АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Ефим Бершин

Истина в винограде






            Яна Джин умрет оттого, что «немытый поест виноград». Эта фраза, вырванная из контекста пьесы «Трамвай Желание» («Я умру оттого, что немытый поем виноград...»), — ее диагноз, потому что, если следовать контексту созданной ею поэтической философии, умирать больше не от чего. Ибо время власти не имеет. По крайней мере, не должно иметь. И это правильно. Впрочем, о времени, которое, совершенно очевидно, является одной из главных тем поэзии Яны, чуть позже.
            В России книги Яны Джин выходят в переводе с родного языка на родной. С английского на русский. Могло быть и наоборот. Она родилась в Тбилиси, потом жила в Москве, успев в детстве впитать в себя два языка и две культуры — грузинскую и русскую. В двенадцать лет попала в Нью-Йорк, где английский тоже стал родным. На нем и пишет. Уникальность судьбы не замедлила сказаться и выставила счет в виде почти неразрешимых вопросов. Что есть родина? Что есть язык? И есть ли что-нибудь, способное заменить эти вроде бы незыблемые понятия? Пришлось согласиться с тем, что родины у нее нет. Языков у нее — пять. Но это проблемы не решает. Сама ведь написала: «Язык — по крайней мере, для меня — вещь второстепенная. Это не ахти какой совершенный инструмент, употребляемый в процессе перевода духа в купюру слов. Если этот процесс определяет именно инструмент, то я — поэт английский. По духу, однако, т.е. по самому материалу, подвергающемуся переводу, мне ближе русская поэтическая культура». Я когда-то писал уже, что русская поэзия — это перевод с Божьего на русский. Наверное, ту же формулу можно применить и к английской поэзии. Но Яна, в полном соответствии с уникальностью своей языковой ситуации, вообще учинила бунт против языка:

O, AnnoDomini!
                                    - Слова не имут срама.
                                    - Своим значеньям даже не верны.
                                                                           (Пер. Н.Джин)

То есть, не найдя ключа к адекватному переводу Духа на язык, Яна просто попыталась вышибить языковую стену вместе с дверью, заодно угодив на роль некоего Иова. Сказано ведь у Иоанна, что «вначале было Слово» и «Слово было Бог». Бунт? Да, но не бунт ради бунта, а — из безысходности, из понимания того, что слова не верны даже собственным значениям, самим себе не адекватны, а потому — где уж им тягаться с Духом! Отсюда — поразительное для поэта заключение о том, что слова — неуместны!

Там устрицы молчат из бессловесности,
                            из слова всякого извечной неуместности...
                                                                          (Пер. Н.Джин)

Яна замкнула метаморфозу века. Он начался с футуристического, хлебниковского «самовитого» слова, слова без Бога, слова самодостаточного, слова ради слова, а заканчивается Духом без слова. Парадокс? Нет, просто интуитивная попытка найти иные, может быть, еще не известные средства выражения. И — трагедия, конечно. Потому что, пока эти средства не найдены, поэт все равно заперт в клетке языка, вынужден работать в нем, обреченно понимая, что

Попытка слов придать какой-то смысл
                 существованию — убога...

(Пер. Вл.Гандельсман)

Теперь о том главном, что было заявлено с самого начала — о времени. Иосиф Бродский написал о поэзии Яны: «Стихи Яны Джин поражают меня тем, что время в них не присутствует. Эту победу над временем она обеспечивает его невпущением в свои стихи. Так, очевидно, побеждает и пророк свое время. Тем, что смотрит сквозь него, — в будущее». При всем желании не могу согласиться с этим высказыванием. Потому что время в стихах Яны не просто присутствует, время — ее основная тема. Но не время в общепринятом понимании сиюминутности, а время, как символ. И с этим-то символом и протекают ее боренья. Яна Джин сама считает, что всякая поэзия сводится « к поединку поэта со Временем». Это понять можно. Это поиск еще одного ключа — к спасению. Потому что, по ее же словам, «убивает время, а не место». Но тут-то и начинается некое барахтанье в проруби бытия. Сравнение с прорубью очень уместно: с одной стороны, река вроде бы неподвижна во льду, а с другой — течение-то есть. Голова неподвижна, а ноги уносит. И холодно до жути. Можно, конечно, по-пастернаковски («Скажите, милые, какое тысячелетье на дворе?») попытаться времени не заметить. И не пускать его в стихи, таким образом «пророчески» его побеждая. Но, во-первых, Яна сама пишет, что «пророку в наше время не родиться», а во-вторых, она же констатирует:

    Противнее всего что есть — есть времени движенье.
             Не потому, что время, как положено, тебя меняет,
             но потому, что не меняется вокруг ничто.
                                                                               (Пер. Н.Джин)

То есть, «времени движенье», по ее мнению, все же есть. Она его замечает. Но здесь — несколько противоречий сразу. Первое: символ времени выдается за его реальность. Ведь очевидно же, что так называемый ход времени — условность, облегчающая восприятие собственного движения. Время никуда не ходит. Оно стоит на месте. Но Яна, словно не замечая этого, пытается даже поменяться со временем местами: «Пусть время шествует сквозь плоть твою недвижную». Второе противоречие — в предположении, что «время, как положено, тебя меняет». А третье, - в том, что при этом «не меняется вокруг ничто». Так не бывает. Либо время меняет все, либо — ничего.
          Но, конечно же, не время неумолимо, а — плоть. Здесь извечная попытка примирить Дух и плоть. А они непримиримы. Да и надо ли? Понятно, чем вызваны страхи поэта: ведь Яна, работая над своими стихами, переводит Дух — в плоть. Вечное — в тленное. И ужасно этого не хочет. Именно здесь ключ к трагедии.
          Поэзия Яны Джин ценна тем, что она, как истинный поэт, ходит по краю, по грани, и ставит свои вопросы настолько беспощадно, настолько обнаженно, что, кажется, вот-вот сорвется. Но именно там, на краю бытия, возможны открытия. И не только поэтические. Но открыть рецепт единства времени, плоти и Духа все равно не удастся. Эти категории живут автономно, иногда только на мгновение пересекаясь. На этих перекрестках и рождаются стихи. Но остановить мгновение — невозможно. Яна Джин наверняка это чувствует. Она ведь нашла пример абсолютного воплощения Духа в плоти. Это — тот самый виноград. Возможно, виноград ее грузинского детства, когда мама учила не есть его немытым, потому что можно заболеть и умереть. Но именно немытый виноград — наиболее полное воплощение Духа. От него можно, наверно, умереть. Как и от всякого другого явления истины.
Переводить стихи Яны, для меня, по крайней мере, не то чтобы сложно — страшновато. Своей экспрессией, необузданной образностью, горячностью, бесшабашной открытостью бездне она вначале даже отпугивает. А потом — затягивает, как в воронку. Начав переводить, остановиться уже не можешь. Назад пути нет. Ее стихи — дом, где двери работают только на вход. По мере работы даже не замечаешь сразу, как сливаешься с ней и с ее поэзией в единое целое. И постепенно начинаешь ощущать себя не переводчиком, а соавтором или даже автором. Именно поэтому я и решился включить в эту книгу свои переводы из ее поэмы.
Добавлю, что единство это — не из легких. Это с одной стороны. А с другой — поражаешься этому единству. Удивляешься: мы с ней жители разных миров, разных континентов, разных возрастов — откуда такая общность духовного пути, такое взаимопроникновение? Наверное, Бог все-таки есть.

К списку номеров журнала «ГВИДЕОН» | К содержанию номера