АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игаль Городецкий

Рассказы



ТРОЕ СУТОК НЕ СПАТЬ

Сидели мы как-то под липами. А может, под пальмами. Пили «Жигулевское», а может, «Туборг». Не суть важно. И сказал один:
– Нет, ребята, если сидеть тихо, закопаться в какую-нибудь дыру и не выступать, власть не тронет. Не при Виссарионыче. Так можно спокойно всю жизнь и прожить.
А я вот не согласен. Человек – это всем известно – рожден сво-бодным, как птица для полета. И если ему крылышки еще в детстве не оторвали, то он рано или поздно не выдержит и хоть раз возник-нет, вылезет из стоячего болота. Один-единственный раз. А его па-лочкой по носу – тюк. И все. И погрузится он с головой. В доказа-тельство я вам расскажу одну забавную историю.
Я начинал свою журналистскую карьеру в зачуханной газетке мо-сковских шоферов «За доблестный труд!». Эти идиотские названия типа «За коммунизм!», «За социалистическую индустрию!», «За советскую Родину!» появились в достопамятные времена культа, пе-режили и ранний и поздний реабилитанс и дождались эпохи «Бри-гантин» и «Алых парусов». Уверяли даже, что существует многоти-ражка кондитерской фабрики имени Розы Люксембург «За совет-скую конфету!». В нашем коллективе шутили, что, работай мы в га-зете московского крематория, она называлась бы «За доблестный труп!». Так мы и прозывали между собой нашу кормилицу.
Парни в «Трупе» были как на подбор: здоровенные, языки как бритва. Я, самый молодой среди них – мне едва исполнилось де-вятнадцать лет, – их побаивался. Все они казались мне гениями.
Устроил меня в редакцию Коля Старовойтов, с которым мы ле-том работали в гастрольном филиале детского театра. Он был не-много старше меня, но, глядя на этого гладко выбритого могучего викинга с чуть кривыми ногами, обтянутыми штатскими джинсами, я испытывал комплекс неполноценности. В театре Николя был заве-дующим постановочной частью. Он обладал прирожденным даром руководить пролетариатом, и алкаши-грузчики, по-театральному – постановщики, ему беспрекословно подчинялись. Поэтому в газете ему было легко, только подводил иногда недостаток грамотности. Но и тут Коля находился. «Советскому журналисту это ни к чему, – назидательно говорил он. – Запятые корректор расставит. Ему за это деньги платят». Я чувствовал, что мой друг далеко пойдет.
Ветераном среди литсотрудников считался Саша Айвазов, обру-севший армянин, потомственный москвич. Он не потерял южный темперамент, а так как участок у него был самый горячий – такси, то его голос с легким армянским акцентом я всегда слышал еще в ко-ридоре. Неистощимый на выдумки, он добровольно вёл в газете страничку юмора. Юра Гольдин, хитрожопый еврей, не скрывал, что наш «Труп» – лишь трамплин для прыжка на радио, куда он мечтал попасть. И сколько ему ни говорили, что для еврея, да еще и бес-партийного, это безнадега, он не слушал. Писал он с ленцой, но журналистом был, безусловно, способным.
Дима Беляков, веселый очкарик, изгнанный из геологического института за связь с дочкой какого-то беса, работал так: он появлял-ся в редакции довольно рано и садился на телефон.
– Парторга мне,– звонил он на какую-нибудь автобазу. – Петро-вич? «Спартак» – «Динамо» вчера смотрел? Ах, как он его сделал! Кайф! Слушай, подбрось мне пару передовиков. Нет, этот уже был в прошлый четверг. Ну, Петрович, будь человеком! Номер горит. Так, так. Записываю. Встал на предпраздничную вахту... сто двадцать девять и пять десятых процента... Народный университет марксиз-ма-ленинизма... На сэкономленном горючем можно доехать до Вла-дивостока... А не пиздишь? Накладки не будет, как с тем алкашом, чью фотографию ты мне подсунул в тот раз? Спасибо, друг. С меня причитается.
