но не для каждого надо тратить её, не для всех – лучше уж на осеннюю распродажу,



в уценку, где кардиганы и сари для нищих духом девушек, там же бельё комком;

накупили себе на вес – хорошо, за три рубля можно выглядеть как-то, и ни о ком

не надо думать… Вот и душа, в прошлом – Психея – теперь свернулась калачиком

под креслом, в пыли и тени, и задыхается от безлюбовия там тайком.





***



Синицы на ветвях осенних,

турманы в небе кувырка…

Я, блядь, не Пушкин, не Есенин,

я Маяковский без курка

с гашеткой, но без пистолета…

Когда б благодарить за это,

то, видимо, благодарю,

как грач осеннюю зарю.



Зарёванные небеса

висят над площадью и пашней…

Я – долбоёб, я день вчерашний, –

не съеденная колбаса;

я перестал бояться жизни,

я кругл, как пряники на тризне,

и, даже пьяный, знаю я,

что жизнь не стоит не хуя.



Ни мандельштак, ни пастернам

уже не впечатляют дядю,

гляжу в окно, на сволочь глядя

в речении – по сторонам.

Сезама нет, и люк открытый

похож на ржавое корыто;

везде свалился пешеход,

зараз избавясь от забот.



Мы бантики котам привяжем,

мы будем в летней распродаже

чумные шубы покупать

и девушкам мозги клепать.

Кровать продавлена давно,

жена ушла смотреть кино;

и нету жизни, как не вей

крылами в дикой синеве.



Топорщиться анахорет:

для девочки конфетки нет,

гуляет бомжик непростой,

у бомжика карман пустой.

О, сколько жизни, сколько кошек

и стариков в сединах сих,

потерянных в лесах лукошек,

грибов не собранных твоих.



Но ты, Господь, призри больного

из этой смертной суеты;

я тоже есть, я знаю слово,

и, как ни вздрогни, – это Ты.

Я ночью на селе пил водку

из рук старухи, и луна

всходила голая, одна,

и пёс брехал по околотку;



был закуток, и грач свистал,

как чёрный, в небе, интеграл.

Пила старуха водку с чаем,

потом ловила карася

на тлю, но рыба отвечала

молчанием, из тины вся.





***



створки древесной коры как гауди или новая

готика пьющая влагу ливней глядящих мне в спину

или в скулу я ворочу лицо и площадь лежит подковой и

разве над дверью повесить её если когда-нибудь я покину



эти края ради иных возможно худших или по крайней мере

подобных этим наверное взор туманя вспомню неторопливый

поворот души в переулки и во дворы и будет всегдашнее дере-

во вот так и крениться как делало раньше и будет дуга залива



сниться сливаться с памятью детства когда ещё счастливый

мчал на велосипеде по склонам собакам мешая спать в зеленях а

влюблённым шептать и бормотать что-то своё мимо диких слив и

не ведая ни о грядущих болях душевных и страхах и в пёстрых рубахах



или лёгких как промокашка платьях ходили люди ели мороженое пили

ситро с коньяком комкали платки от смущения или счастья это не

ностальгия а просто память разговорилась понапрасну и автомобили

тяжело стоят у парапетов в потрескивающей под солнцем своей тишине





***



башня из слоновой кости под названием новострой

хочешь плюнь на всех с высоты этажа хочешь рой

каблуком газон или асфальт у входа в подъезд

или посуду бей на кухне всё равно тоска тебя там уест



можно конечно сходить к друзьям но и там не то

налить нальют но никто не проводит домой пальто

не подаст потом вернёшься в свои четыре стены

примешь душ и посмотришь в зеркало на себя со стороны



ничего нового кроме возраста кошка лукавая вьёт

восьмерки округ ноги далёкий где-то гудит самолёт

постель разобрана но не для кого готовить незачем

и дешёвый брелок позванивая болтается на ключе



одичание одиночества в ванной полотенца висят уныло

как шторы бельё под стирку в тазу ванна и та как могила

набери кипятку и вены вскрой или книгу раскрой или кино

посмотри всё равно всем вокруг всё равно вокруг всем всё равно



и засыпая в сугробе крахмальной постели словно тебя

засыпает позёмкой не согреешься боковым зрением теребя

узоры обоев озирая обновы никому не нужные и мелочь мыслей

висит как пустое ведро у колхозницы на коромысле



в новом дому хорошо но пятый угол от десятого уже не

отличить как и мокрых снов где ты от себя в стороне

как снятый чулок от ноги на кресле и оно стоит

словно проситель в прихожей и чего-то просит транзит



отсутствия мыслей особенно ввечеру это тяжко и не смешно

лучше сходить на каток где делать па и падать а жизнь давно

проходит утекает струйкой из крана и искусственный лёд

как матовое полотно и никто никогда никого не спасёт



и наступит утро одно из миллионов таких же пустых как

допитая чашка чаю и надо куда-то нести свои кости и ныкать

настроение и морщины не говоря седину и всё это увы никому

задаром не нужно ни ей ни ему ни тебе ни сердцу и ни уму

К списку номеров журнала «ЛИКБЕЗ» | К содержанию номера