Так Дима, не покидая стен редакции, делал необходимые по норме восемьсот строк в неделю. Развалившись в кресле и набирая очередной телефонный номер, он напевал: «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в га-зе-е-те...» – и под-мигивал мне.
Первая моя корреспонденция не обрадовала даже главного ре-дактора Жидкова, мрачного тупого отставника, мучившего нас по-литзанятиями. В подпитии он говорил, что настоящая его фамилия Житков – от слова «жито», но еврей в паспортном столе ее наме-ренно переврал. Дима же, плюнувший на карьеру и никого не бояв-шийся, мстительно улыбался:
– Нет, Григорий Андреевич, ваша фамилия имеет другое проис-хождение. Предка вашего односельчане прозвали Жидкий, Жидок. К евреям это не относится. Просто хилый он был мужичишко.
И Димка победоносно ржал, оглядывая оплывшего, лысого, ни-зенького Жидкова, которого с тех пор за глаза стали звать Жидов.
Итак, мой первый опус оказался плох. Да и как могло быть иначе, если меня послали на завод и велели написать о каком-то безлич-ном ремонте автомобилей. Директор и парторг завалили меня циф-рами, которые я еле успевал записывать. Начинался мой репортаж так: «Для несведущего человека капитальный ремонт автомоби-ля...» Наш ответственный секретарь Эдик Тарасенков глянул на ме-ня с тоской (в номер, как всегда, нечего было ставить) и сказал:
– Старик, ну что ты за херню написал? Разве среди наших чита-телей есть несведущие люди? – но, посмотрев на мое несчастное лицо, добавил: – Ничего, старичок, в нашем деле кто туго начинает, тот потом красиво кончает. Еще увидишь небо в алмазах.
И я действительно увидел. Ребята издевались над моим выс-пренним стилем. В те времена модны были заголовки типа «Из цеха – на поля», «Работу – на должную высоту!», «Молодежь – на строй-ки!» и прочие. Я злоупотреблял тире не только в заголовках, но и в тексте. Мне казалось, что они придают моим материалам особую экспрессию. Однажды я оставил готовую статью на столе, и кто-то изукрасил ее тире, понаставив их почти после каждого слова. Я чуть не плакал.
Но в один замечательный день я добился, что Эдик на планерке одобрительно посмотрел в мою сторону и поднял большой палец. Я написал очерк о создании новой модели автомобиля. Назывался он «Как птица для полета». Разумеется, мне пришлось умолчать о главных недостатках советского автомобилестроения. Но материал получился интересный, и я нащупал свою тему, которой стал серь-езно заниматься. Я стал писать об ученых, изобретателях, научных открытиях. Кроме всего прочего, это лежало в стороне от политики.
Конечно, писать о чем хотелось удавалось редко. Нас заедала текучка. Еженедельная норма была непомерно высока и отнимала все силы. Свирепый Эдик часто врывался в нашу комнату и орал:
– Ну, вы, акулы пера! Уже два часа. Пора закрывать синхрофазо-трон. А у меня кроме Жидового «кирпича» ничего нет. Где инфор-машки, Дима? Где первая полоса? Я тебе дам «трое суток не спать»!
Он выхватывал из наших рук недописанные материалы и нес их на перепечатку. Танька, машинистка, делала вид, что уходит домой. Звонили из типографии. Начинался обычный скандал...
Тем не менее, номер сдавали. В дело шли маразматические ста-тьи Жидова или залежалые стихи какого-нибудь графомана из ли-тобъединения при газете. Заканчивалось все выпивоном в угловой пельменной, где повеселевший Сашка исполнял свой дежурный трюк: опрокидывал под пельмешки стакан чистого уксуса, – навер-ное, у него была пониженная кислотность. Добавить часто ездили к Коле, счастливому обладателю отдельной квартиры. Встав и кача-ясь над столом среди столбов табачного дыма, Эдик жаловался на жизнь, загубленную в «Трупе», и все мы дружно успокаивали его и заверяли, что он еще уйдет в большую прессу и покажет всем – мать, мать, мать... И ругали Жидова.
И все же в нашей беспокойной работе была романтика. Сама ат-мосфера редакции – с ее суетой, треском машинок, беспрерывными телефонными звонками, загадочные, непонятные непосвященным слова: «гранки», «кегль», «шапка», «колбаса», «коридор», «подвал», – все это волновало чрезвычайно. А как гордо я проходил в дирек-торские кабинеты – не глядя на сидящих в приемной командирован-ных с раздутыми портфелями. И хорошенькая секретарша, улыба-ясь, открывала дверь, и толстый важный чиновник вылезал из-за стола и шел навстречу до середины кабинета с протянутой для по-жатия рукой. Как же, пресса! Да и у замминистра бывали... А в ко-мандировках? Мне, сопливому, заказывали номера в лучших гости-ницах города, обедал я в обкомовских столовых, где подавали крас-ную рыбку и хлеб стоял на столах, как в доброе старое время. Бы-вало, «прикрепляли» какую-нибудь милую девочку, чтобы не скучал вечером, чтобы сводила в театр – культурно провести досуг.
Однажды к нам в редакцию приехал начальник главка и в дове-рительной беседе с коллективом призвал к боевой критике. Он уп-рекал нас в лакировке, в недостатке критических материалов. «Уда-рить по пьяницам, рвачам, разгильдяям, бюрократам!» – убеждал нас босс. Ну, мы и ударили. Гольдин и я провели рейд по станциям технического обслуживания, занятых ремонтом частных автомоби-лей. Там мы обнаружили такое чудовищное вымогательство, воров-ство, приписки и прочие пережитки социализма, что начальство ис-пугалось. Набранный материал, в который мы вложили столько сил, уничтожили. Мы пытались возражать, ссылаясь на призыв началь-ства, но нас быстро заткнули.
С горя мы взялись за Жидова, который изводил нас политзаня-тиями. К тому же Эдик просто сатанел от его произведений. Писал он обычно что-нибудь в таком роде: «Спущенное парткому автобазы указание, основанное на директивах, которые обязывают его при-нять надлежащие меры к привлечению к ликвидации политической малограмотности инженерно-технического состава указанного выше предприятия».
Как-то на политинформации, когда все по обыкновению дремали, Жидков бубнил:
– Великий Ленин... гу-бу-бу... не зря предупреждал бу-бу-бу... что на пути к коммунизму сопротивление идеологических врагов бу-бу-будет возрастать. Сионисты, говорил Ильич...
Тут вдруг встал Дима:
– Григорий Андреевич, можно вопрос?
– Ну?
– Где это написано у Ленина?
– Как где?
– В каком произведении? Назовите, пожалуйста, том полного со-брания сочинений и страницу.
Ошарашенный Жидов тупо молчал. Наконец он открыл рот:
– Ты думаешь, шо грамотнéе меня? Где надо, там и написано.
– Тогда я вам скажу. Нигде такой чепухи у Ленина нет. Вы припи-сали Ленину слова Сталина, да и то их исказили. Вы оболгали вож-дя революции. А мысли эти – вредные и осуждены на двадцатом съезде партии.
Жидов перетрусил и прекратил на время свои выступления, но стал гонять нас на политзанятия в министерство. Мы их, конечно, прогуливали.
В тот год вся страна участвовала в свистопляске по поводу сто-летия со дня рождения бессмертного дедушки Ильича. Потоки сла-вословий и бесконечные бессмысленные «почины», которые надо было выдумывать и пропагандировать, видимо, размягчили нам мозги, потому что, опупев от пустых барабанных слов, мы соверши-ли большую глупость.
Была у нас, как и в других газетах, рубрика «На почетной трудо-вой вахте в честь столетия со дня рождения великого Ленина» или что-то в этом духе. Так мы что учудили? Стали ее постепенно со-кращать. Сначала убрали «почетной», потом «трудовой». Ничего, сошло. Затем исчезло «великого», «на вахте» и так далее. Когда осталось одно энергичное «В честь!», мы испугались. Но остано-виться уже не могли. Как черт в нас вселился. А ведь дело пахло керосином... Словом, вряд ли кто-то из нас спал в ночь выхода того номера. И что бы вы думали? Никто ничего не заметил! Так всем этот Ильичок остопиздел.
Прошло, наверное, две недели, прежде чем какой-то шибко гра-мотный пенсионер донес. Подняли подшивку – и началось. Таскали в гебуху по очереди. Однако не посадили. Правильно вы сказали – не те времена. А я думаю, не захотели выносить сор из избы. Но редакцию хорошо почистили.
Так кончилась моя газетная карьера. Но знаете, несмотря ни на что, эта работа была хорошей школой. Я научился писать быстро и коротко, просто, точно и образно рассказывать о довольно сложных и неромантических вещах. Кроме того, я насобачился имитировать любой стиль, так как написал тысячи строк за рабочих, служащих, ученых, милиционеров, следователей, партийных бонз и министров. Честно говоря, задерживаться в газете тоже нельзя было, иначе она бы погубила меня, как похоронила Эдика и других подававших на-дежды журналистов. Так что выгнали меня вовремя.
Где-то сейчас наши ребята? Выходит ли еще наш «Доблестный труп»? Или похоронили его в пору гласности?
А ты говоришь, сидеть тихо. В какую нору ни залезешь, советская власть выкопает. Вернее, сам высунешься. Душа ведь свободы просит.
Трое суток шагать,
Трое суток не спать
Ради нескольких строчек в га-зе-е-те.
Если б снова начать, я бы выбрал опять
Бесконечные хлопоты эти...

А БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК?

...Описка стала подпоручиком...
       Юрий Тынянов. Подпоручик Киже


Мальчика видели. Его видели многие, и сегодня, вспоминая эту историю, я думаю: а может, мальчик существовал на самом деле?
Сидели мы как-то в редакции нашей родной газетки «За добле-стный труд!», которую мы называли между собой несколько иначе и о которой я вам уже рассказывал. Номер сдали, я, как самый моло-дой, уже сгонял за бутылкой и нехитрой закусью. Ребята расслаби-лись, запас анекдотов был исчерпан, разговор вяло перетекал от одной темы к другой. После того, как Коля попытался продать нам бородатый анекдот о заснувшем на партсобрании работяге, Саша Айвазов неожиданно хлопнул себя по лбу:
– Братцы, а вот у меня действительно идея. Всем идеям идея! Прославимся, старики! Жидова так разыграем, что до смерти пом-нить будет...
Пока ребята осмысливают и в самом деле неординарную идею Саши, я все же расскажу в двух словах о нашем небольшом коллек-тиве – ведь вы вовсе не обязаны читать другие мои правдивые ис-тории. Газета московских шоферов, в которой я начинал свою жур-налистскую карьеру, хоть и называлась совершенно идиотски, была вовсе не плоха, ибо в ней работали замечательные парни, талант-ливые и острые на язык. Саша Айвазов, обрусевший армянин, вел страничку юмора, славившуюся на всю Москву. Дима Беляков, ве-селый очкарик, изгнанный из института за связь с дочкой какого-то большого начальника, плюнул на карьеру и никого не боялся. Коля Старовойтов, статный викинг, с которым мы раньше вместе работа-ли в гастрольном филиале детского театра и который, собственно, устроил меня в редакцию, имел отдельную квартиру и прирожден-ные способности руководить пролетариатом. Наш ответственный секретарь Эдик Тарасенков, умный и проницательный мужик, был отъявленным антисоветчиком – потому и застрял в многотиражке. Были у нас и другие отличные журналисты. Конечно, портил всю малину наш главный, Жидов, мрачный тупой отставник. Его фами-лия на самом деле была Жидков, и прозвище он получил в награду за большую «любовь» к евреям.
Идею Саши приняли (наверно, под воздействием водки рязан-ского разлива) с большим энтузиазмом. Через неделю Саша улучил момент, когда Жидов пребывал в хорошем настроении, предвку-шая, как завалит на служебный диван нашу жирную, прыщавую машинистку, и поведал ему невероятную историю о том, как он в Ленинской библиотеке (куда пришел готовиться к политинформа-ции) увидел семилетнего мальчика, обложившегося толстенными томами.
– Григорий Андреич, вы не поверите! Сидит клоп такой, еле из-за книг виден, и читает... Я посмотрел, ё-мое, – Гегель, «Фейнманов-ские лекции по физике», Маркс, Ленин, учебник японского языка, словари и еще что-то, я и не понял...
– Ну и че?
– Как что? Вундеркинд! Гений! Наш, советский! И никто о нем по-ка не написал. Мы первыми будем! Это же... Вы понимаете?
– Но ведь тема не наша, да и согласовать надо...
– Пока согласовывать будем, другие перехватят. Упустите – по-том пожалеете. Да за такое открытие награду получить можно, по-вышение.
– А он не еврей часом? Из какой семьи-то? Если не из рабочих, то...
– Что вы, Григорий Андреич! Наш, советский ребенок. Из простой семьи. Беленький такой, настоящий ариец. Октябренок.
– Ты, Айвазов, известный шалопай, я Коле поручу все проверить, и если... то это... подумаем, мля, что с вашим киндером делать. Смотри у меня, ариец!
Спустя еще неделю, в воскресном – увеличенном – номере, на четвертой полосе появилась маленькая заметка «Я хочу стать фи-зиком и космонавтом». Мы, конечно, сочиняли ее все вместе и на-звание хотели дать другое – «Вундеркинд из Кунцева», но Жидов возражал против «вундеркинда» (преклонение перед Западом), а на самом деле, видно, не знал значения этого слова. Мы придумали юному гению биографию, с которой не стыдно было поступать в училище КГБ. Мама – простая уборщица (из крестьян), папа – по-томственный рабочий, передовик производства, коммунист, воспи-танник детского дома. Почему папаша сирота? А мы дедушку уко-кошили в битве под Москвой, а бабушку угробили бомбой – чтобы избежать вопросов типа: «А что они делали до семнадцатого года?»
Петя, как и положено вундеркинду, рано проявил свои необыкно-венные способности. Головку держал еще в утробе матери, загово-рил в три месяца (первое слово: «Ильич»), пошел в полгода. Грамо-те выучился самостоятельно, по газете «Правда», которую ему вслух читал отец. В три года перерешал все задачки из учебника арифметики, принадлежавшего соседу-шестикласснику. Несмотря на все эти чудеса, Петенька рос живым, здоровым мальчиком – лю-бил побегать, пошалить: то кошку обольет керосином, то лестницу мылом натрет, то соседям в компот написает (этого, конечно, в за-метке не было, мы так шутили, придумывая Петину биографию).
Полюбили мы нашего вундеркинда. Теперь все вечера мы напе-ребой предлагали все новые и новые варианты захватывающей истории Пети Иванова. Петя играл в шахматы на уровне кандидата в мастера, он решал труднейшие задачи, доказал теорему Мильма-на – Шварца, собрал транзисторный приемник, писал стихи о пар-тии и комсомоле, обрюхатил семнадцатилетнюю соседку, вылечил гипнозом дворового алкоголика, поймал щуку в два локтя, подби-рался к атомной физике... Кое-что попадало в газету, разумеется, не про соседку и не про алкаша. Строчку про решение Петенькой тео-ремы Мильмана – Шварца Жидов вымарал.
Родители гордились гениальным ребенком. Он и папу с мамой подтягивал до своего уровня. Папашу засадил читать Софокла, для мамы собственноручно собрал электроорган и научил играть на нем «Партия – наш рулевой». В школу Петя пошел сразу в седьмой класс, и все равно на уроках ему было скучно. Тогда он выпросил у директора ключи от кабинетов физики и химии и вечерами стал пропадать там. Домой приходил поздно, в прожжённой кислотами курточке, волосы всклокочены, глаза электрические искры мечут. Дело шло к великим открытиям, но мы пока никак не могли приду-мать, что именно наш гений должен был изобрести.
Тем временем Жидов потребовал фото вундеркинда. Пришлось Юре Гольдину, который увлекался фотографией и снимал иногда передовиков для нашей газеты, сварганить какой-то монтаж из дет-ских фотографий своего дедушки и снимков, сделанных им в свое время для журнала «Библиотекарь». Как ни странно, Юрин дедуш-ка, имевший в своей родословной не менее шести раввинов, выгля-дел таким отъявленным арийцем, что Жидов одобрительно кивнул Сашке:
– Теперь бачу, шо не жиденок в очечках, а наш, русачок.
Постепенно история с Петей стала приобретать совсем уж фан-тастический характер. Становилось все труднее придумывать прав-доподобные сюжеты. Нас тянуло на подвиги. Дима Беляков препод-нес нам рассказ о том, как Петя воскресил Ленина – от смеха мы попáдали под столы. Сашка за очередной бутылкой предложил, чтобы Петя изобрел вечный двигатель. Эдик цыкнул на него, и Ай-вазов сказал прямо:
– Тогда все поймут, что это была шутка, и можно будет покон-чить с Петенькой.
– Жалко.
– Вот Жидов тебе покажет, как шутки шутить.
– Да, ребята, влипли.
Эдик задумался на минуту и вдруг ткнул пальцем в меня:
– Ты занимаешься у нас наукой, вот и придумай что-нибудь при-личное, ну там прибор какой-нибудь школьный, что-то невинное, а мы потом вместе подумаем, как выкрутиться.
Я, как на грех, действительно избрал своей основной темой «на-учно-технический прогресс» – это было интересно и лежало в сто-роне от политики. Теперь мне предстояло спасать коллектив. Окры-ленный доверием, я бросился в библиотеку и погрузился в книги.
Однако события развивались стремительно. Неожиданно «Мос-ковская правда» перепечатала одну из наших заметок о Петиных свершениях. На следующий день другую статейку поместила «Ве-черка». Жидов раздулся от гордости. И пошло-поехало: «Москов-ский комсомолец», «Изобретатель и рационализатор», «Советские профсоюзы», «Знание – сила». «Научный атеизм» потребовал у Гольдина ту самую фотографию дедушки в детстве (получилось, слава Богу, не в фокусе). Газеты и журналы запестрели ударными заголовками: «Семилетний философ», «Платон по имени Петя», «Вундеркинд из Кунцева» (Жидов, наверное, продал). И совсем уж несообразное: «Мальчик из коммунистического завтра».
Мы зеленели от страха. И только Эдик целыми днями мужест-венно отбивал телефонные атаки. Жидов требовал новых и новых подробностей...

Леонид Кузьмич, несмотря на крестьянское происхождение, был по природе «совой». Боже, каких трудов стоили ему ранние встава-ния, пока он не достиг вершин. Теперь он мог подниматься когда хотел, но просыпаться стал, как назло, слишком рано, уснуть уже не мог и чувствовал себя разбитым целый день. По утрам он долго лежал, уставившись в потолок, и старался думать о чем-нибудь приятном. Но в голову лезли всякие гадости: предстоящая операция простаты, интриги соратников, обида на Фиделя, который обещал прислать потрясающую мулатку, но так и не сдержал слово.
Принесли газеты, которые Леонид Кузьмич любил просматри-вать в постели: «Неделя», «Вечерка», «Московская правда»... Пар-тийная пресса подавалась в отдельной сафьяновой папке, но Лео-нид Кузьмич редко ее открывал. Вместо этого он потянулся к «Плей-бою», раскрыл на развороте, долго разглядывал пудовые сиськи, тщательно выбритый лобок. Потом засунул руку под одеяло. М-да, никакого шевеления. Тяжело вздохнув, Леонид Кузьмич отложил вражеский орган и развернул «Московскую правду». Он с удоволь-ствием читал московские газеты, ему нравилось, что столица, судя по разным публикациям, становится все краше. Этот номер он про-читал с особым вниманием и, одевшись и позавтракав, вызвал сек-ретаря:
– Я тут газеты просматривал. Пишут вот о гениальном мальчике. Семилетний клоп, понимаешь, Гегеля щелкает, японский язык изу-чает. Надо бы проверить. Из рабочей семьи вроде. Это поднимет наш престиж. Устроим пресс-конференцию, пригласим иностранных журналистов.
– Слушаюсь, Леонид Кузьмич.
Леонид Кузьмич вспомнил, что недавно произнес речь о чутко-сти, борьбе с бюрократизмом и формализмом, и добавил:
– Ты, это, выясни, может, они нуждаются в чем-нибудь, квартира там... лечение.
– Будет исполнено, Леонид Кузьмич.

Нетрудно догадаться, что было дальше. Спускаясь с небес, при-каз достиг нашей весёленькой газетки. Мы не стали отпираться: пошутили – ну и что? Милая шутка к первому апреля (с непремен-ным разоблачением!). Откуда мы знали, что такую явную чепуху солидные издания примут за чистую монету. «Ой нет, гражданин следователь, не чепуху, не чепуху, просто преувеличение, метафо-ра, ведь известно, что такие случаи бывают, ведь наши советские дети самые-самые...» Однако Жидова хватил инфаркт. Гольдин по-дал заявление по собственному. Впоследствии выяснилось, что он зря перетрухал, ибо ТАМ предпочли с делом этим покончить.
В прямом смысле слова.

Леонид Кузьмич, как и все нормальные люди, ждать долго не любил. Маразмом отнюдь не страдал и помнил все прекрасно. Ко-гда через неделю секретарь ничего не доложил о юном гении, Лео-нид Кузьмич вызвал третьего помощника:
– Вам что было говорено о мальчике? Не считаете это важным делом?
– Извините, Леонид Кузьмич, мы не хотели вас расстраивать...
– Что случилось?
– Петенька шел с лекций, из МГУ и увидел с моста, как дети иг-рают на льду. Сейчас весна, лед непрочен. И один малыш прова-лился. Петя бросился его спасать, ну и...
Бедный Леонид Кузьмич, не знавший, что Москва-река, напич-канная всякой химической дрянью, уже давным-давно не замерзает, тяжело откинулся на спинку кресла:
– Не откачали?
– Петя Иванов погиб геройской смертью.
– Уже похоронили?
– Так точно, Леонид Кузьмич.
– Где?
– Э... Простите, Леонид Кузьмич, я немедленно выясню.
– Болваны. Перезахоронить у кремлевской стены... э, на Ново-девичьем, на главном участке. Поставить памятник. Наградить по-смертно. Родителям – пенсию союзного, нет, республиканского зна-чения.
– Слушаюсь.

Так на Новодевичьем кладбище, рядом с могилами расстрелян-ных комдивов и отравленных наркомов, появилась огромная усы-пальница, увенчанная фигуркой маленького мальчика с лицом юно-го дедушки Юры Гольдина и украшенная эпитафией: «И может соб-ственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать». На граните памятника всегда живые цветы.


К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера